Не открывай

Глава 1. Автобус

Автобус умирал долго и мучительно, и его двигатель ревел с надрывом, от которого лязгали зубы у всех пассажиров. В воздухе стоял густой запах дизельного топлива, смешанный с вонью немытых тел и мокрой шерсти старых сидений. Я сидел на самом заднем сиденье, вжавшись в угол и прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел, как мимо проплывают бесконечные поля с пожухлой кукурузой. Осень здесь вступила в свои права рано, окрасив весь мир в цвета старой бронзы, ржавчины и гниющей листвы. За окном моросил мелкий занудный дождь, какой бывает только в концах света, куда никто не едет по доброй воле. Я не спал уже третьи сутки подряд, и это было хуже любой пытки, которую я мог себе представить. Каждый раз, когда я закрывал глаза, передо мной возникали лица тех, кого я оставил позади. Каждый раз, когда я открывал их, я видел только серую дорогу и серое небо. Между этими двумя состояниями не было никакой разницы, и это было самым страшным.

В тюрьме шум — это постоянный фон, к которому привыкаешь так же, как к биению собственного сердца. Лязг металлических дверей и крики надзирателей сливаются в одну бесконечную симфонию, от которой уже не можешь отвыкнуть. Чей-то плач по ночам и тихий шепот в темноте становятся твоими колыбельными, и ты засыпаешь под них, не обращая внимания. Ты просыпаешься под этот же шум и уже не помнишь, что когда-то было иначе. Здесь, в этом автобусе, тишина давила на уши с такой силой, что казалось, будто голова сейчас взорвется. Тишину прерывало лишь редкое карканье ворон за окном и шорох шин по мокрому асфальту. Тишина была хуже любого шума, потому что в тишине просыпались мысли, а мысли были моим самым страшным врагом. Я пытался думать о чем-то нейтральном, о погоде или о работе, которая меня ждала. Но мысли всегда возвращались к одному и тому же, и я не мог их остановить.

Я провел рукой по коротко стриженным волосам и почувствовал под пальцами жесткие шрамы на затылке. Эти шрамы были памятью о первом годе отсидки, когда я был другим человеком. Тогда, семь лет назад, я был моложе, глупее и злее, чем сейчас. Я думал, что смогу выжить в этом аду и не сломаться, но я ошибался. Тюрьма ломает всех, и не важно, насколько ты сильный. Она высасывает из тебя что-то важное и оставляет только пустую оболочку. В кармане куртки лежало все мое богатство, и это было жалкое зрелище. Мятая пачка купюр и документы с адресом, написанным корявым почерком социального работника. Женщина с усталыми глазами и потрескавшимися губами не смотрела на меня, когда говорила. Они никогда не смотрят на таких, как я, и это было нормально. Я привык к тому, что люди отводят взгляд, когда видят меня. Я привык к тому, что меня боятся, и это было даже удобно.

— Там тебя ждут, — сказала она, не поднимая глаз от бумаг. — Работа, жилье. Шанс начать всё сначала. Только не облажайся, слышишь? В этом городе не любят тех, кто приносит проблемы.

Я усмехнулся тогда, потому что проблемы — это единственное, что я умел приносить. Проблемы, боль и разрушение были моим талантом, моим даром и моим проклятием одновременно. Я закрыл глаза и снова увидел тюремную камеру размером два на три метра. Койка, столик и унитаз без сиденья — вот и все, что у меня было. Стена, на которой я отмечал дни ногтем, была моим календарем. Сначала я отмечал каждый день, потом каждую неделю, а потом каждый месяц. Время там течет иначе, потому что оно густеет и становится вязким, как патока. Ты ждешь освобождения, но когда оно приходит, ты не знаешь, что с ним делать. Свобода пугала меня больше, чем решетка, и это было самое страшное открытие в моей жизни. Я провел в тюрьме семь лет, и за эти семь лет я забыл, что значит быть свободным.

За семь лет я забыл, каково это — принимать решения самостоятельно. В тюрьме всё решали за тебя, и ты просто следовал правилам. Когда вставать, когда есть, когда спать и когда дышать. Ты просто следовал правилам, и если ты следовал им достаточно хорошо, тебя не трогали. Я научился быть незаметным и научился быть тенью. Я научился растворяться в стенах и становиться частью серого бетона. Ирония в том, что тени сыграли в моей жизни роковую роль. Я открыл глаза и посмотрел на свои руки, которые были большими и грубыми. На них были мозоли и шрамы, и эти руки умели ломать и убивать. Теперь эти руки должны были научиться чинить, и я не знал, получится ли у меня. Я не знал, смогу ли я стать другим человеком, или тюрьма навсегда останется во мне. Я боялся, что она останется, и этот страх был сильнее всего остального.

