Добро пожаловать замуж

— Ты пришла, — сказал голос.

Голос был... неправильный. Слишком глубокий, слишком старый, как будто говорила сама земля. И в то же время в нём было что-то человеческое. Что-то, что когда-то было человеком. Что-то, что помнило, каково это — быть живым. Эмили почувствовала, как этот голос вибрирует где-то в костях — не в ушах, а глубже.

— Ты... Джонатан? — спросила Эмили. Голос дрожал, но она держалась. Она была врачом. Она умела держаться.

Тень шевельнулась. Что-то выдвинулось из неё — рука. Длинная, слишком длинная, с пальцами, которые были суставами, а не пальцами. Рука протянулась к ней, но не коснулась. Остановилась в воздухе, как будто наткнулась на невидимую стену.

— Я ждал тебя, — сказал голос. — Долго ждал. Ты похожа на неё. На Сару. Первую.

— На кого?

— На Сару. Мою жену. Первую. Она была... она была прекрасна. И она предала меня. Все они предают. Но ты... ты не предашь. Ты — избранная. Ты — последняя.

— Последняя?

Тень засмеялась. Звук был как скрежет камня по камню. Эмили вздрогнула.

— Да. Последняя невеста. После тебя — свобода. Для меня. И для тебя. Мы будем вместе. Навсегда. В мире, где нет смерти. Где нет боли. Где только мы.

Эмили отступила на шаг. Рука втянулась обратно в тень.

— А если я не хочу?

— Тогда ты умрёшь, — просто сказал голос. — И станешь тенью. Как я. И будешь ждать. Двести лет. Или больше. Пока не найдётся другая. Но другой не будет. Ты — последняя из рода. Я знаю. Я чувствую.

— У меня есть кузина...

— Она не из рода. Она — дочь другой ветви. Не Торн по крови. Только ты. Только твоя кровь. Твоя бабушка знала. Она выбрала тебя. Она готовила тебя. Всю жизнь.

Эмили вспомнила бабушку. Как она приезжала каждое лето, как рассказывала истории — странные, тёмные истории о женщинах, которые выходили замуж за тени, о мужчинах, которые продали души, о детях, которые рождались с глазами, которые видели слишком много. Эмили думала, что это просто сказки. Просто фольклор. Просто бабушка немного... странная. Она любила эти истории. Они были тёплыми, уютными, как старое одеяло. Бабушка рассказывала их шёпотом, при свечах, и Эмили засыпала под них, чувствуя себя в безопасности. Теперь она поняла. Это были не сказки. Это были предупреждения. И бабушка рассказывала их не для того, чтобы развлечь. А для того, чтобы подготовить.

— Что случилось с Сарой? — спросила она. — С первой женой?

Тень молчала долго. Так долго, что Эмили начала думать, что он не ответит. Свечи потрескивали. Тени танцевали. Где-то капала вода — мерно, как часы.

— Она отказалась, — сказал наконец голос. — В последний момент. Перед алтарём. Она сказала «нет». И я... я не смог принять это. Я проклял её. И себя. И весь наш род. Я не хотел быть один. Я хотел, чтобы она осталась. Навсегда. И она осталась. Как тень. Как я. Но она... она не простила меня. Никогда.

— И все остальные? Двадцать лет? Двадцать лет с тобой?

— Они соглашались, — сказал голос. — Они выходили за меня. Они были моими жёнами. Двадцать лет — это срок. Потом они умирали. И я ждал. Снова и снова. Но теперь... теперь всё закончится. Ты — последняя. Ты освободишь меня.

Эмили смотрела в темноту. В эти бледные глаза. И чувствовала... что-то. Не страх. Не отвращение. Что-то другое. Печаль. Глубокую, древнюю печаль. Как будто она смотрела в зеркало и видела себя — одинокую, потерянную, ждущую. Она думала о своей жизни в Бостоне. О пустой квартире. О ночах, когда она просыпалась от собственного сердцебиения. О том, как иногда, в толпе, она чувствовала себя абсолютно, безнадёжно одной. Может быть, это и было то, что связывало её с ним. Может быть, она тоже была тенью. Просто ещё живой.

