Кафе «Под дубом»

В половине восьмого Вера открыла кафе и впустила октябрь.

Октябрь стоял у двери два часа — от темноты до серого света — и, кажется, обиделся, что его так долго держали. Ввалился весь сразу, с мокрыми листьями, с запахом железной дороги, с дальним гудком электрички из Москвы. Полкан Ефимыч, спавший на стуле у окна, открыл один глаз, оценил октябрь, закрыл обратно. С октябрём он был лично знаком уже несколько лет и не считал нужным каждый раз вставать.

Вера стояла на пороге секунду дольше, чем нужно. Смотрела на дуб.

Дуб был старый. Старше кафе, старше дороги, старше городка, который собрался вокруг вокзала в тридцатых. Дуб помнил, как тут было пусто. Вера тоже помнила — не этот конкретный пустырь, но похожие, много, и все они однажды кончались тем, что приходили люди и что-нибудь строили. Сейчас вокруг дуба стояли: кафе с неоновой вывеской «Под дубом» (буквы делал в девяносто шестом мастер из Электростали, пил, но честный), асфальтовая площадка, пять машин, мусорный бак и фонарь, который Вера в этом году ещё не зажигала с утра, но скоро придётся.

Дуб был жёлтый. Не золотой — жёлтый, как старая открытка. Несколько листьев лежали на крыльце. Вера один подняла, посмотрела, положила в карман фартука.

— Доброе утро, — сказала она дубу.

Дуб не ответил. Он никогда не отвечал, но это ничего не меняло.

Вера зашла внутрь, повесила куртку, надела фартук поверх и пошла включать кофеварку. Кофеварка была большая, итальянская, восьмого года, и Вера её любила. У кофеварки был характер: по понедельникам она капризничала, по средам работала идеально, а по субботам, если на улице шёл дождь, могла обидеться и не нагреться. Вера её за это давно прозвала Глафирой Фаемовной — итальянка, дама с характером. Сегодня был понедельник, и Вера заранее начала её гладить ладонью по боку.

— Ну, Глафира Фаемовна, — сказала она. — Ну не надо. У нас сегодня Иван Сергеевич, ты же знаешь.

Кофеварка помолчала и зашипела — как кошка, но добрее. Это был хороший признак.

Полкан Ефимыч, услышав, что разговаривают не с ним, перевернулся на другой бок и демонстративно вздохнул. Вера подошла, почесала его за ухом.

— Полкан Ефимыч, имейте совесть. Глафира Фаемовна старше вас.

Полкан Ефимыч имел на этот счёт своё мнение, но молчал.

В восемь четырнадцать Вера достала из печки противень с булочками — корица, мак, творог, — и расставила их под стеклом. Маковые пошли в первый ряд: одну из них через минуту купит Иван Сергеевич, а Иван Сергеевич всегда брал ту, которая стояла слева.

В восемь пятнадцать ровно открылась дверь. Колокольчик звякнул так, как звенел уже одиннадцатый год: коротко, без энтузиазма.

— С добрым утром, — сказал Иван Сергеевич, не глядя на Веру. Он никогда не смотрел на неё в момент приветствия — это была у него такая особенность, или вежливость, или защита, Вера не уточняла.

— И вам, Иван Сергеевич.

Он снял шляпу — у него была настоящая шляпа, серая, фетровая, такие перестали носить лет сорок назад, — повесил на крючок, прошёл к своему столу у окна, сел. Полкан Ефимыч, не открывая глаз, чуть подвинул хвост: уважение, оказанное только троим в этом кафе.

Вера налила чёрный кофе. Положила маковую булочку из левого ряда. Принесла.

— Сегодня, — сказал Иван Сергеевич, глядя в окно, — небо как промокашка. Кто помнит, что такое промокашка.

— Я помню.

— Ну вы-то да.

Это была его сегодняшняя фраза про погоду. Вера улыбнулась — внутрь себя, не наружу, чтобы не смутить Ивана Сергеевича, — и пошла обратно к стойке. У Ивана Сергеевича был сорокаминутный ритуал, в который не следовало вмешиваться.