Автобус с шипением остановился у покосившейся таблички с названием города. Название стерлось от времени, и я не смог его прочитать. Может, это было и к лучшему, потому что меньше знаешь — крепче спишь. Я вышел на улицу, и первое, что ударило в нос — это запах. Не выхлопные газы и не сырость, а странная смесь ржавчины, мокрой земли и апельсинов. Сладковатый и приторный запах цитрусовых совершенно не вязался с этим унылым пейзажем. Я списал это на галлюцинации уставшего мозга, потому что мозг после тюрьмы — это отдельная вселенная. Он играет с тобой в игры и показывает то, чего нет. Он заставляет тебя слышать то, чего не существует, и ты веришь этому. Я глубоко вдохнул и закашлялся, потому что воздух был тяжелым и влажным. Он был будто пропитан чем-то древним и больным, и от этого становилось не по себе. Я стоял на остановке и смотрел на город, который должен был стать моим новым домом. Он не выглядел гостеприимным, и это было мягко сказано.

Городок встретил меня пустыми улицами, и это было странно для середины дня. Дома здесь выглядели так, будто их построили сто лет назад и с тех пор ни разу не ремонтировали. Краска облупилась, ставни перекошены, а в окнах горел тусклый желтый свет. Прохожих не было вообще, и это настораживало больше всего. Только стая тощих собак перебежала дорогу и не обратила на меня ни малейшего внимания. Собаки здесь были странные, потому что были худые до костей. У них была тусклая шерсть и глаза, полные какой-то собачьей тоски. Я шел по главной улице, и каждый мой шаг отдавался гулким эхом в пустоте. Тишина была абсолютной, и в ней не было ни лая, ни детского смеха. Не было ни звука телевизора, ни шума машин, и это было противоестественно. Я чувствовал себя призраком, который вернулся в мир живых и не знает, как здесь себя вести. Я чувствовал себя чужим в этом городе, и это чувство было мне знакомо.

В тюрьме я мечтал об этом моменте и представлял его тысячи раз. Я представлял, как выйду на свободу, вдохну полной грудью и почувствую солнце на коже. Но реальность оказалась совсем другой, и это было жестокое разочарование. Свобода — это не праздник, а холодный душ и удар под дых. Это когда ты стоишь посреди улицы и не знаешь, куда идти, потому что все дороги ведут в никуда. Я остановился и посмотрел на свое отражение в мутном стекле витрины. Оттуда на меня смотрел мужчина лет сорока с уставшим лицом и темными кругами под глазами. У него была щетина на впалых щеках и серые пустые глаза, как у рыбы на льду. Это был я, и в то же время это был не я. Тюрьма меняет людей и высасывает из них что-то важное, оставляя только оболочку. Я отвернулся и пошел дальше, потому что не хотел смотреть на это отражение. Я не хотел видеть то, во что превратился, и это было трусостью.

Дойдя до автомастерской, указанной в бумагах, я остановился и посмотрел на вывеску. Вывеска гласила «Ремонт и запчасти», и буква «Р» на ней мигала. Она издавала тихий щелкающий звук, похожий на перелом кости. Я постоял минуту, собираясь с духом, потому что в тюрьме я научился не показывать страх. Но это не значит, что я его не чувствовал, и сейчас я чувствовал его очень сильно. Внутри пахло машинным маслом и старым кофе, и этот запах был почти приятным. За стойкой сидел мужчина лет шестидесяти с лицом, похожим на сморщенный грецкий орех. Он не поднял головы, когда звякнул колокольчик над дверью. Он просто сидел и смотрел в стол, будто видел там что-то, чего не видел я. Я стоял в дверях и ждал, когда он обратит на меня внимание. Он не обращал, и это было странно.

— Здравствуйте, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я по поводу работы. Мне сказали, вам нужен механик.

Мужчина медленно поднял глаза, и они были бледно-голубыми и почти прозрачными. Он смотрел сквозь меня, будто я был пустым местом. Или будто он видел что-то за моей спиной, что-то, что стояло прямо у меня за плечом. Я невольно обернулся, но там никого не было. Только пустая улица и серое небо, и это было почти разочарованием.