— Мне нужно подумать, — сказала она.

— Думай, — сказал голос. — У тебя есть время. До полнолуния. Три дня. Потом — обряд. Или — смерть. Выбирай.

Тень отступила в угол. Глаза погасли. И комната вдруг стала просто комнатой — холодной, пустой, с алтарём и свечами. Эмили постояла ещё мгновение, глядя в темноту, где только что были глаза. Потом повернулась и пошла к двери.

Когда она вышла в коридор, Лили ждала её там, бледная как мел.

— Ты жива, — прошептала она. — Слава Богу.

— Да, — сказала Эмили. — Жива. Пока.

Они поднялись по лестнице. Вернулись в комнату Эмили. Лили ушла — ей нужно было вернуться к сёстрам, чтобы не вызвать подозрений. Эмили осталась одна.

Она сидела на кровати, глядя в стену. В голове был хаос. Она думала о бабушке. О Саре. О Джонатане. О женщинах, которые были его жёнами. Двадцать лет. Каждые двадцать лет. Целое столетие жертв. Она пыталась представить себе бабушку — молодую, счастливую, — стоящую перед этим алтарём. Пыталась представить, что она чувствовала. Страх? Отчаяние? Или что-то другое — смирение, может быть, даже любопытство? Бабушка никогда не говорила об этом. Ни слова. Всю жизнь — ни слова.

Она думала о том, что видела. Тень. Глаза. Голос. Она думала о том, что он сказал. «Ты — последняя. Ты освободишь меня». Она думала о том, что будет, если она согласится. Двадцать лет в этом доме. С ним. В темноте. А потом — смерть. Или хуже.

Она думала о том, что будет, если она откажется. Смерть. Или хуже. Тень. Навсегда.

Она не спала. Всю ночь. Она лежала в постели, глядя в потолок, и слушала, как дом дышит. Скрипы, стоны, шёпот в стенах. Иногда ей казалось, что она слышит голос бабушки — где-то далеко, за стеной, за гранью. «Добро пожаловать замуж, дорогая. Ты узнаешь. Ты поймёшь.» Она ворочалась. Одеяло было тяжёлым, как мокрое. Подушка пахла пылью и лавандой — бабушкиным запахом. Эмили прижала её к лицу и дышала, дышала, дышала, пока не начала задыхаться.

Утром пришла Агата. Она принесла завтрак — чай и тосты, — но Эмили помнила предупреждение Лили. Она не притронулась к еде. Чай остыл в чашке, покрываясь тонкой плёнкой. Тосты засохли. Эмили смотрела на них и думала о том, сколько женщин до неё сидели на этой кровати и смотрели на точно такой же завтрак.

— Ты виделась с ним, — сказала Агата. Это не было вопросом.

— Да.

— И что ты думаешь?

Эмили посмотрела на неё. Агата стояла у окна, глядя на дождь. Её лицо было спокойным, но в глазах было что-то — тревога? Надежда? Она выглядела старше, чем вчера. Как будто ночь что-то забрала у неё.

— Я думаю, что это безумие, — сказала Эмили. — Я думаю, что вы все сумасшедшие. Я думаю, что мне нужно уехать отсюда, пока я не потеряла рассудок.

Агата кивнула.

— Ты можешь уехать. Дверь не заперта. Машина на месте. Никто тебя не держит.

Эмили встала.

— Правда?

— Правда. Но ты не уедешь.

— Почему?

Агата повернулась к ней. Улыбнулась — грустно, понимающе.

— Потому что ты уже чувствуешь это. Связь. Ты видела его. Ты говорила с ним. И теперь он внутри тебя. Как был внутри твоей бабушки. Как был внутри всех нас. Ты можешь уехать. Но он поедет с тобой. В твоей крови. В твоих снах. В твоём сердце. И через три дня... — она развела руками. — Ты вернёшься. Или умрёшь.