В восемь двадцать две зашла Маша, уронила рюкзак, сказала «доброе» и убежала в подсобку переодеваться. Маша работала три-четыре смены в неделю, утренние и вечерние перемежались, и в утренние смены она всегда опаздывала на семь минут и всегда говорила «доброе», как будто это было полное предложение. В остальные дни она училась — на филфаке, на заочном; готовилась к январской сессии плохо.

В восемь тридцать Тамара Леонидовна прошла мимо окна — её маршрут шёл мимо кафе, в библиотеку, где она уже не работала, но куда заходила каждое утро, потому что новая заведующая боялась её и поэтому не выгоняла. Тамара Леонидовна заглянула, увидела Веру, кивнула, пошла дальше. Вечером зайдёт.

В восемь сорок пять появился первый случайный — мужчина с чемоданом, командировочный, торопится на восьмичасовую электричку, которую уже пропустил. Заказал капучино навынос, выругался себе под нос, ушёл. Вера налила, дала, не стала говорить, что следующая через двенадцать минут — он узнает сам, когда успокоится.

В восемь пятьдесят пять Иван Сергеевич доел булочку, допил кофе, встал. Положил на стол ровно столько, сколько стоил завтрак, плюс пятнадцать рублей сверху — всегда пятнадцать, ни рублём больше, — надел шляпу, кивнул Полкану Ефимычу (Полкан Ефимыч кивнул в ответ, не открывая глаз), повернулся к Вере.

— Вера.

— Да, Иван Сергеевич.

Он постоял секунду. Потом сказал:

— Сегодня странный день будет.

И вышел.

Вера осталась стоять с тряпкой в руке. За одиннадцать лет Иван Сергеевич не сказал ей ничего, кроме фразы про погоду и «спасибо». Это было первое отступление от ритуала.

Маша из-за стойки спросила:

— Что он сказал?

— Что день странный.

— Он откуда знает?

— Он железнодорожник. Они знают.

Маша посмотрела на неё, не уверенная, шутка это или нет. Вера и сама не была уверена. Она пошла к окну, где сидел Иван Сергеевич, протёрла стол. Под салфеткой лежал листок — вырванный из календаря, октябрьский, шестое число. Иван Сергеевич никогда ничего не оставлял. На листке его почерком — стариковским, наклонным, очень аккуратным — было написано:

«Если что — я в шестой квартире. Журавлёв знает.»

Вера сложила листок, положила в тот же карман фартука, где лежал жёлтый лист с дуба. Подумала. Потом сказала Полкану Ефимычу:

— Полкан Ефимыч. Будьте добры, разбудите себя.

Полкан Ефимыч открыл оба глаза. Это случалось редко.

✦ ✦ ✦

В одиннадцать двадцать в кафе зашла женщина, которую Вера не знала.

Это само по себе ничего не значило — мимо вокзала идут разные. Но женщина вошла, остановилась на пороге, осмотрела зал, и Полкан Ефимыч с своего стула встал. Не зашипел. Просто встал, спрыгнул, прошёл мимо женщины, не глядя на неё, и ушёл в подсобку.

Вера вытерла руки.

— Проходите.

Женщина прошла. Села не у окна, у стены. Лет сорок пять, может пятьдесят, в дорогом пальто, с маленькой сумкой. Лицо обычное — Вера такое видела тысячу раз, в любую эпоху, у любой национальности: лицо человека, который много лет несёт что-то, и это что-то наконец стало тяжелее, чем он сам.

— Что будете?

— Что-нибудь горячее. Не кофе.

Вера посмотрела на неё ещё секунду. Потом сказала:

— У меня есть какао. Не из пакета. С перцем.

— Давайте.

Вера пошла варить. Маша, протиравшая стаканы, посмотрела на неё вопросительно — какао с перцем не было в меню, и Маша никогда не видела, чтобы Вера его варила. Вера слегка покачала головой: не сейчас.

Какао она варила медленно. Молоко, шоколад настоящий — горький, не сладкий, — щепотка соли, на кончике ножа кайенский перец. Размешивала деревянной ложкой, по часовой стрелке, и в какой-то момент тихо сказала над кастрюлей одно слово, которого Маша не услышала, потому что Вера говорила его себе, не напитку.