— Значит, прибыл, — прошелестел он, и его голос был сухим, как песок. — Документы.

Я протянул бумаги, и он взял их двумя пальцами, словно они были заразными. Он долго изучал их, не произнося ни слова, и в мастерской стояла тишина. Эту тишину нарушали лишь капли воды, падающие в таз где-то в углу. Кап. Кап. Кап. Этот звук действовал мне на нервы, потому что в тюрьме был точно такой же звук. Капала вода из прохудившегося крана в камере этажом выше, и я слушал его семь лет. Семь лет и двадцать пять тысяч капель, а может, и больше. Я считал их, потому что это было единственное, что я мог делать. Я считал их, потому что это помогало не сойти с ума, и это было важно.

— Семь лет, — наконец произнес он. — За что?

— Ограбление, — соврал я, потому что врать я умел хорошо. Настоящая причина была хуже, и я не собирался ее вспоминать. Не сейчас и, может быть, никогда.

Он кивнул, но в его глазах мелькнуло что-то странное. Это было не осуждение и не страх, а скорее узнавание. Может, он видел таких, как я, и не раз. Может, он видел их слишком много, и это его утомило.

— Меня зовут Аким Львович, — сказал он, возвращая документы. — Будешь работать у меня. Жить будешь в комнате над гаражом. Плата — половина зарплаты. Не пьешь?

— Нет, — ответил я, и это была правда.

— Хорошо, потому что здесь это не приветствуется. — Он сделал паузу и посмотрел на меня внимательно. — Есть правила. Первое: не выходи на улицу после заката. Второе: если увидишь что-то странное — не твое дело. Третье: никогда, слышишь, никогда не открывай дверь, если стучат три раза.

Я моргнул, потому что не ожидал услышать такое.

— Три раза?

— Именно три. Один раз — это почтальон. Два — сосед. Три... — Он замолчал, и его лицо на мгновение исказила гримаса, похожая на боль. — Просто не открывай, и все.

Я хотел спросить, что случится, если я открою, но что-то в его взгляде заставило меня промолчать. Я просто кивнул, потому что в тюрьме я научился не задавать лишних вопросов. Вопросы привлекают внимание, а внимание — это последнее, что мне было нужно. Я стоял и ждал, когда он скажет мне, что делать дальше. Он молчал, и я тоже молчал.

Работа оказалась именно такой, как я и ожидал, потому что была тяжелой и грязной. Я чинил старые пикапы, менял масло и варил кузова. Руки, привыкшие к тюремной рутине, быстро вспомнили, что такое настоящий труд. К вечеру я вымотался так, что едва стоял на ногах. Но это была хорошая усталость, честная, после которой спишь без снов. Комната над гаражом была маленькой и пыльной, и в ней стояла кровать с продавленным матрасом. Был стол, стул и окно, выходящее на главную улицу. Я открыл окно, чтобы впустить свежий воздух, и снова почувствовал этот запах. Ржавчина и апельсины, и теперь этот запах был сильнее. Казалось, он пропитал стены и впитался в обои. Он пропитал мою одежду и мои волосы, и я не мог от него избавиться. Я стоял у окна и дышал, пытаясь понять, откуда он идет. Я не находил ответа, и это было тревожно.

Смеркалось, и я стоял у окна, наблюдая за тем, как город засыпает. Точнее, как он готовится ко сну, потому что это было странное зрелище. Ровно в семь вечера улица опустела, и это произошло мгновенно. Ставни закрылись с громким стуком, и двери захлопнулись одна за другой. Свет в окнах погас, словно кто-то щелкнул выключателем на всем городе разом. Тишина стала абсолютной, и даже собаки перестали лаять. Я слышал только свое дыхание и тихий шелест ветра в проводах. Я лег на кровать, не раздеваясь, и уставился в потолок. Сон не шел, потому что в голове крутились мысли о прошлом. О том, что я оставил позади, и о том, что ждет меня впереди. О том, кем я был и кем стал. Я лежал и смотрел в потолок, и потолок смотрел на меня.

Я вспомнил свой последний день в тюрьме, и это было больно. Надзиратель с ключами, звякающими на поясе, и длинный коридор, ведущий к воротам. Солнечный свет, бьющий в глаза, и я стоял на пороге, не в силах сделать шаг. Ноги не слушались, потому что свобода была как обрыв. Ты стоишь на краю и знаешь, что должен прыгнуть, но что-то внутри тебя кричит. Останься, потому что здесь безопасно. Здесь ты знаешь правила, и здесь тебя не ждет неизвестность. Я сделал шаг, и еще один, и еще. Каждый шаг был как удар ножом в сердце. А потом я увидел свою тень, и это было начало конца.