Эмили хотела возразить. Хотела сказать, что это чушь, что это средневековое суеверие, что она врач, что она знает, как работает мир. Но слова застряли в горле. Потому что она чувствовала это. Связь. Как будто что-то тянуло её вниз, к подвалу, к тёмной комнате, к бледным глазам. Как будто часть её уже была там. Она вспомнила, как стояла перед дверью, как толкнула её, как шла по коридору. Она не хотела идти. Но шла. Что-то вело её. И это что-то было не страхом. Это было... притяжение.

— Что будет, если я соглашусь? — спросила она тихо.

Агата подошла к ней. Взяла её руки в свои. Руки были холодными, но не неприятными. Как камень, нагретый солнцем.

— Ты станешь его женой, — сказала она. — На двадцать лет. Ты будешь жить здесь. В этом доме. Ты будешь... заботиться о нём. Он не может выходить наружу. Он привязан к этому месту. Но ты будешь с ним. И он будет с тобой. И через двадцать лет... ты умрёшь. И освободишься. И он освободится.

— Освободится?

— Да. После последней невесты он обретёт покой. Уйдёт. Туда, куда должен был уйти двести лет назад. А ты... ты тоже уйдёшь. Но не как тень. Как свободная душа. Он обещал.

— Он обещал, — повторила Эмили. — И ты веришь ему?

Агата молчала. Долго. Дождь стучал по стеклу. Свечи потрескивали. Где-то в доме скрипнула половица — как будто кто-то прошёл. Агата посмотрела на дверь. Потом снова на Эмили.

— Я верила, — сказала она наконец. — Когда была молодой. Когда была невестой. Как ты. Я верила всему, что он говорил. А потом... потом я увидела, что случилось с его жёнами. С теми, кто согласился. Они не умирали peacefully. Они угасали. Медленно. Год за годом. Они становились... тенями. Ещё при жизни. И когда они умирали... они не уходили. Они оставались. Здесь. В стенах. В подвале. С ним.

Эмили почувствовала, как волосы на руках встают дыбом. Она медленно высвободила руки из рук Агаты.

— Они здесь? Прямо сейчас?

Агата кивнула.

— Они везде. В этом доме. В каждой комнате. В каждом зеркале. Они смотрят. Они ждут. Они хотят, чтобы ты согласилась. Потому что тогда... тогда они смогут уйти. Все они. Вместе с ним.

— Тогда почему ты не сказала мне сразу? Зачем весь этот... спектакль?

Агата улыбнулась. Улыбка была печальной.

— Потому что так надо. Традиция. Ты должна была приехать сама. Увидеть сама. Решить сама. Иначе обряд не сработает. Иначе... — она замолчала.

— Иначе что?

— Иначе он разгневается. И тогда... тогда будет хуже. Для всех.

Эмили закрыла глаза. В голове был хаос. Она думала о бабушке. О том, как та улыбалась. О том, как говорила «Добро пожаловать замуж». О том, как в её глазах было что-то — что-то, что Эмили тогда не поняла. Теперь она поняла. Это был страх. И любовь. И надежда. Надежда, что внучка сможет сделать то, что не смогла она. Или — что сможет. Что выберет правильно. Что бы это ни значило.

— Три дня, — сказала Эмили.

— Три дня, — подтвердила Агата. — Потом полнолуние. Потом обряд.

Она повернулась и вышла. Дверь закрылась за ней беззвучно — как будто дом проглотил её.

Эмили осталась одна. С домом. С тенями. С голосом в голове, который шептал её имя. Она слышала его — тихо, на грани слуха. «Эмили. Эмили. Эмили». Она не знала, был ли это голос Джонатана, или бабушки, или её собственный.

Она подошла к окну. Дождь прекратился, но небо было затянуто тучами. Луна — почти полная — проглядывала сквозь них, как бледный глаз. Она смотрела на Эмили. И Эмили смотрела на неё. Она думала о том, что луна тоже застряла между — между светом и тьмой, между землёй и небом. Как Джонатан. Как бабушка. Как она сама.

«Три дня», — подумала она. «Три дня до конца. Или до начала».