Принесла. Поставила перед женщиной. Села напротив — не за стол, на соседний стул, наискось, чтобы не давить взглядом.

— Выпейте здесь, — сказала Вера. — Не уносите с собой.

Женщина посмотрела на неё. У неё были серые глаза и красные веки человека, который последние недели не спал.

— А если унесу?

— Не сработает.

— А что должно сработать?

Вера слегка пожала плечом.

— Это вы скажете, когда выпьете.

Женщина обхватила чашку обеими руками. Подержала так. Подняла. Выпила первый глоток. Закрыла глаза.

Она пила медленно. Минуту. Две. Три. На пятой минуте у неё потекли слёзы — без всхлипываний, ровно, как из крана, который наконец открыли. Она этого, кажется, не замечала. Допила до дна. Поставила чашку.

Открыла глаза.

— Я не хотела ребёнка, — сказала она. — Тридцать лет назад. Я сделала аборт и никому не говорила. Мужу не говорила. Никому. И с тех пор у меня детей нет, и я думала, что это вот за то. А сейчас муж умер, и я осталась одна, и мне сегодня сорок дней, и я никому не могу это рассказать, потому что все будут говорить «да что вы, это не из-за этого», и они правы, и они не правы, и я не знаю, что мне с этим делать.

Вера слушала.

— Я не знаю, что мне с этим делать, — повторила женщина. — Я тридцать лет не знаю.

Вера кивнула.

— Мне плохо, — сказала женщина. — Очень плохо.

— Я знаю.

— Вы что, правда знаете?

— Правда.

Женщина посмотрела на неё. Потом на пустую чашку. Потом снова на неё.

— Что это было?

— Какао, — сказала Вера. — С перцем.

— И всё?

— И всё.

Женщина тихо засмеялась — впервые, наверное, за много недель. Смех был некрасивый, влажный, но настоящий.

— Что мне делать?

Вера подумала.

— Не знаю, — сказала она. — Я знаю, что вам сорок дней. Я знаю, что вы пришли сюда с вокзала, потому что не могли поехать на кладбище, потому что там было бы про мужа, а у вас сейчас не про мужа. Я знаю, что вы тридцать лет одна с этим. Я не знаю, что вам делать. Но я знаю, что вы мне это сказали, и это уже другое, чем тридцать лет.

Женщина кивнула. Долго сидела. Потом достала из сумки кошелёк.

— Сколько?

— Двести.

— Это очень мало.

— У меня всё мало. Это спорное место.

Женщина положила пятисотенную купюру. Вера не стала спорить. Женщина встала, помедлила.

— Можно я ещё приду?

— Можно.

— Я живу в Москве.

— Электрички ходят.

Женщина кивнула и вышла. Колокольчик звякнул так же без энтузиазма.

Маша подошла к стойке, посмотрела на Веру.

— Вера.

— Что, Машенька.

— У вас никогда не было какао в меню.

— Не было.

— А почему сейчас было?

Вера пожала плечами.

— А кто его знает. Иногда бывает.

Маша смотрела на неё ещё секунду. Потом вздохнула, как вздыхают двадцатилетние, которым взрослые не объясняют очевидное, и пошла протирать стаканы дальше.

Вера убрала со стола. На стуле, где сидела женщина, лежал маленький белый платок — забыла. Вера платок подняла, посмотрела, положила в ящик под стойкой. У неё там этих платков было уже штук сорок. Все возвращались за ними рано или поздно.

Полкан Ефимыч вышел из подсобки. Прошёл к своему стулу, запрыгнул, лёг. Удовлетворённо вздохнул.

✦ ✦ ✦

В шесть часов вечера, когда серый день начал темнеть в синий, и Маша уже ушла домой, и Тамара Леонидовна допила свой чай и тоже ушла, и в кафе остались только Вера и Полкан Ефимыч и одна включённая лампа над стойкой, — открылась дверь.

Колокольчик звякнул иначе. Не громче и не тише — иначе.

Полкан Ефимыч встал. Спрыгнул со стула. Пошёл к двери. Потёрся о ноги вошедшей. Поднял на неё морду и долго смотрел.

— Здравствуй, Полкан Ефимыч, — сказала вошедшая.

