Двадцать два несчастья. Книга 6

- -
- 100%
- +
Поэтому, недолго думая, я взял матрас, подушку и одеяло и перенес все это дело на кухню, благо полы у меня были выдраены до хирургической чистоты (спасибо Танюхе).
Закрыв двери в комнату и на кухню, я облегченно выдохнул: здесь лай было практически не слышно. Подумав, ушанку надевать я все-таки не стал, а то была и такая мысль.
Еще немножко приоткрыл воду в кране. Она капала в умывальник, звонко щелкая, и вот под такой аккомпанемент, вместе с дрожанием холодильника создающий эффект белого шума, я уснул.
***
Вскочил от звонка будильника, хмурый и невыспавшийся, потому что мой отдых длился всего три часа двадцать минут. Система, активно прибавлявшая мне месяцы жизни все последние дни в Морках и Чукше за помощь людям, чистый воздух, долгие прогулки и прочие зарядки и водные процедуры, выписала грозное предупреждение: жизнь не сократилась, но от меня требовалось вернуть организму и мозгу долг и хорошо отоспаться сегодня.
Быстренько умывшись, я поразился тому, что собака так и не заткнулась. Да как ее хозяйка вообще спит при таких воплях? Может, привыкла. Или она в каких-то берушах? К сожалению, ничего с этим сделать нельзя.
Затем, мрачно выпив свой стакан теплой, почти горячей, чуть подсоленной и подкисленной лимонным соком воды, я слегка размялся, оделся и выскочил на улицу.
— Ну ты и засоня, — возмутилась Татьяна, которая уже замерзла, поджидая меня. — Если б знала, что ты такой, я бы тебя лично за ногу из квартиры вытащила. Хорош ты спать! Совсем ленивый в этой своей деревне стал!
— Извини, — покаялся я. — Я сильно опоздал?
— Ну, на двадцать минут, между прочим, — сердито сказала она и зябко поежилась.
— Так а чего ты меня не позвала?
— Да я все надеялась, что ты вот-вот спустишься. Обычно ты пунктуален. Что случилось?
— Ой, даже говорить смешно. Ты представляешь, всю ночь собака соседская лаяла. Не затыкаясь. Ты разве ее не слышишь?
— Так я живу на седьмом этаже. Конечно, я почти не слышу, хотя, когда она начинает прям сильно лаять, и до меня доносится. Но мне терпимо, я же типа в другой комнате, а Степке… ему все равно.
— А другие соседи разве не слышат?
— Ой, слышат они все. И ходили уже, и ругались с ней, и говорили — ни в какую.
— А что это за соседка, почему я ее не знаю? — возмутился я.
— Да наши Ивановы вышли на пенсию и уехали. Короче, купили себе в деревне домик, а квартиру решили сдавать. Как-никак капитальная прибавка к пенсии. И вот поселили сюда какую-то дурочку, а у нее три собаки, и вот одна такая уродская, — возмутилась Танюха. — И ничего, главное, ей не докажешь.
— А как же закон о тишине? — сказал я.
— Закон о тишине? Так мы спрашивали участкового, но там в законе отдельной позиции о лае собак нету, — развела руками Танюха. — Поэтому ничего с ними не сделаешь. А если там, например, пнуть эту собаку, то скорее хозяин тебя засудит за жестокое обращение с животными.
— Да уж, — вздохнул я.
Мы пробежались с Танюхой по парку и вернулись домой.
— Так ты зайдешь сегодня за нами вечером? — сказала она.
— Не за вами, а за Степкой, — ответил я. — Это мужской вопрос, и мы с ним сходим вдвоем.
Танюха хихикнула, явно довольная, что ей не придется идти и смотреть на все это.
А я вернулся к себе. Времени до похода к Серегиным родителям оставалось еще достаточно, можно было даже вздремнуть, но гадская собачка не затыкалась.
