Человек-ножницы
- -
- 100%
- +
Я просыпаюсь в кровати со жгучей болью в груди. Острая и холодная, она распространяется от верхней части живота до области вокруг рта. Чувствую, как желудочный сок поднимается вверх. Опершись на правую руку, я хватаю пакет из аптеки, висящий рядом с кроватью. Меня рвет желтой жидкостью. Ротовую полость жжет, и боль ползет глубоко в нос.
Тошнота не проходит даже после того, как из меня выходит вся крезоловая жидкость. Плечи и мышцы живота сводит в приступе рвоты, но в желудке ничего не осталось. Выходят только слезы и слюна.
И когда рвота наконец прекращается, остается неприятная изжога.
Я с трудом поднимаюсь с кровати и, пошатываясь, иду в ванную. В квартире темно, лишь свет уличного фонаря проникает через окно.
Нажав на выключатель, осматриваю себя в зеркало. Кончик языка пожелтел и неприятно опух. Он тупо болит, если нажать пальцем, и вмятина медленно выправляется.
Щеки у меня тоже круглые и опухшие, но вины крезола в этом нет. Они всегда такие.
Умывшись и прополоскав рот, я сажусь на стул.
На круглом столе стоит стакан, наполовину заполненный липкой желтой жидкостью с резким запахом. Жидкости было немного, но выпить все у меня не получилось. Я не могу заставить себя пить это снова, поэтому выливаю оставшееся в туалет вместе со рвотой из пакета.
Голова тяжелая и мутная. Я возвращаюсь в постель и падаю на спину.
Нащупывав на тумбочке будильник, я хватаю его и подношу к лицу. Два часа ночи. Значит, с моей попытки прошло семь часов.
И, хоть все тело и охвачено болью, а ноги ватные и не гнутся, у меня ничего не вышло.
Потолок, который я и так едва ли могу разглядеть, постепенно становится все туманнее. Я знаю, что будет дальше. Это происходит каждый раз.
Мне придется снова встретиться с Доктором.
Он сидит за своим столом в кабинете, увлеченный чтением – как и всегда. Вероятно, читает какую-то мудреную книгу, имя автора которой знают полтора человека.
– А вот и ты. Похоже, еще одна попытка не увенчалась успехом. – С этими словами Доктор кладет в книгу закладку, откладывает ее в сторону и разворачивается на своем кресле.
Ему около шестидесяти лет. Хоть волосы и не расчесаны, они – короткие и идеально серебряные – разделены пробором посередине. Белый халат с четкими прямыми складками, скорее всего, абсолютно новый.
Доктор худощавый и носит круглые очки в черной оправе; на его тонких губах, пересекающих острый, угловатый подбородок, постоянно играет насмешливая улыбка, будто он считает меня самым тупым человеком на свете.
Я его ненавижу.
– Итак, расскажи мне. Зачем это было?
Уж кто-кто, а он точно должен знать, что я хочу этого. В конце концов, я попадаю к нему на прием каждый раз, когда у меня не получается.
– Ты снова не так выражаешься. – Доктор выпрямляет спину и смотрит мне прямо в глаза. – Если бы тебе и впрямь такого хотелось, у тебя получилось бы сделать это уже очень давно. Разве я не прав?
Но я действительно хочу. Искренне. Я не притворяюсь и не испытываю свой организм на прочность.
– Но ты все еще здесь. Следовательно, твое желание остается полностью недоказанным. Можешь сколько угодно твердить это и пытаться снова и снова – все тщетно. Никто тебе не поверит. И я тоже, конечно.
У меня правда не получилось заставить себя выпить смертельную дозу. Рот горел огнем, виски онемели, сознание ускользало. Тело воспротивилось, несмотря на мое желание.
Но бесполезно пытаться доказывать, что это произошло не из-за моего пресловутого «подсознательного желания остаться».