Кот замурлыкал. Это случалось редко.

Вера, не оборачиваясь, потянулась за второй чашкой.

— Долго тебя не было.

— Месяц.

— Я думала, дольше.

— Нет, ровно месяц. У меня была работа в Иркутской области. Там сейчас тяжело.

Гостья повесила пальто — серое, цвета старого пепла, — и прошла к столу у стены, не у окна, всегда у стены. Села. Положила руки на стол. Руки были обычные.

Вера принесла кофе. Чёрный, без сахара, маленькая чашка. Себе налила в большую, села напротив.

Они помолчали.

— Сегодня тут был странный день, — сказала Вера. — Иван Сергеевич сказал, что день странный. Он раньше так не говорил.

Гостья отпила кофе.

— Иван Сергеевич, — сказала она, — много знает.

— Откуда?

— Железнодорожник. Они знают.

Вера посмотрела на неё. Гостья не улыбалась. Гостья почти никогда не улыбалась. Но в глазах что-то было — то, что у других людей бывает улыбкой.

— Ты сегодня заходила к кому-то в шестую квартиру? — спросила Вера тихо.

Гостья помолчала.

— Не сегодня. Но скоро.

Вера кивнула.

— Я думала.

Они сидели ещё долго. За окном стемнело окончательно. Дуб стоял жёлтый под фонарём, который Вера наконец зажгла. Полкан Ефимыч запрыгнул Гостье на колени и заснул.

— Расскажи, — сказала Гостья, — что у тебя сегодня было.

Вера рассказала про женщину с какао.

Гостья слушала, гладила Полкана Ефимыча между ушами. Когда Вера закончила, Гостья сказала:

— Хорошее какао.

— Перца много?

— В самый раз.

И они ещё помолчали. И это было самое тёплое молчание, которое случается в этом кафе — когда два самых одиноких существа на земле сидят в маленьком зале под жёлтой лампой, и кот спит на коленях у одной, и кофе остывает в чашках, и за окном — старый дуб, и всё это вместе называется «вечер».

В половине восьмого Гостья встала. Полкан Ефимыч недовольно мяукнул, переполз на стул, свернулся.

— Когда теперь? — спросила Вера.

— Скоро. Иван Сергеевич сказал правду.

Вера кивнула.

— Береги себя, — сказала Вера.

Гостья посмотрела на неё долгим взглядом.

— Это, — сказала она, — не моя работа.

Надела пальто. Вышла. Колокольчик прозвенел иначе.

Вера осталась за столом. Допила свой кофе. Посмотрела на пустую чашку напротив — чашка была холодная, как будто из неё никто не пил.

Она убрала обе. Помыла. Поставила на полку.

Достала из кармана фартука жёлтый лист с дуба и листок из календаря с почерком Ивана Сергеевича. Положила рядом на стойку. Долго смотрела.

Потом сказала, никому конкретно:

— Ну хорошо. Раз странный день, значит странный день.

Полкан Ефимыч на стуле перевернулся на другой бок.

За окном дуб стоял жёлтый, и где-то в городке, в шестой квартире какого-то дома, Иван Сергеевич, наверное, уже пил вечерний чай и смотрел в окно на ту же темноту, что и Вера.

И октябрь продолжался.

Утром седьмого октября Иван Сергеевич не пришёл.

Вера это поняла в восемь шестнадцать. Минута опоздания у Ивана Сергеевича не случалась за одиннадцать лет ни разу. Маковую булочку из левого ряда Вера отложила в сторону, на отдельную тарелку, и накрыла салфеткой.

В восемь двадцать она сняла фартук.

— Машенька.

Маша подняла голову от телефона.

— Постоишь полчаса. Если Иван Сергеевич всё-таки придёт — посади на его место, налей чёрный, дай маковую. Скажи, что я скоро.

— А вы куда?

— В шестую квартиру.

— А где это?

Вера остановилась в дверях подсобки.

— Не знаю, — сказала она. — Но Журавлёв знает.

Она надела куртку, проверила карман — листок с почерком Ивана Сергеевича лежал там же, где лежал вчера, рядом с жёлтым листом дуба. Полкан Ефимыч, не открывая глаз, мяукнул один раз — коротко, требовательно.