Я вышел в подъезд и позвонил к соседке Алле Викторовне. Она, разумеется, уже не спала и открыла дверь буквально сразу.
— О, Сережа, — улыбнулась она. — Как дела? Давно тебя не видно. Заходи, что-то случилось?
— Да нет, я буквально на минуточку, — сказал я, переступив порог. — Все хорошо. Работаю сейчас в Морках. Это райцентр в Марий Эл.
— А что так? Почему там? — охнула она и огорченно всплеснула руками.
— Да мне нужно для поступления в аспирантуру характеристику из деревенской больницы, — не стал вдаваться в подробности я. — Поэтому пока решил там поработать.
— В науку подался? — уважительно улыбнулась Алла Викторовна.
— Ну да, у меня склонность всегда была. И меня берут, вот только надо характеристику, — вздохнул я. — Но я не поэтому к вам зашел, Алла Викторовна. Посоветоваться хочу.
— Говори, — сказала она.
— Что у нас происходит в подъезде?
— А что? — сказала она. — Ну, там Альфия эта немножко чудит, вазоны везде порасставляла, а так-то все нормально. Да и с вазонами этими нормально. Наоборот, ухоженный подъезд стал, она сама все здесь моет. Раньше женщина приходила какая-то, убиралась, но она плохо оттирала, да и раз в месяц. А Альфия почти каждые три дня моет, так что мы все очень даже довольны. Она за это ни денег не просит, ничего. Говорит, миссия у нее такая. Ну, старушка на пенсии, делать нечего. Я вот в библиотеку хожу и на кружок вязания для пенсионеров, а она, видимо, не хочет ничем таким заниматься, вот и развлекается, — пожала плечами Алла Викторовна.
— Нет, нет, я не по этому поводу, — сказал я. — Собака здесь живет. Всю ночь лает.
— Ой, какой это кошмар! — начала жаловаться Алла Викторовна. — Это Маргарита, как поселилась там, так она с этой собакой уже весь подъезд замучила. Мы и к участковому ходили, и жалобу писали, и Ивановым звонили.
— А они что?
— А ничего! Она им исправно деньги платит, пьянки не устраивает. А то, что собака лает, так у нас законов нет таких, которые запрещают домашних животных. Собака маленькая, не бойцовской породы, не кусается. Ну, как бы ничего сделать нельзя, а спать нам не дает — это да, — вздохнула она. — Я так мучилась сперва, а потом перешла спать в другую комнату. Поменяла зал и спальню местами. И сейчас там, где была спальня и где слышно собаку, не живу, а сплю в той комнате, где покойный муж обитал. Вот приходится так. Там, конечно, комната очень неудобная, но зато хоть спокойно, — вздохнула она.
— И что вы делать будете? Я-то через два дня уеду в Морки, там нормально, а вы что, терпеть собираетесь?
— Ой, даже не знаю, Сережа. — Она посмотрела на меня с надеждой. — Может, ты что-то придумаешь? Ты же умный!
Я вышел от нее в полной растерянности.
И вот что я придумаю?
Зашел к себе и начал готовить завтрак, но тут позвонил отец Сергея.
— Ну что, сынок, ты приехал?
— Да, я еще вчера приехал, — сказал я, подавив зевок. — Просто был очень сильно уставшим с дороги, сам понимаешь, поэтому не звонил. Сразу спать лег. Скоро приеду к вам.
— Хорошо, будем ждать, а то мама тут волнуется.
— Да, скажи ей, что ничего страшного, пусть не переживает. Кроме того, там с ней буду я — ничего ей ужасного не сделают.
— Ой, а давай ты сам ей это скажешь? Я трубку сейчас дам.
— Ну давай, — вздохнул я.
И следующие двадцать минут я уговаривал Веру Андреевну, что ничего страшного нет. В конце концов как-то убедить ее удалось. Я даже припугнул, сказав, что, раз она так боится, мы не пойдем ни на какую операцию. Пусть она ослепнет, я ей куплю белую тросточку, и она так будет ходить.