Она не знала, что выберет. Но она знала, что выбор будет. И что он изменит всё.

т двери к кровати. От кровати к окну. Половицы скрипели под ногами — каждая по-своему, каждая со своим голосом. Эмили начала различать эти голоса. Эта — стонет. Эта — вздыхает. Эта — молчит, но прогибается так, что кажется, будто вот-вот провалишься. Она смотрела на портреты на стенах. На мужчин с холодными глазами. На женщин с печальными улыбками. Она смотрела на Сару — на ту, которая была первой. На ту, которая отказалась. На ту, которая стала тенью.

Сара смотрела на неё. С портрета. Из прошлого. Из смерти. Она смотрела на Эмили так, как будто знала что-то. Как будто хотела что-то сказать. Но не могла. Не здесь. Не сейчас. Её глаза были цвета мёда — тёплые, живые, — и это было странно. На всех остальных портретах глаза были тусклыми, нарисованными. А у Сары они смотрели. По-настоящему смотрели.

Эмили подошла к портрету. Коснулась пальцами холста. Холст был холодным. Ледяным. Как будто за ним была не стена, а что-то другое. Что-то тёмное. Что-то бесконечное. Она отдёрнула руку, но холод остался на кончиках пальцев — как ожог наоборот.

— Что ты хочешь мне сказать? — прошептала Эмили. — Что мне делать?

Портрет молчал. Но Эмили почувствовала — что-то изменилось. Что-то в комнате. Что-то в воздухе. Как будто кто-то вошёл. Кто-то, кого она не видела. Кто-то, кто стоял за её спиной. Воздух стал плотнее, тяжелее. Он давил на плечи, на затылок. Эмили чувствовала чьё-то присутствие — не взглядом, не слухом, а кожей. Как будто кто-то дышал ей в затылок. Медленно. Терпеливо.

Она обернулась.

Никого.

Но холод остался. И запах. Сладковатый. Землистый. Как из могилы. Как из подвала. Эмили постояла ещё мгновение, глядя в пустую комнату, и вдруг поняла, что не может больше здесь оставаться. Стены давили. Потолок опускался. Ей нужно было выйти. Немедленно.

Эмили вышла из комнаты. Коридор был пуст. Свечи горели. Тени танцевали. Она пошла по коридору. Мимо дверей. Мимо портретов. Мимо комнат, которые были заперты. Она не знала, куда идёт. Но ноги сами несли её. Вниз. По лестнице. В холл. К гостиной. Она не хотела туда идти. Она не принимала это решение. Но что-то вело её — то же самое, что вело её в подвал. Притяжение. Как будто в её теле была струна, и кто-то тянул за неё. Мягко. Настойчиво.

Дверь в гостиную была открыта. Эмили заглянула внутрь. Женщины сидели вокруг камина. Молчаливые. Неподвижные. Как статуи. Как тени. Огонь горел, но не давал тепла — Эмили чувствовала только холод, который шёл от них. Они не заметили её. Или сделали вид, что не заметили. Эмили смотрела на них — на их лица, на их руки, на их глаза. И вдруг поняла: они не дышат. Ни одна из них. Грудь не поднимается. Плечи не опускаются. Они сидели абсолютно неподвижно, как восковые фигуры. И только свечи вокруг них мерцали, отбрасывая тени, которые двигались — но не совпадали с их телами.

Эмили отступила. Пошла дальше. К кухне. К задней двери. Она открыла её. Вышла на крыльцо. Воздух был холодным. Свежим. Пахло дождём и мокрой землёй. Она стояла на крыльце, глядя на лес. На деревья, которые качались на ветру. На тьму, которая сгущалась между стволами. Ветер трепал её волосы, и это было приятно — как будто что-то живое, что-то настоящее касалось её. Она сделала глубокий вдох. Выдох. Ещё один. И почувствовала, как напряжение немного отпускает.

И тогда она увидела её.