Она лежала на асфальте передо мной и была длинной и темной. Обычная тень, искаженная перспективой, но что-то в ней было не так. Она двигалась не в такт со мной, и это было странно. Я сделал шаг вправо, а она осталась на месте. Я поднял руку, а она опустила свою. Я замер, и сердце заколотилось где-то в горле. Тень медленно повернула голову, и я этого не делал. Я стоял неподвижно, а тень поворачивала голову, будто осматривалась. Будто искала что-то, и это было жутко. А потом она улыбнулась, и я моргнул. Тень исчезла, и на асфальте не было ничего, кроме моего собственного силуэта. Я списал это на нервы и стресс, потому что семь лет в тюрьме не проходят бесследно. Психика — это хрупкая вещь, и она ломается тихо и незаметно. Ты даже не понимаешь, что уже сошел с ума, и это самое страшное.

Но теперь, лежа на кровати в этом странном городе, я снова вспомнил ту улыбку. Тень улыбалась, и это была не моя улыбка. Я закрыл глаза и попытался дышать ровно. Вдох и выдох, вдох и выдох. В тюрьме я научился этому, потому что нужно дышать, когда хочется кричать. Нужно молчать, когда хочется плакать. Нужно терпеть, когда хочется умереть. Вдруг я услышал стук, и он был тихим, но отчетливым. Он шел от входной двери внизу. Один раз. Я замер. Два раза. Я сел на кровати и вцепился руками в край матраса. Три раза. Тишина.

Я сидел неподвижно и боялся даже дышать. Правило гласило, что нельзя открывать дверь, если стучат три раза. Но что, если это хозяин? Что, если что-то случилось? Что, если... Стук повторился, и это были три удара. Медленных и настойчивых, и я встал. Ноги были ватными, и я подошел к лестнице, ведущей вниз. Я посмотрел в темноту, и дверь в мастерскую была заперта на засов. Я видел его — тяжелый кусок металла, который должен был защищать меня от внешнего мира. Но стук не прекращался и становился громче. Три удара, три удара, три удара. И с каждым разом что-то в этом ритме менялось. Он становился настойчивее и злее, и это пугало.

Я спустился по лестнице медленно и шаг за шагом. Деревянные ступени скрипели под ногами, и я чувствовал, как холодный пот стекает по спине. А потом я увидел свою тень, и она лежала на стене рядом со мной. Она была длинной и искаженной, и дрожала в свете уличного фонаря. Я поднял руку, и тень подняла свою. Я сделал шаг, и тень сделала свой. Но что-то было не так, потому что тень была больше меня. Она была длиннее и массивнее, и у нее были плечи, которых не было у меня. У нее были руки, которые были длиннее моих. И голова — она была наклонена набок, будто тень слушала что-то. Она слушала то, чего не слышал я, и это было страшно.

— Открой, — прошептал кто-то за дверью, и голос был знакомым. Слишком знакомым, и я застыл на месте. — Открой, я знаю, что ты там. Я ждал тебя.

Это был голос моего брата, того самого, из-за которого я сел. Того самого, который умер пять лет назад. Я застыл на месте, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Это невозможно, и это игра воображения. Это...

— Открой, — повторил голос. — Ты же не хочешь, чтобы я вошел сам.

Стук превратился в грохот, и дверь задрожала. Словно в нее ломилось что-то огромное и сильное. Я слышал, как трещит дерево и как скрежещет засов. Я бросился к двери и прижался к ней всем телом. Я упирался ногами в пол, и грохот стал невыносимым. Я чувствовал, как что-то давит с той стороны. Что-то древнее и голодное, и это было хуже всего. А потом я увидел тень, и она стояла рядом со мной. Не на стене и не на полу, а стояла как человек. Как живое существо, и это было невозможно. Темная и бесформенная, с длинными руками и головой, наклоненной набок. Она смотрела на меня, и у нее не было глаз. Но я чувствовал этот взгляд, и он был тяжелым и липким. Он проникал под кожу, и от него не было спасения. И она улыбалась, и я видел эту улыбку. Темную и кривую, полную зубов, которых не должно было быть у тени. Она улыбалась мне, будто знала что-то, чего не знал я. Будто ждала этого момента всю мою жизнь.