Только тогда она понуро сдалась, и я завершил разговор.
Как раз вскипел чайник, и я позавтракал остатками Танюхиных жульенов.
Но вопрос с собакой, которая все продолжала надрываться за стенкой, надо было решить.
А как?
Все вот эти собачьи отпугиватели — они через стенку не действуют, потому что ультразвук через бетон не проходит. А больше вариантов нет. Не буду же я ей яд сыпать — не живодер ведь. Поговорить с этой женщиной тоже не получилось.
И вот как быть?
И тут меня осенило.
Я поднялся на этаж выше и позвонил в квартиру Брыжжака. Открыла дверь Альфия Ильясовна. При виде меня она обрадовалась и вся прямо расцвела улыбкой.
— Заходите, заходите, — засуетилась она.
Я зашел и спросил строгим голосом:
— Ну как тут?
— Все исполняю, — отрапортовала она. — Вазоны по всему подъезду расставила, мою, убираю, в квартире тоже все чищу. Все с крестным знамением, все как положено. Бесы сюда не пройдут.
— Плохо ты охраняешь, — укоризненно сказал я. — Бес один таки поселился.
— Какой бес? — перепугалась она. — Я здесь все слежу, все чисто и хорошо.
— А вон в той квартире, в тридцать второй.
— А что там?
— Да собака эта, ты же слышишь — лает. Всю ночь лает. Бесы ее одолевают.
— Ой, да, лает, тварь такая! Я даже с Эдиком поменялась комнатами — он-то с работы приходит уставший, ему все равно, и сам храпит, так что ужас. А я спать из-за лая никак не могла. А когда поменялась, то хоть спать начала, только двери приходится закрывать, душно от этого, а ничего не поделаешь, зато хоть потише, — начала жаловаться она.
— Так вот, в эту собаку вселился бес. И твоя задача — от нее избавиться. Только не убивай. А лучше подумай, как бы эту соседку из нашего подъезда спровадить, — сказал я.
— Сделаю! — клятвенно пообещала она.
А я со спокойной душой, веря, что она уж точно теперь не даст спокойствия этой соседке, переоделся и пошел к родителям Сереги.
Потому что нам уже пора было идти на операцию.
Глава 4
Отцовская «семерка» завелась с третьей попытки, и это еще было удачей. Николай Семенович крутанул ключ, выждал, пока двигатель перестанет чихать, и только тогда тронулся, выворачивая из двора на улицу.
Я сидел сзади, рядом с Верой Андреевной. Она судорожно прижимала к себе сумку обеими руками, словно та могла куда-то деться, и не отрываясь смотрела в окно. А там было серое небо, дождь и лужи под колесами. Чудо советского автопрома подпрыгивало на каждой выбоине, печка гнала то холодный воздух, то обжигающий, а стекла запотевали быстрее, чем Николай Семенович успевал их протирать.
На светофоре у перекрестка он притормозил, и я увидел, как молодая женщина с коляской пытается перебраться через бордюр. Лужи были глубокими, грязи полно, коляска буксовала, а женщина дергала ее рывками, рискуя опрокинуть.
— Пап, постой секунду.
Я выскочил из машины, подхватил переднюю ось коляски и перекатил через бордюр. Женщина даже не успела ничего сказать — только благодарно кивнула, прижимая к себе край капюшона. Я кивнул в ответ и вернулся в машину, отряхиваясь от воды на одежде.
— Что там? — спросила Вера Андреевна.
— Ничего. Коляска застряла.
Николай Семенович посмотрел на меня внимательным взглядом, но никак не прокомментировал, и мы поехали дальше. Серегин отец молчал, сосредоточившись на дороге, хотя я видел, как он то и дело поглядывает в зеркало заднего вида — не на машины позади, а на Веру Андреевну, которая была готова вот-вот рухнуть в обморок. Но переживать ей было не о чем, ведь катаракта, то есть помутнение хрусталика, штука, которая рано или поздно случается почти с каждым, кто дожил до шестидесяти, и при этом почему-то пугает людей так, будто им собираются вынуть глаз целиком или вонзить этот лазер прямо в мозг.