Женщина стояла на краю леса. В белом платье. Длинные тёмные волосы. Бледное лицо. Она смотрела на Эмили. И Эмили смотрела на неё. Между ними было расстояние — может быть, сто шагов, может быть, больше. Но Эмили видела её так отчётливо, как будто та стояла рядом. Видела каждую складку на её платье. Каждую прядь волос. Каждую тень под глазами.

Сара.

Эмили хотела позвать её. Хотела спросить, что она хочет. Но голос застрял в горле. Она попыталась сделать шаг — и не смогла. Ноги приросли к крыльцу. Женщина подняла руку. Медленно. Помахала. И исчезла. Растворилась в тьме. Как будто её никогда не было. Как будто лес проглотил её.

Эмили стояла на крыльце. Сердце колотилось. Руки дрожали. Она знала — это не галлюцинация. Это не сон. Это было реально. Так же реально, как дом. Как тени. Как голос в подвале. Она смотрела на лес ещё долго — ждала, что Сара вернётся, что она скажет что-то, что она даст знак. Но лес был пуст. Только деревья качались на ветру. Только тьма сгущалась между стволами.

Она вернулась в дом. Поднялась в комнату. Закрыла дверь. И только тогда позволила себе заплакать. Слёзы текли по щекам. Она не вытирала их. Она просто стояла. И плакала. О бабушке. О Саре. О себе. Обо всех женщинах, которые были до неё. Которые страдали. Которые умирали. Которые ждали. Она плакала о доме, который был построен из любви и стал тюрьмой. О мужчине, который любил так сильно, что убил. О женщине, которая отказалась — и всё равно осталась. Она плакала, пока слёзы не закончились. Пока в груди не стало пусто. Пока не осталась только тишина.

Потом она вытерла слёзы. Подошла к кровати. Села. И стала ждать. Ждать ночи. Ждать снов. Ждать его.

Ночь пришла. Тёмная. Тихая. Эмили лежала в постели. Глаза открыты. Она смотрела в потолок. Ждала. И он пришёл.

Сон был ярким. Реальным. Она стояла на поляне в лесу. Ночь была тёмной, но луна светила ярко, заливая всё серебряным светом. Трава под ногами была мягкой, влажной. Пахло землёй и чем-то сладким — как увядшие цветы. Перед ней стоял мужчина. Молодой, красивый, с тёмными волосами и глазами цвета мёда. Он улыбался ей. Улыбка была тёплой, живой. Такой, что Эмили захотелось улыбнуться в ответ. И она испугалась этого желания.

— Сара, — сказал он. — Ты пришла.

— Я не Сара, — ответила она. — Я Эмили.

Он нахмурился. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то — сомнение? боль? — но тут же исчезло.

— Сара, — повторил он. — Моя Сара. Ты пришла. Я знал, что ты придёшь.

Он протянул руку. Эмили хотела отступить, но не могла. Ноги не слушались. Она смотрела, как его рука приближается к её лицу, как его пальцы касаются её щеки. Прикосновение было тёплым. Живым. Она чувствовала его кожу — тёплую, мягкую. Как у живого человека. Как у человека, которого она могла бы полюбить. И это было хуже всего.

— Я так долго ждал, — прошептал он. — Так долго. Ты не представляешь.

— Я не Сара, — повторила она. — Я Эмили. Я...

— Ты моя, — сказал он. — Ты всегда была моей. С самого начала. Сара была первой. Но ты — последняя. Ты — та, кто освободит меня.

Он наклонился к ней. Его губы почти коснулись её губ. Она чувствовала его дыхание — тёплое, живое. Она чувствовала его запах — знакомый, странно знакомый. Как будто она знала его всю жизнь. Как будто он был частью её. Как будто он был в её крови.

— Скажи «да», — прошептал он. — Скажи «да», и всё закончится. Всё будет хорошо.

Эмили проснулась с криком.

Она сидела в постели, тяжело дыша. Простыни были мокрыми от пота. Сердце колотилось. И в голове звучал его голос. «Скажи "да". Скажи "да".» Она прижала ладонь к груди, к тому месту, где сердце билось о рёбра, и ждала, пока оно успокоится. Оно не успокаивалось. Оно билось и билось, как будто хотело вырваться. Как будто хотело вернуться туда, на поляну, к нему.

