Добро пожаловать замуж

— И теперь он делает это снова. Снова и снова. С каждой невестой.

— Да.

Эмили посмотрела на дневник. Потом на Лили.

— Здесь должно быть что-то ещё. Что-то, что он спрятал. Что-то, что держит его.

Она перелистала страницы. Дневник заканчивался на записи от 31 октября. Но были ещё страницы. Пустые. Или... не совсем. На последней странице было что-то написано. Другим почерком. Женским. Буквы были мельче, торопливее, как будто писавший спешил. Как будто писавший знал, что времени мало.

«Я знаю, что ты сделал. Я знаю, где ты спрятал это. Я найду. И я освобожу тебя. Даже если ты не хочешь. Даже если ты будешь сопротивляться. Я освобожу тебя. Потому что я люблю тебя. И потому что ты — мой муж. Даже если ты — монстр.»

Подпись: «Сара».

Эмили посмотрела на Лили. В горле у неё пересохло.

— Сара знала. Она знала, где якорь.

— Да. И она пыталась найти его. Но не успела. Он убил её раньше.

— Но она написала это. Значит, якорь существует. И его можно найти.

— Да. Но где?

Эмили задумалась. Она смотрела на дневник. На первую страницу. «Я построил этот дом для Сары». Слова всплыли в памяти — чёткие, как будто их только что написали. Она вспомнила, как стояла на крыльце, как смотрела на лес, как чувствовала ветер в волосах. Она вспомнила дом — его стены, его башню, его окна, которые смотрели, как глаза. Она вспомнила, как впервые увидела его — тёмный, старый, но живой. Как будто он дышал.

— Дом, — сказала она. — Он построил дом для неё. Дом — это его якорь. Не что-то внутри дома. А сам дом.

Лили побледнела. Её лицо стало почти белым — как мел, как воск, как стена.

— Если мы разрушим дом...

— Он освободится. Или умрёт. По-настоящему.

— Или разгневается. И убьёт нас всех.

Эмили кивнула.

— Да. Но это единственный способ.

Они стояли в комнате, глядя друг на друга. Свечи мерцали. Дом скрипел. И где-то внизу, в подвале, что-то шевелилось. Что-то ждало. Эмили чувствовала это — тянущую нить, которая вела вниз, в темноту. Она чувствовала его. Он знал. Он знал, что они нашли дневник. Он знал, что они знают. И он ждал.

Осталось два дня.

Эмили не спала всю ночь. Она сидела у окна, глядя на луну. На дом. На лес. Она думала о том, что прочитала. О Джонатане. О Саре. О проклятии. Она думала о том, что должна сделать. Сжечь дом. Освободить его. Или умереть. Луна висела в небе — почти полная, тяжёлая, серебряная. Она заливала комнату холодным светом, и тени на стенах двигались медленно, как будто дышали. Эмили смотрела на них и думала: может быть, это и есть мёртвые жёны. Может быть, они танцуют. Может быть, они ждут.

Она думала о бабушке. О том, как та жила здесь. Двадцать лет. С ним. В темноте. Как она улыбалась. Как говорила «Добро пожаловать замуж». Как в её глазах было что-то — страх, любовь, надежда. Бабушка знала. Бабушка ждала. Бабушка надеялась, что Эмили сможет сделать то, что не смогла она. Эмили пыталась представить бабушку молодой — такой, как на старых фотографиях, которые хранились в коробке из-под печенья. Смеющейся. Живой. А потом — здесь. В этом доме. С тенью. В темноте. Двадцать лет. Двадцать долгих лет. Как она выдержала? Как она не сошла с ума? Может быть, сошла. Может быть, та странность, которую Эмили всегда замечала в бабушке — рассеянный взгляд, привычка говорить с пустотой, — была не странностью, а шрамом.