Я понимал этот страх, хотя и не разделял его, ведь насмотрелся на операции куда серьезнее, чем замена помутневшей линзы на искусственную. Но для Веры Андреевны это было событием масштаба стихийного бедствия.
— Мам, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал буднично, — ты же понимаешь, что это одна из самых отработанных операций в мире? Факоэмульсификация делается уже лет сорок, технология отшлифована до блеска.
— Фако… что?
— Ультразвуком дробят старый хрусталик и вставляют новый. Разрез два миллиметра, швы не нужны, а через полчаса ты уже сидишь в кресле и пьешь чай.
Вера Андреевна недоверчиво покосилась на меня.
— А больно?
— Тебя прокапают каплями с анестетиком. Ты будешь все видеть, но размыто, как сквозь воду, и чувствовать только легкое давление. Никакой боли. Вообще.
Николай Семенович крякнул, не отрывая взгляда от дороги:
— Сынок, ты как будто сам глаза оперировал.
— Пап, да там делов-то, — отозвался я и немного слукавил: — Это самая простая операция в мире, может, даже проще, чем зуб удалить.
Клинику, к счастью, родители выбрали хорошую. Видимо, настолько мать Сереги переживала, что решили не экономить.
Внутри было тепло, светло, чисто и очень уютно. Огромный контраст с больницей в Морках, к сожалению. Даже за стойкой ресепшена стояла симпатичная улыбчивая девушка в форменной блузке, за спиной которой мерцал аквариум с яркими рыбками и статусно зеленела пальма в кадушке.
Вера Андреевна инстинктивно прижала сумку крепче, а Николай Семенович настороженно огляделся, будто ждал подвоха от этого слишком уж чистого и дорогого места. Я прямо уловил логическую цепочку в его голове: слишком хорошо, значит, слишком дорого, значит, не по карману и мы здесь вообще лишние, не наш это уровень, сейчас на нас накричат и прогонят.
Я молча сжал его локоть, мол, все пучком, батя, и, широко улыбаясь, подошел к ресепшену.
— Доброе утро, — сказала девушка за стойкой. — На операцию? Фамилия?
— Епиходова, — ответил я. — Вера Андреевна. Десять утра, катаракта, правый глаз.
Девушка застучала по клавиатуре.
— Все верно. Паспорт, договор, результаты обследования, пожалуйста.
Я выложил папку на стойку, мысленно перепроверив содержимое, дома у родителей я лично просмотрел все бумаги: анализы, заключение офтальмолога, ЭКГ, справку от терапевта.
Вера Андреевна достала паспорт медленно, будто нехотя, и пальцы у нее сильно дрожали. Николай Семенович стоял рядом, заложив руки за спину, и почему-то крайне неодобрительно смотрел на администратора.
— Аллергии на лекарственные препараты нет? — спросила девушка.
— Нет, — ответила Серегина мать.
— Давление?
— Бывает повышенное, сто сорок на девяносто иногда.
— Сахарный диабет?
— Нет.
— Контактные линзы носите?
— Очки только.
Девушка кивнула, поставила галочки в какой-то форме и распечатала несколько листов.
— Здесь и здесь подпишите, пожалуйста. Согласие на операцию, согласие на анестезию, информированное согласие о возможных рисках.
Вера Андреевна взяла ручку и замерла, с подозрением глядя на текст мелким шрифтом.
— Что тут написано? — спросила она тихо.
Я наклонился к ее уху:
— Стандартные формулировки, мам. Что ты ознакомлена с процедурой и согласна. Ничего страшного.
Она подписала все три листа, и рука дрогнула только на последней странице.