Она встала. Подошла к окну. Луна — почти полная — светила в окно. Она смотрела на Эмили. Как глаз. Как свидетель. Как судья. Эмили прижалась лбом к холодному стеклу. Оно обожгло кожу, но она не отстранилась. Ей нужно было что-то настоящее. Что-то холодное. Что-то, что не было сном.

«Два дня», — подумала Эмили. «Осталось два дня».

Она не спала до утра. Сидела у окна. Смотрела на луну. Ждала рассвета. Ждала ответов. Но ответов не было. Была только тишина. И дом. И тени. И голос в голове, который шептал её имя. «Эмили. Эмили. Эмили.» Он не был злым. Он не был страшным. Он был... нежным. И это пугало больше всего.

Утром пришла Лили. Она выглядела встревоженной. Её рыжие волосы были растрёпаны, как будто она бежала. Веснушки выделялись на бледном лице, как тёмные точки.

— Ты плохо выглядишь, — сказала она.

— Спасибо, — ответила Эмили. — Я не спала.

— Сны?

— Да. Как ты...

— Я знаю. Все невесты видят сны. Он приходит к ним. Говорит с ними. Пытается... убедить.

Эмили села на кровать. Она чувствовала себя разбитой — как будто всю ночь таскала камни. Руки дрожали. В горле было сухо.

— Лили, я не знаю, что делать. Я не хочу выходить за него. Я не хочу умирать. Я не хочу становиться тенью. Но я чувствую... я чувствую, что он прав. Что у меня нет выбора.

Лили села рядом с ней. Её плечо коснулось плеча Эмили — тёплое, живое. Настоящее.

— Есть выбор, — сказала она тихо. — Всегда есть выбор.

— Какой?

Лили оглянулась на дверь. Потом наклонилась к Эмили и зашептала. Её дыхание щекотало ухо, и слова падали в тишину, как капли воска.

— Есть способ разрушить проклятие. Не выходить за него. Не умирать. Освободить его по-настоящему.

— Как?

— Нужно найти то, что он потерял. Двести лет назад. То, что держит его здесь. Его... якорь.

— Якорь?

— Да. Каждая душа, которая не может уйти, держится за что-то. Что-то материальное. Что-то, что связывает её с миром живых. У него тоже есть такое. Что-то, что он спрятал. Что-то, что он не хочет, чтобы мы нашли.

— Что это?

— Я не знаю. Но я знаю, где искать. В его комнате. Наверху. Той, которую он занимал, когда был жив. Она заперта. Агата говорит, что там ничего нет. Но я думаю, она врёт. Я думаю, там есть что-то. Что-то важное.

Эмили посмотрела на неё. В глазах Лили был страх — но и что-то ещё. Решимость. Как будто она давно ждала этого разговора. Как будто она готовилась к нему.

— Ты поможешь мне?

Лили кивнула.

— Помогу. Но если Агата узнает... Если он узнает...

— Я знаю. Мы будем осторожны.

Они вышли из комнаты. Коридор был пуст. Свечи горели, отбрасывая тени. Дом скрипел. Но Эмили казалось, что скрипы стали громче, что тени стали плотнее. Как будто дом знал, что они задумали. Как будто он предупреждал. Они шли тихо, ступая на носки, но половицы всё равно скрипели — предательски, громко. Эмили казалось, что каждый скрип слышен на весь дом. Что Агата слышит. Что он слышит. Что все мёртвые жёны слышат и смотрят на них из стен.

Они поднялись на третий этаж. Здесь было темнее, холоднее. Воздух был спёртым, как в закрытой комнате, которую давно не проветривали. Двери были заперты, но Лили знала, где Агата прячет ключи. Она достала связку из-под ковра у лестницы — Эмили удивилась, как просто, как буднично это выглядело, — и открыла нужную дверь. Замок щёлкнул громко, как выстрел.