– Я не собираюсь говорить тебе такой бред. Знаешь ли, нет такого понятия, как подсознание. Существуют лишь факты, – начинает поучать меня Доктор. – У тебя не получилось. Следовательно, можно считать, что тебе и не хотелось. Если же ты преуспеешь, твое желание будет подтверждено. Ничего больше. Коротко и ясно, разве нет? Соответственно, единственный способ доказать свое желание умереть – это успешно покончить с собой.
Если от всего сердца захотеть, у меня получится?
– Нет, нет. Совсем не так. Умом ты действительно не блещешь. – Доктор притворяется озадаченным. До чего же мерзкий тип. – Объясняю тебе на пальцах. Человек, который умер, хотел этого. И наоборот, человек, который не умер, не хотел. Если коротко, не имеет значения, чего этот человек желал, чего пытался добиться. Единственное, что известно наверняка, – это то, что он умер. Поэтому, независимо от того, умер ли этот человек от старости, в результате несчастного случая на работе, в ДТП или все же покончил с собой, мертвые считаются желавшими умереть. Видишь ли, всякий раз, когда на трассе разбивается гонщик «Формулы-1» или в горах гибнет альпинист, всегда найдутся шарлатаны, которые будут нести лжепсихоаналитическую чепуху о бессознательном влечении к смерти, но на самом деле это не так. – Доктор широко раскрывает рот и усмехается.
Я на мгновение задумываюсь. Кажется, он снова меня обманывает.
Доктор хочет сказать, что умирающий от старости человек на самом деле хочет умереть? Если бы было так, то люди могли бы жить вечно, пока это желание у них не возникнет.
– Совершенно верно. Пока человек не хочет умирать, он может жить двести или даже триста лет. Или десять тысяч, сто миллионов лет, – просто отвечает Доктор.
Он наверняка издевается надо мной. Абсолютно точно.
– Причина, по которой пожилые люди все-таки доживают свой естественный век, заключается в том, что в конце концов они приходят к мысли, что больше не хотят жить. Если бы они так не думали, то могли бы жить гораздо дольше, понимаешь? Из этого следует мысль, что всякая смерть – самоубийство. – Рот кривится в презрительной улыбке. – И ведь кто-то на самом деле так думает! Например, один американский психолог-юнгианец. Хотя среди юнгианцев вообще много дураков.
С меня хватит. Больше не могу слушать эти бредни.
Прерываю наш сеанс и возвращаюсь в постель.
В окно заглядывает солнце, в комнате уже светло.
Повернув голову в сторону будильника, вижу, что уже почти полдень воскресенья. Изжога и боль значительно ослабли. Мне стало лучше.
Когда я встаю, ноги все еще кажутся ватными. Сомневаюсь, что смогу сегодня нормально двигаться.
Поэтому и выбираю субботу.
Однажды у меня была попытка в будний день. Из-за выпитого грудь тогда тоже горела от боли, меня тошнило. Если верить Доктору, так работает поверхностно-активное вещество.
А при рвоте изо рта и носа хлынула пена, раздувающая мыльные пузыри, которые сверкали и танцевали по краю унитаза. Я отчетливо помню свой смех, несмотря на то что дышать было очень трудно.
Ноги не держат меня даже на следующее утро, поэтому приходится звонить в издательство и экстренно брать отгул. Сасадзука, поднявший трубку, с тревогой в голосе спрашивает, все ли со мной в порядке.
Я не боюсь смерти, но ненавижу мысль о том, что могу доставить неприятности другим, если выживу.
За эти слова Доктор бы снова начал меня дразнить, спрашивая, действительно ли я хочу умереть.
– Туго живется без мозгов, – сказал бы он.
Я лежу на спине в постели и смотрю в потолок. Доктор всегда раздражается из-за моей глупости и издевается надо мной. Мне прекрасно известно, что голова у меня варит плохо, поэтому не могу с ним спорить, хоть слышать это и обидно. Мое возмущение ничего не изменит.
Прошло уже больше года с тех пор, как Сасадзука поручил мне систематизировать электронный список участников заочного курса. В компьютерах я не разбираюсь, но с инструкцией это было выполнимо. И вдруг мой взгляд остановился на одном имени.