Девушка выдала бахилы и указала на диваны в зоне ожидания:
— Присаживайтесь. Вас пригласят.
Диваны были мягкие, обтянутые чем-то, похожим на замшу, но сидеть на них было неудобно. Нет, не потому что они были плохо сделаны, а потому, что, когда ждешь чего-то, ерзаешь даже на самой комфортной мебели.
Вера Андреевна села, сложив руки на коленях, а Николай Семенович устроился рядом — ближе, чем обычно, не обнимая, но и не отодвигаясь. Я занял место напротив, чтобы видеть их обоих.
— Ну что, мам, скоро уже, — сказал я успокаивающим голосом.
— Да, да. — Она кивнула, но смотрела мимо меня, куда-то в сторону коридора, откуда должны были позвать. — Скоро.
Николай Семенович потер ладони. Казалось, он переживает больше матери.
— Воды хочешь? — спросил он Веру Андреевну.
— Нет.
— Может, чаю?
— Нельзя же перед операцией.
— А, точно.
Он замолчал, но через секунду спросил снова:
— Капли взяла?
— Взяла.
— Паспорт на месте?
— На месте, Коля. Ты уже спрашивал.
Я смотрел на них и думал о том, как странно устроена человеческая психика. Катаракта — это рутина: миллионы операций в год по всему миру, осложнения редки, результаты предсказуемы, а технология доведена до совершенства. Но для человека, который лежит на столе, никакая статистика не работает — есть только он, его глаз и чужие руки с инструментами.
Вера Андреевна не знала — и слава богу, — что на самом деле происходит при факоэмульсификации. Что хирург делает микроразрез в роговице, вводит через него тонкий наконечник ультразвукового аппарата и буквально разбивает помутневший хрусталик в кашицу. Что эту кашицу отсасывают вакуумом, а на место удаленного хрусталика вводят свернутую в трубочку искусственную линзу, которая сама разворачивается внутри глаза и занимает нужное положение. Что все это происходит при полном сознании пациента, который видит яркий свет и цветные пятна, но не может разглядеть инструменты.
Знала бы — возможно, не боялась бы. А может, наоборот, боялась бы еще больше. Тут не угадаешь.
Прошло десять минут, потом пятнадцать. Вера Андреевна перебирала пальцами край сумки, Николай Семенович смотрел то на дверь, то в пол, а я спокойно изучал последние новости в мире науки и медицины.
Еще через пять минут открылась дверь в коридор, и оттуда вышла медсестра в зеленом хирургическом костюме.
— Епиходова Вера Андреевна?
Серегина мать вздрогнула и встала — резко, будто ее подбросило.
— Я.
— Пройдемте, пожалуйста.
Мы с Николаем Семеновичем тоже поднялись и переглянулись.
— Сопровождающие остаются здесь, — сказала медсестра мягко, но твердо. — Пациент проходит один.
Вера Андреевна обернулась. В ее глазах было то, что я видел у десятков пациентов перед операциями: смесь страха, смирения и облегчения, что наконец-то скоро все закончится.
— Все будет хорошо, мам, — сказал я. — Через полчаса увидимся.
Она кивнула, а Николай Семенович шагнул к ней и коснулся плеча.
— Потерпи, Верочка, — сказал он. — Это быстро.
Вера Андреевна улыбнулась — криво, неуверенно, губы ее дрожали — и пошла за медсестрой. Дверь за ними закрылась, и мы с отцом остались вдвоем в зоне ожидания.
Николай Семенович сел обратно на диван, я — рядом с ним, и несколько минут мы провели в тишине.
Мимо прошла пара: мужчина лет сорока вел женщину с повязкой на глазу, она улыбалась, а он придерживал ее под локоть. Я проводил их взглядом и подумал: через полчаса мы будем выглядеть так же.
— Долго они там возятся, — нервно сказал Николай Семенович минут через пять. — Ты говорил, быстро будет.