— Убирайся! — закричал я, сам не понимая, что делаю. — Убирайся!

И внезапно всё стихло, и я стоял, прижавшись к двери. Я тяжело дышал, и тишина вернулась. Только капли воды все еще падали в таз. Кап. Кап. Кап. Я подождал еще минуту, а потом еще одну. Ничего не произошло, и я медленно отодвинулся от двери. Я посмотрел на засов, и он был цел. Дерево не треснуло, и всё было так, как я оставил. Тень исчезла, но на полу, прямо у порога, лежал маленький апельсин. Идеально круглый и ярко-оранжевый. Он светился в темноте, как маленькое солнце. Я не стал его трогать и просто вернулся наверх. Я лег на кровать и уставился в потолок, слушая, как колотится сердце.

Утром хозяин ждал меня в мастерской, и он пил кофе. Он смотрел в окно, и когда я вошел, он даже не обернулся.

— Первая ночь, — сказал он. — Тяжело?

Я не ответил, потому что не знал, что сказать.

— Привыкнешь, — продолжил он, отхлебывая из кружки. — Все привыкают. Или уезжают. Но ты не уедешь, верно? Тебе некуда идти.

Я посмотрел на него, и в его глазах не было ни капли сочувствия. Только усталость, бесконечная и древняя усталость. Это была усталость человека, который видел слишком много и слишком долго молчал.

— Что это было? — спросил я. — Кто стучал?

Он наконец повернулся ко мне и улыбнулся. Но улыбка вышла кривой, и это было неприятно.

— Ты не поверишь, — сказал он. — И не надо. Просто делай свою работу. Не выходи после заката и не открывай дверь. И если найдешь апельсин — выбрось его. Не ешь. Никогда не ешь.

— Почему апельсин? — спросил я, потому что не мог не спросить.

Он отвернулся и снова уставился в окно.

— Потому что они хотят, чтобы ты вспомнил, — сказал он тихо. — А ты не должен. Воспоминания — это дверь, а дверь должна оставаться закрытой.

Я стоял посреди мастерской и чувствовал, как утренний свет заливает комнату. За окном город просыпался, и люди выходили из домов. Они открывали магазины и здоровались друг с другом. Обычная жизнь и обычный город, но я знал, что это ложь. Под этой обыденностью скрывалось что-то темное. Что-то, что ждало и что знало мое имя. Я вышел на улицу и глубоко вдохнул. Запах ржавчины и апельсинов снова ударил в нос. Теперь я знал, что это не галлюцинация. Это предупреждение, и я должен был его услышать.

Я посмотрел на свою тень, и она лежала на асфальте передо мной. Длинная и темная, и это была обычная тень. Но я знал, что это не так. Я видел, как она улыбалась, и я видел, как она смотрела на меня. В кармане куртки лежал апельсин, и я не помнил, как он там оказался. Но я знал, что не должен его есть. И все же что-то внутри меня хотело попробовать. Хотело вспомнить, и это было искушение. Я сжал кулак и почувствовал, как ногти впиваются в кожу. Нет, я не буду. Я не открою дверь и не вспомню. Но глубоко внутри, в самой темной части моей души, я знал, что это только начало. И город уже начал свою игру, а я был лишь пешкой в ней.

Я бросил апельсин в канаву и пошел обратно в гараж. Работа ждала, а работа — это единственное, что могло меня спасти. Но когда я шел, я чувствовал, как тень следует за мной. Она не отставала ни на шаг, и иногда я клянусь, что она шептала. Тихо и едва слышно, но она шептала. И голос был мой, и это было самое страшное.

Глава 2. Первый рабочий день

Утро началось с запаха кофе и машинного масла. Аким Львович уже стоял у верстака и что-то точил на станке. Искры летели в стороны, и в их свете его лицо казалось вырезанным из дерева — тёмным и сухим. Он не обернулся, когда я вошёл, но я знал, что он меня видит. Он видел всё, даже то, чего не было.

— Сегодня поедешь со мной, — сказал он, не оборачиваясь. — Есть одна машина на выезде. Ферма в десяти милях к северу. Дорогу знаешь?

— Нет.

— Значит, узнаешь.

Он бросил мне ключи от старого пикапа, и я поймал их на лету. Ключи были холодными и тяжёлыми, как маленькие надгробия. Мы выехали через десять минут. Городок проплывал за окном — серый, приземистый, будто придавленный к земле небом. Люди шли по улицам, и все они выглядели одинаково: усталые лица, опущенные плечи, взгляды, устремлённые в асфальт. Никто не смотрел по сторонам. Никто не смотрел вверх.