Эмили думала о Саре. О первой невесте. О той, которая отказалась. О той, которая стала тенью. Сара знала, где якорь. Сара пыталась освободить его. Но не успела. Он убил её. И проклял себя. И весь род. Эмили вспомнила портрет — тёмные волосы, глаза цвета мёда. Она вспомнила женщину на краю леса — бледную, в белом. Она вспомнила запись в дневнике: «Прости меня. И прости его. Он не монстр. Он просто... потерянный.» Сара простила его. Даже после того, как он убил её. Даже после двухсот лет в тени. Она простила. Эмили не знала, смогла бы она так.

Эмили думала о себе. О своей жизни. О Бостоне. О работе. О друзьях. Обо всём, что она оставила. Обо всём, что она могла потерять. Она думала о своей квартире — маленькой, но своей. О чашке кофе по утрам. О коллегах, которые считали её холодной, но уважали. О мужчине, с которым она встречалась год назад, — он хотел серьёзных отношений, а она испугалась. Она всегда испуганно отступала, когда кто-то подходил слишком близко. Может быть, поэтому Джонатан выбрал её. Может быть, он чувствовал в ней ту же пустоту, которую чувствовал в себе. Может быть, они были одинаковыми — оба боялись, что их оставят. Оба хотели удержать. Оба не умели отпускать.

Она думала о том, что будет, если она согласится. Двадцать лет в этом доме. С ним. В темноте. А потом — смерть. Или хуже. Она представила себе это: годы, медленно текущие, как воск по свече. Дни, похожие один на другой. Стены, которые дышат. Тени, которые смотрят. И он — рядом. Всегда рядом. Голос в темноте. Глаза, которые светятся. Она представила, как стареет здесь — одна, среди мёртвых жён. Как её волосы седеют. Как её кожа бледнеет. Как она становится тенью ещё при жизни. Как бабушка.

Она думала о том, что будет, если она откажется. Смерть. Или хуже. Тень. Навсегда. Она представила, как стоит перед алтарём и говорит «нет». Как тень наклоняется к ней. Как что-то тёмное касается её груди. Как её сердце останавливается. Как она падает. Как просыпается — уже не в теле, а в чём-то другом. Как смотрит на мир сквозь стены. Как ждёт. Двести лет. Или больше.

Она думала о третьем варианте. Огонь. Дом. Пепел. Свобода. Или смерть. Но смерть — честная. Настоящая. Не тень. Не вечность в подвале. Просто конец. И, может быть, начало.

Утром она встала. Умылась. Оделась. Вода была ледяной, и это помогло — вернуло её в тело, в реальность. Она посмотрела на себя в зеркало. Бледная. Уставшая. Но живая. Пока живая. Она долго смотрела на своё отражение. На женщину, которой предстояло принять решение. На женщину, которая была последней из рода. На женщину, которая должна была сжечь дом. Она не отвела взгляд. Она не заплакала. Она просто смотрела — и запоминала.

Она вышла из комнаты. Коридор был пуст. Свечи горели. Тени танцевали. Она пошла вниз. В гостиную. Женщины сидели вокруг камина. Молчаливые. Неподвижные. Они посмотрели на неё. Все. Одновременно. Как будто ждали. Как будто знали. Их глаза — мутные, старые, древние — смотрели на неё с чем-то, чего Эмили не могла назвать. Может быть, с надеждой. Может быть, с голодом. Может быть, с чем-то средним.

— Я хочу увидеть его, — сказала Эмили. — Снова.

Женщины переглянулись. Без слов. Только взгляды — медленные, тяжёлые. Потом Агата кивнула.

— Хорошо. Иди. Он ждёт.

Эмили пошла к подвалу. К лестнице. Вниз. В темноту. В холод. В запах. Она шла медленно. Осторожно. Ступени скрипели. Тени сгущались. Она чувствовала, как что-то тянет её вниз. Как что-то ждёт её. Как что-то хочет её. Но теперь это было не страшно. Теперь она знала, что это. Она знала, кто это. Она знала, почему. И знание меняло всё. Страх остался — но под ним появилось что-то другое. Понимание. Может быть, даже сочувствие.