— Но это правда быстро, пап. Двадцать минут сама операция, плюс подготовка.
Он кивнул, но по лицу было видно, что не верит. Для него любое время без супруги — вечность, это я уже понял. Всю жизнь вместе, и это, конечно, кольнуло мне сердце. Хотел бы и я так с Беллой. До самой смерти вместе чтобы… А ведь скоро мне ехать в Москву на годовщину ее смерти.
Взгрустнулось, и, чтобы отвлечься, я достал телефон и открыл было браузер, но тут же закрыл — читать не хотелось, думать тоже, хотелось только одного: чтобы открылась дверь и вышла медсестра со словами «все прошло успешно».
— Сынок, — сказал вдруг Николай Семенович.
— Да?
— Ты хорошо сделал, что приехал.
Я посмотрел на него, но он отвернулся, избегая моего взгляда.
— Мать места себе не находила, а тут ты позвонил, сказал — приеду, отвезу. Она сразу успокоилась.
— Да что там, пап. Нормально.
— Нормально. — Он хмыкнул. — Раньше ты бы и не приехал, просто сказал бы, мол, сами справитесь.
Я промолчал, потому что он был прав. Прошлый Серега не приехал бы, играл бы в карты в притоне Михалыча или гужбанил с Костяном и его веселыми девочками, отмахиваясь от родительских звонков. А если бы даже приехал, то с похмелья, злой, раздраженный, и Вера Андреевна нервничала бы еще больше.
— Я изменился, пап, — сказал я. — Повзрослел наконец-то, наверное.
— Вижу. — Он помолчал, а потом добавил совсем тихо: — Спасибо.
Я не нашелся, что ответить, и просто кивнул.
Прошло еще десять минут, прежде чем дверь вдруг открылась и вышла та же медсестра.
— Родственники Епиходовой?
Мы оба вскочили.
— Операция прошла успешно. Пациентка сейчас в комнате восстановления, отдыхает. Минут через двадцать сможете ее забрать.
Николай Семенович выдохнул так, будто держал воздух все это время, и я почувствовал, как отпускает напряжение в плечах, которого даже не замечал.
— Спасибо, — сказал я.
Медсестра кивнула и ушла.
Мы снова сели, но теперь было легче: диван стал мягче, свет теплее, даже рыбки в аквариуме, казалось, начали плавать довольно-таки бодренько.
— Ну вот, — сказал Николай Семенович. — А ты говорил — быстро.
— Так и было быстро, пап. Сорок минут.
— Сорок минут, надо же. — Он покачал головой. — Как целый день.
Я не стал спорить. Для него — да, целый день.
Вскоре нас пустили в комнату восстановления к матери. Вера Андреевна сидела в кресле, откинувшись на спинку: на правом глазу прозрачный пластиковый щиток, закрепленный пластырем, лицо бледное. Улыбалась осторожно, одним уголком рта, будто боялась, что, если улыбнется шире, что-то сдвинется.
— Ну вот, — сказала она чуть растерянно. — Жива.
Голос был тоньше и слабее, чем обычно.
— Как ты, мам?
— Нормально. Свет яркий очень, и голова кружится немного.
— Это пройдет. Тебе капали «Мидриатик», зрачок расширен, поэтому все такое яркое.
Она посмотрела на меня здоровым глазом — левым, который тоже уже видел неважно, но все же лучше, чем правый до операции.
Николай Семенович, который зашел после меня, сразу шагнул к Вере Андреевне, наклонился и взял ее руку.
— Ну что, мать? Живая?
— Живая, Коля.
Он кивнул, ничего больше не сказал, но и руку ее не отпустил.
Медсестра дала мне лист с рекомендациями. Я пробежал глазами: капли три раза в день, антибактериальные и противовоспалительные, не тереть глаз, не наклоняться вниз головой, не поднимать тяжести, спать на левом боку или на спине, а на следующий день — контрольный осмотр. Я сфотографировал лист на телефон на всякий случай, вдруг родители потеряют.