— Я знаю, Полкан Ефимыч. Я тоже.

Она вышла.

Октябрь за ночь стал жёстче. Дождь не шёл, но воздух был такой, что его можно было, кажется, выжимать. Дуб стоял мокрый и тихий. Вера прошла мимо него, приложила ладонь к коре на секунду — это был у неё такой жест, как у некоторых людей привычка трогать косяк двери на удачу, — и пошла к участку.

Участок был в трёх минутах ходьбы.

✦ ✦ ✦

Журавлёв стоял на крыльце участка и курил. Увидев Веру, не удивился. У него в принципе было такое лицо, которое не удивлялось.

— Вер.

— Журавлёв.

Он посмотрел на неё, потом мимо неё, потом снова на неё.

— Иван Сергеевич, — сказала Вера.

— Угу.

— Где это?

Он бросил сигарету в банку с водой у крыльца, мотнул головой:

— Пойдёмте.

Они пошли вместе. Журавлёв был на голову выше Веры и в два раза шире, и шагал он медленно, под её темп. Это было приятно — обычно люди шагают, не думая, кто рядом. Журавлёв думал.

— Он мне вчера записку оставил, — сказала Вера.

— Знаю. Мне тоже.

— У вас что написано?

— У меня — «Если что, в шестой. Веру не пугать». — Журавлёв помолчал. — Это у него юмор такой был.

— Был, — сказала Вера.

Журавлёв на «было» кивнул, как кивают на подтверждённую новость.

Они свернули за поворот, прошли мимо магазина «Пятёрочка», мимо детского сада, мимо двух пятиэтажек брежневского времени и оказались у третьей, такой же. Подъезд номер два. Журавлёв набрал код — он его помнил наизусть, и Вера это отметила, — открыл дверь.

В подъезде пахло кошками и старой штукатуркой. Журавлёв молча пошёл на четвёртый этаж пешком, лифта не было.

Шестая квартира была налево от лестницы.

На двери — обычный звонок и табличка с номером 6. Журавлёв ключ достал из кармана: у него был ключ.

— Он мне отдал, — сказал Журавлёв, не оборачиваясь. — Лет восемь назад. На случай.

Открыл.

В прихожей было темно и чисто. Очень чисто. У Ивана Сергеевича всё было разложено так, как будто завтра приедет инспекция: тапочки в ряд, шляпа на крючке, зонт в углу, под зонтом — поддончик. На вешалке висела куртка, в которой он ходил в последний раз. Вера её узнала — серая, с потёртыми манжетами, он её носил третий год.

Журавлёв снял ботинки. Вера тоже. Это было странно — снимать ботинки в квартире, в которой только что умер хозяин, — но они оба сделали это, не сговариваясь. Иван Сергеевич не любил, когда в его квартиру в обуви.

В большой комнате у окна стоял стул, обращённый к окну. На стуле сидел Иван Сергеевич.

Сидел, как всегда сидят за окном, — слегка наклонившись вперёд, локти на подоконнике. Перед ним была чашка. Чашка была пустая.

Вера подошла. Положила ладонь ему на плечо. Плечо было холодное, но не очень, — он ушёл, наверное, часа три назад, на рассвете.

Журавлёв стоял в дверях, не входил.

— Когда, — спросил он тихо.

— Под утро. Часов в шесть, я думаю.

— Без мучений?

— Без мучений.

Журавлёв кивнул. Постоял ещё. Потом сказал:

— Я скорую вызову. Они потом приедут. Я с ними тут останусь, бумаги. Вы посидите ещё минуту, если хотите. Я за дверью буду.

И вышел.

Журавлёв был хороший человек. Это Вера знала и без сегодняшнего утра, но сегодняшнее утро было ещё одним подтверждением, и Вера занесла его в свой внутренний список таких подтверждений.

Она села напротив Ивана Сергеевича — на стул, который явно стоял тут давно для гостей, хотя гостей у Ивана Сергеевича, кажется, не бывало. Стул был с подушкой, аккуратной, штопаной по углу.

— Ну вот, — сказала Вера.

Иван Сергеевич, понятное дело, не ответил.