Комната была маленькой. Пыльной. Заброшенной. Кровать, стол, шкаф. Всё покрыто слоем пыли в палец толщиной. Пыль была везде — на полу, на подоконнике, на книгах, на кровати. Она лежала ровным слоем, как снег. Но на столе что-то было. Что-то, что не было покрыто пылью. Как будто его положили недавно. Как будто его ждали. Эмили подошла. На столе лежал дневник. Кожаный переплёт, пожелтевшие страницы. Он выглядел старым — очень старым. Но пыли на нём не было. Как будто кто-то только что его здесь оставил. Как будто кто-то хотел, чтобы они его нашли.

Эмили открыла его. Кожа переплёта была холодной и гладкой, как камень. Первая страница была подписана: «Джонатан Торн, 1783 год».

— Это его, — прошептала Эмили.

— Читай, — сказала Лили. — Быстро. У нас мало времени.

Эмили начала читать. Почерк был ровным, аккуратным — почерк человека, который привык записывать свои мысли. Чернила выцвели, но буквы были чёткими.

«1 мая 1783 года.

Я построил этот дом для Сары. Для моей жены. Для женщины, которую я люблю больше жизни. Она сказала, что хочет дом в лесу. Место, где мы будем одни. Где никто не найдёт нас. Я выполнил её желание. Я построил этот дом. И теперь мы здесь. Вместе. Навсегда.

Но что-то не так. Сара смотрит на меня странно. Как будто боится. Как будто я — чужой. Я не понимаю. Я люблю её. Я всё для неё сделал. Почему она не видит этого?»

Эмили перевернула страницу. Бумага была тонкой, почти прозрачной. Она чувствовала её запах — старый, пыльный, с лёгкой сладостью, как у увядших цветов.

«15 июня 1783 года.

Сара изменилась. Она больше не улыбается. Она не говорит со мной. Она сидит у окна и смотрит на лес. Я спрашиваю, что случилось. Она молчит. Я начинаю злиться. Я не должен злиться. Но я не могу понять. Что я сделал не так?»

«3 августа 1783 года.

Я нашёл её дневник. Она пишет, что боится меня. Что я — не тот, за кого себя выдаю. Что я... что я сделал что-то ужасное. Я не понимаю. Я ничего не делал. Я только любил её. Я только хотел, чтобы она была счастлива. Почему она не видит этого?»

Эмили чувствовала, как что-то сжимается в груди. Она узнавала этот голос. Не Джонатана — Сары. Она слышала его в своих собственных мыслях. «Я не понимаю. Я всё для него сделала. Почему он не видит?» Она перевернула страницу.

«20 сентября 1783 года.

Она хочет уйти. Она сказала мне сегодня. Она хочет уйти. Оставить меня. После всего, что я сделал для неё. После дома, который я построил. После жизни, которую я ей дал. Она хочет уйти.

Я не позволю.

Она — моя. Она всегда была моей. И она всегда будет моей. Даже если мне придётся... сделать что-то. Что-то, о чём я буду жалеть.

Но я не буду жалеть. Я не могу. Потому что без неё... без неё я никто. Без неё я — тень.

Я не хочу быть тенью.»

Эмили закрыла глаза. На мгновение. Потом открыла и перевернула страницу. Последнюю.

«31 октября 1783 года.

Сегодня ночью. Полнолуние. Я сделаю это. Я найду способ. Я читал книги. Древние книги. Тёмные книги. Я знаю, что нужно делать.

Она будет моей. Навсегда.

Даже если мне придётся убить её.»

Эмили закрыла дневник. Руки дрожали. Она чувствовала, как холод пробирается под кожу — не снаружи, а изнутри. Как будто она прочитала что-то, что не должна была читать. Как будто она увидела что-то, что не должна была видеть.

— Он убил её, — прошептала она. — Он убил Сару.

— Да, — сказала Лили. — И проклял себя. И весь род. Он хотел, чтобы она осталась. И она осталась. Но не так, как он хотел. Она стала тенью. И он стал тенью. И теперь...