В соседнем кресле сидела пожилая женщина, тоже с прозрачным щитком на глазу, а рядом с ней — муж, сухонький старичок в вязаном свитере. Он держал ее за руку и что-то тихо говорил, а она улыбалась, кивая.
Старичок заметил меня и вдруг обратился:
— Молодой человек, простите. Не сфотографируете нас?
Он протянул мне телефон.
— Конечно.
— Первое фото с новыми глазами, — пояснил он, усаживаясь рядом с женой, и похвастался: — Пятьдесят два года вместе!
Я показал ему большой палец, улыбнулся и навел камеру. Они сидели, прижавшись друг к другу: она с повязкой, он с морщинами и добрыми глазами. Оба улыбались.
Щелкнув, проверил снимок: получилось хорошо.
— Спасибо, сынок, — сказал старичок, забирая телефон. — Дай бог и тебе так же.
Я кивнул и отвернулся, чувствуя, как что-то снова сжалось в груди. Вот она причина, почему я за все это время в новом теле так толком ни с кем и не сблизился! Уж больно планка высоко задрана.
Тем временем мать Сереги окончательно воспряла и спросила:
— Можно одеваться?
— Да, сейчас поможем, — ответила медсестра.
У стойки ресепшена я расплатился, хотя отец настаивал, что они разберутся сами. Пока я ждал чек, Николай Семенович стоял рядом с Верой Андреевной, придерживая ее под локоть, а она говорила, что может идти сама.
— Чек сохраните, — сказала администратор. — На контрольный осмотр запись автоматическая, вам придет сообщение. И плюс потом можно будет оформить налоговый вычет.
Я кивнул и убрал чек в папку. Вера Андреевна медленно надела куртку, а Николай Семенович, который суетился вокруг, застегнул ей молнию.
Двери клиники раздвинулись, и в лицо ударил влажный холод. С неба сыпалась противная морось, асфальт блестел от влаги, а редкие прохожие прятались в капюшоны.
Вера Андреевна прищурилась здоровым глазом — правый был закрыт щитком, и мир для нее сейчас был перекошенным, плоским, неудобным.
— Осторожно, мам. Скользко.
Я взял ее под локоть с одной стороны, Николай Семенович — с другой, и мы повели ее к машине медленно, будто по льду, хотя там был просто мокрый асфальт.
Отцовская «семерка» завелась с первой попытки — видимо, еще не успела остыть.
Я помог Вере Андреевне устроиться сзади, пристегнул ремень так, чтобы не давил на шею, и сел рядом. Николай Семенович занял водительское место, включил печку на максимум, и вскоре в салоне стало душно, но никто не жаловался. Казань, город, который становился мне все ближе, тек за стеклом.
Вера Андреевна молчала первые минуты, прислушиваясь к себе, а потом сказала:
— Как будто песок в глазу.
— Это нормально, мам. Роговица раздражена после вмешательства, пройдет за пару дней.
— А видеть когда буду?
— Уже сегодня начнешь замечать разницу. Полностью стабилизируется за две–три недели, но первые дни будет ощущение, что все слишком яркое, контрастное. Мозг постепенно привыкнет.
Николай Семенович вел аккуратно, объезжая выбоины и плавно тормозя. Обычно он ругался на пробки и подрезающих, но сейчас молчал, сосредоточившись на дороге.
— Сереж, — сказала Вера Андреевна вдруг. — А почему я раньше ждала, мучилась? Врачи говорили — рано еще, пусть созреет.
— Мам, это устаревший подход, — вздохнул я. — Лет тридцать назад действительно ждали, пока катаракта «созреет», потому что техника была другая. Тогда хрусталик удаляли целиком, через большой разрез, и чем плотнее он становился, тем проще было его извлечь.