Она дошла до двери. Толкнула. Открыла. Вошла в круглую комнату. Свечи горели. Алтарь стоял. И тень. Тень ждала. Она была такой же, как в первый раз — огромной, плотной, дышащей. Глаза светились в темноте — бледные, как у рыбы. Но теперь Эмили видела больше. Она видела не только монстра. Она видела человека, который когда-то был живым. Который любил. Который боялся. Который убил.

— Ты вернулась, — сказал голос. — Я знал.

— Я хочу поговорить с тобой, — сказала Эмили. — По-настоящему. Не во сне. Не в видениях. Здесь. Сейчас.

— Говори.

— Я прочитала дневник. Твой дневник. И дневник Сары.

Тень замерла. Что-то в ней изменилось. Стало... напряжённым. Как будто воздух в комнате сжался. Свечи затрещали. Тени на стенах замерли.

— Ты знаешь, что я сделал, — сказал голос. — Ты знаешь, что я убил её.

— Да. Ты убил её. Потому что она хотела уйти. Потому что ты не мог отпустить.

— Я любил её.

— Ты не любил её. Ты хотел владеть ею. Это разные вещи.

Молчание. Долгое. Тяжёлое. Эмили слышала, как капает вода где-то в углу. Как потрескивают свечи. Как бьётся её собственное сердце.

— Может быть, — сказал голос. — Может быть, ты права. Я не знаю. Я уже не помню, что такое любовь. Я помню только... пустоту. И страх. И желание. Я хотел, чтобы она была со мной. Я хотел, чтобы она любила меня. Я хотел... я хотел быть человеком. Но я не человек. Я — тень. Я — монстр. И я не знаю, как это остановить.

Эмили смотрела в темноту. В эти бледные глаза. И чувствовала... что-то. Не страх. Не отвращение. Печаль. Глубокую, древнюю печаль. Как будто она смотрела в зеркало и видела себя — одинокую, потерянную, ждущую. Она думала о своей жизни. О ночах, когда она просыпалась от собственного сердцебиения. О днях, когда она смотрела на людей вокруг и чувствовала себя чужой. О страхе, который жил в ней с детства — страхе, что её оставят. Что её бросят. Что она останется одна. Может быть, именно поэтому она никогда никого не подпускала близко. Может быть, именно поэтому она узнавала себя в Джонатане. Он боялся того же. И это привело его к убийству. А её — к одиночеству.

— Я могу остановить это, — сказала она. — Я могу освободить тебя. По-настоящему.

— Как?

— Ты знаешь как. Ты знаешь, что держит тебя здесь. Ты знаешь, где якорь.

Тень замерла. Глаза погасли. Потом снова загорелись. Ярче. Как будто внутри неё что-то вспыхнуло.

— Ты не сможешь, — сказал голос. — Ты не сможешь найти его. Никто не смог.

— Сара смогла. Она знала. Она написала об этом.

— Сара... — голос дрогнул. — Сара была умной. Она была... она была всем. Но она не успела. Я не дал ей.

— Где её дневник?

Молчание. Долгое. Эмили слышала, как тень дышит — тяжело, медленно, как будто каждый вдох давался ей с трудом.

— Где её дневник, Джонатан?

— Здесь, — сказал голос. — Под алтарём. Я спрятал его. Я не хотел, чтобы кто-то нашёл. Я не хотел, чтобы кто-то узнал, что я сделал.

Эмили подошла к алтарю. Камень был холодным. Она наклонилась. Под алтарём была ниша. Тёмная. Узкая. Она протянула руку и нащупала что-то. Кожу. Дневник. Пыль. Паутину. Она вытащила его. Дневник был тонким, лёгким, как будто внутри не было ничего, кроме призрака. Она открыла его. Страницы были исписаны мелким, торопливым почерком. Женским. Живым.