Ее успеваемость на тот момент была идеальной. Она постоянно получала чуть ли не наивысшие баллы по всем предметам.
Умные девушки всегда меня восхищали.
В моей голове крепко засело имя Мины Кониси. А через несколько дней мною был обнаружен картотечный шкаф на складе, где хранились данные участников программы, и документы Мины тут же оказались у меня в руках.
Она училась в десятом классе и жила в маленьком городке префектуры Сайтама. В заявлении были указаны ее имя, адрес и номер телефона, а также приложены справки об успеваемости и рукописная анкета. Круглые знаки, написанные синей шариковой ручкой, вызвали у меня улыбку.
Мой интерес неуклонно рос, и все воскресенье той недели было потрачено на прогулку по городку Мины. В конце концов мне захотелось увидеть ее лицо и услышать голос, поэтому пришлось начать следить за ее домом и позвонить ей, притворяясь, что вышла ошибка.
Мина Кониси идеально соответствовала образу, который возник в моей голове. Не красавица, но с молодым, милым лицом, она носила каре и очки в серебристой оправе, одевалась достаточно просто. Мина казалась умной, но застенчивой; даже на прогулках с друзьями она сдерживалась, предпочитая внимательно слушать, а не говорить.
После месяца постоянных наблюдений мне захотелось сблизиться с ней. Увидеть ее не издалека, а совсем рядом.
Поэтому однажды со мной в Сайтаму отправилась еще и сумка через плечо. Там лежали тонкие виниловые перчатки, украденные мной из издательства, и толстая веревка с узлами.
А также ножницы, тускло отливающие серебром.
4
Второй понедельник октября – День спорта, когда в школах проводятся соревнования, а те взрослые, которые обычно двигаются мало, могут задуматься о пробежках. Я же, однако, весь день валяюсь в кровати. На языке остался привкус крезольной жидкости, и аппетита у меня нет.
Ко вторнику, четырнадцатому числу, я наконец прихожу в себя. Позавтракав тостами с апельсиновым соком, я раскладываю на круглом столе атлас Токио и обдумываю свои планы на день.
Юкико Тарумия учится в одиннадцатом классе частной старшей школы Хадзакура Гакуэн. Где мне ждать ее, когда она пойдет домой?
Благодаря справочнику общественных учреждений Токио я уже знаю адрес ее школы. Я прослеживаю пальцем на карте маршрут Юкико до дома. Она может проехать по линии Тоёко в метро или сесть на автобус, идущий по проспекту Мэгуро. Вероятно, Юкико выйдет либо на станции Гакугэй-Дайгаку, либо на автобусной остановке Такабан – той самой, правильное чтение которой она так любезно мне объяснила, – и пойдет до дома пешком. Сейчас я не могу предугадать, что она выберет.
Караулить Юкико у дома кажется лучшим вариантом. Только вот ожидание у входа не гарантирует, что заходящая в здание школьница действительно будет Юкико. Не исключено, что в этом доме живет еще как минимум одна семья, где есть такая же старшеклассница, ходящая даже в ту же школу.
Для начала нужно узнать, как выглядит форма Хадзакуры Гакуэн.
На часах восемь утра. Если выйду сейчас, то спокойно успею к обеденному перерыву в школе.
Я выхожу из дома. Осенний дождевой фронт все еще не ушел, и сегодня тоже пасмурно.
Как и четыре дня назад, я пересаживаюсь с линии Маруноути на линию Хибия, затем на Тоёко, проезжаю Гакугэй-Дайгаку и наконец прибываю на нужную станцию.
Старшая школа Хадзакура Гакуэн находится в нескольких минутах ходьбы к югу от входа в метро, на вершине пологого склона. В тихом жилом районе; его могли бы рекламировать как идеальную среду для учебы, и это даже не было бы преувеличением. Вдоль улицы тянутся аккуратно подстриженные живые изгороди, а в полуоткрытом окне одного из домов развеваются белые кружевные занавески. Здесь живут интеллигентные люди, которые могут навострить уши даже из-за звука хлопнувшей дверцы соседской машины.