— Они боятся, — сказал я, не подумав.

Аким Львович хмыкнул.

— Они не боятся. Они помнят. Это хуже.

Я хотел спросить, что он имеет в виду, но мы уже выехали за город, и пейзаж за окном сменился на бесконечные поля. Кукуруза стояла пожухлая и серая, и в ней что-то шевелилось. Я видел краем глаза, как колосья расступаются, будто по полю идёт кто-то большой и невидимый. Я не стал оборачиваться. В тюрьме я научился не оборачиваться, потому что там за спиной всегда кто-то стоит. Здесь было то же самое, и это было плохим знаком.

Ферма оказалась старым ранчо с покосившимся забором и домом, который давно не видел краски. Нас встретил фермер — огромный мужчина с руками, как лопаты, и глазами, которые смотрели куда-то мимо. Его звали Гарри, и он говорил медленно, будто каждое слово давалось ему с трудом.

— Трактор сдох, — сказал он. — Второй раз за месяц. Я его чиню, а он снова ломается. Будто кто-то не хочет, чтобы я работал.

Аким Львович кивнул и пошёл к трактору. Я остался у пикапа, разгружая инструменты. И тогда я увидел её. Девушка стояла у края поля, босиком, в лёгком платье, которое не по погоде. Её волосы были растрёпаны, а глаза — огромные и пустые. Она смотрела на меня, и я почувствовал, как холод пробегает по спине. Она улыбнулась — медленно, будто вспоминая, как это делается. А потом подняла руку и поманила меня пальцем. Я сделал шаг вперёд, не понимая, что делаю. И тогда Аким Львович схватил меня за плечо.

— Не смотри на неё, — прошипел он. — Не смотри и не иди. Она не для тебя.

— Кто это?

— Никто. Она уже пять лет как мертва.

Я обернулся, но девушки уже не было. Только кукуруза шевелилась, будто там кто-то прошёл. Я посмотрел на Акима Львовича, и в его глазах было что-то, чего я раньше не видел. Страх. Настоящий, древний, животный страх.

— Пять лет назад она утонула в пруду за фермой, — сказал он тихо. — Утонула, потому что пошла туда после заката. Её нашли утром, и на лице у неё была улыбка. Такая же, как сейчас. Она зовёт. Всегда зовёт. И если ты пойдёшь за ней — не вернёшься.

Мы вернулись в город к вечеру. Я был вымотан, но не работой. Я был вымотан тем, что видел. Аким Львович молчал всю дорогу, и я тоже молчал. Когда мы подъехали к мастерской, он выключил двигатель и повернулся ко мне.

— Ты видел её, — сказал он. — Значит, ты уже в игре. Они почувствовали тебя. Твою тень.

— Что это значит?

— Это значит, что ты не случайно здесь оказался. Тебя выбрали. Или ты выбрал сам, но ещё не знаешь об этом.

Он вышел из машины и пошёл к мастерской. Я остался сидеть, глядя на город, который засыпал. Ставни закрывались, свет гас, и тишина становилась плотной, как вода. Я посмотрел на свою тень — она лежала на сиденье рядом со мной. Длинная, тёмная, неподвижная. Но я знал, что она смотрит. И я знал, что она улыбается.

В кармане снова лежал апельсин. Я не помнил, как он там оказался. Но на этот раз я не выбросил его. Я положил его на стол в комнате над гаражом. Я не собирался его есть. Просто хотел посмотреть, что будет. И когда я лёг спать, я впервые за три ночи закрыл глаза и уснул без снов.

А утром апельсина на столе не было. Вместо него лежала фотография. Старая, выцветшая, с загнутыми углами. На ней были два мальчика — один постарше, другой помладше. Они стояли у реки, и оба улыбались. Я узнал их. Это были я и мой брат Илья. За семь лет до того, как он умер. За семь лет до того, как я его убил.

Я перевернул фотографию. На обратной стороне было написано корявым почерком: «Ты вспомнишь. Ты уже начал».

Глава 3. Фотография

Я держал фотографию в руках и чувствовал, как пальцы дрожат. Это было странно, потому что я давно разучился дрожать. В тюрьме дрожь — это слабость, а слабость — это смерть. Я научился контролировать своё тело так же, как научился контролировать свой страх. Но сейчас руки не слушались, и это было унизительно.