— Я думала, вы ещё годик. Ну хоть зиму. Вы хотели зиму, я знаю.

Молчание.

— Промокашка ваша, — сказала Вера. — Я её помню, Иван Сергеевич. Я промокашку очень хорошо помню. У меня была одна, лиловая.

Молчание.

Вера сидела ещё минуту. Потом встала, пошла на кухню. Кухня была такая же, как всё в этой квартире: чистая до невозможности, с одной чашкой на сушке и одной тарелкой. В шкафу нашлась банка чая, открытая, наполовину пустая. Чай был грузинский, сорта «Букет». Вера такой пила в сороковых, а потом он исчез, а потом снова появился в девяностых, и Иван Сергеевич, оказывается, его тоже знал.

Она поставила чайник. Пока чайник грелся, обошла квартиру. Не из любопытства — чтобы убедиться, что не осталось ничего, что Иван Сергеевич не хотел бы оставлять чужому глазу. У всех таких стариков что-то такое есть. У Ивана Сергеевича — оказалось — было.

В спальне на тумбочке лежала фотография. Маленькая, чёрно-белая, в простой рамке. Женщина лет тридцати, с очень прямой спиной, смотрит чуть в сторону от камеры. Не красавица, но из тех лиц, мимо которых не пройти. На обороте — Вера осторожно вытащила фотографию из рамки — карандашом: «Лиде. От Ивана. 1974. Не забывай.» И поверх, другим почерком, уже выцветшим, — «Я и не забывала.»

Вера фотографию вернула в рамку, рамку поставила обратно, ровно как стояла.

— Лида, — сказала она тихо. — Ну хорошо.

В тумбочке нашлась ещё одна вещь — маленькая записная книжка, потёртая. Вера её не открыла. Это было не её. Журавлёв потом разберётся, или никто не разберётся, и это тоже нормально.

Она вернулась на кухню. Чайник вскипел. Она заварила два стакана, один отнесла к окну, поставила перед Иваном Сергеевичем. Второй взяла себе. Села напротив.

— За Лиду, — сказала Вера.

Чай был горький — она забыла, что грузинский «Букет» нужно держать недолго, иначе он становится таким. Но это было даже к месту.

В окне между двух пятиэтажек виднелся кусок неба. Небо было бледное, серое, с одной полосой почти жёлтого — там, где должно было быть солнце, но солнца не было видно.

— Сегодня, — сказала Вера в окно, — небо как старая простыня в больнице. Кто помнит, что такое старая простыня в больнице.

Она помолчала.

— Я помню, Иван Сергеевич. Я хорошо помню.

И они посидели ещё немного — она с чаем, он без, в комнате с очень чистым полом, и за окном дрожала жёлтая полоса, и где-то под подъездом приехала скорая, и Журавлёв с врачами начал подниматься по лестнице.

Вера встала. Допила чай — она всегда допивала, у неё было правило не оставлять в чужом доме недопитого. Вымыла оба стакана, поставила на сушку. Вернулась в комнату. Тронула Ивана Сергеевича за плечо ещё раз.

— Спасибо, — сказала она.

Он, понятное дело, не ответил, но Вера знала, что услышал. У неё на этот счёт был большой опыт, и она доверяла ему больше, чем собственным глазам.

Дверь открылась. Зашёл Журавлёв и двое в зелёной форме.

— Вер, я там разберусь. Идите. У вас кафе.

— Журавлёв.

— Ну.

— Похороны.

— Я займусь. У него сестра в Туле. Я ей позвоню.

— Скажите, что я тоже приду.

Он кивнул и не стал спрашивать, как она узнает когда. Он за десять лет привык, что Вера узнаёт.

Она вышла.

✦ ✦ ✦

В кафе она вернулась в десять с чем-то.

Маша стояла за стойкой, и лицо у неё было тревожное. На стуле Ивана Сергеевича — на его стуле — сидела девочка.

Девочка была худая, в куртке на два размера больше, в шапке, с рюкзаком на полу. Двенадцать лет, может быть, тринадцать. Перед ней была чашка чая, к которой она не прикасалась. Перед чашкой — маковая булочка из левого ряда, та самая, которую Вера накрыла салфеткой утром.