Тем не менее, стоит только дойти до станции, появляется множество заведений с фастфудом, пабов и караоке-баров. А тот факт, что по линии Тоёко можно напрямую доехать до Сибуи, вряд ли хорошо влияет на прилежность учебы старшеклассников – несмотря на такую спокойную обстановку района.
Между зданием школы и спортивной площадкой пролегает широкая дорога из красного кирпича, протянувшаяся от главных до задних ворот. Вдоль нее высажены тополя. Стрелки больших часов, находящихся в центре чисто белого школьного здания, показывают одиннадцатый час. Занятия еще идут, и на кирпичной дороге не видно ни одного человека. Откуда-то доносится непринужденная живая мелодия – видимо, из класса музыки, где сейчас проходит урок.
В поисках места, где можно было бы скоротать время до полудня, я натыкаюсь на небольшой парк. Усевшись на скамейку, молюсь, чтобы не пошел дождь, и наблюдаю за молодой мамой, малыш которой играет на площадке. Ребенок лет пяти залезает на большую деревянную конструкцию и прыгает на толстой веревочной сетке. Мать смотрит на сына, поглаживая свой круглый живот.
Вдали раздается звон, похожий на звук церковного колокола, – наступил полдень. Я покидаю парк и возвращаюсь к школе.
На кирпичной дороге появились ученики. Форма в виде светло-зеленых блейзеров одинаковая для всех; брюки мальчиков и юбки девочек такого же цвета. Мальчики сняли блейзеры, закатали рукава рубашек и теперь поглощены игрой в футбол на площадке. Узнав все, что мне было нужно, я возвращаюсь по склону, на котором бок о бок выстроились жилые дома. Решаю пообедать фастфудом возле вокзала – чизбургером и теплым кофе.
Кофе в заведениях быстрого питания слишком крепкий, а в семейных ресторанах – слишком слабый. Это первый закон индустрии общественного питания.
Взяв поднос, я поднимаюсь в зал наверху. В обед буднего дня здесь почти никого нет, только группа домохозяек, поглощенных беседой, заняла один уголок, оставив своих детей бегать без присмотра. Ребенок дошкольного возраста с нечленораздельными звуками хватает горсти картошки из большой бумажной коробки и с аппетитом ее пожирает.
Второй закон индустрии общественного питания гласит, что картофель фри в фастфуде обычно целиком мягкий.
Он должен быть хрустящим снаружи и мягким внутри. Однако в большинстве случаев картошка фри в таких заведениях ужасно вялая, и если взять одну палочку за конец, она согнется в корявый вопросительный знак. Это происходит потому, что его готовят заранее, а затем оставляют на решетках под инфракрасными лампами.
Тем не менее ребенок набивает рот мягкой картошкой абсолютно счастливо.
Это напоминает мне байку о том, что вкусовые пристрастия человека формируются в раннем детстве. К тому времени, когда ребенок вырастет, мягкий картофель фри вполне может стать нормой.
Немного отдохнув здесь, я направляюсь к станции метро.
На торговой улице у Гакугэй-Дайгаку людей тоже немного. В этот раз добираюсь до Désir Himonya, не заблудившись.
Железный страж у входа по-прежнему усердно выполняет свою работу. Я прохожу мимо него и подхожу к почтовым ящикам.
Проверяю каждый по очереди. Неудивительно, что люди хотят жить в стильном доме с таким прекрасным расположением.
На ящике 707 квартиры я замечаю напечатанную на лазерном принтере наклейку HYPERPRISM с логотипом-кристаликом, украшенным комиксными звездочками. Вероятно, его создали при помощи 3D-графики. Это может быть офис графического дизайнера или компании, которая занимается чем-то похожим.
Я подхожу к консоли, ввожу цифру 707 и нажимаю кнопку вызова.
– Да? – из динамика раздается молодой мужской голос.
– Курьерская служба «Король скорости», – отвечаю я как можно более весело, наклонившись к микрофону. – Для вас посылка.
К счастью, молодой человек не спрашивает от кого. Видимо, он действительно на постоянной основе пользуется услугами курьеров и привык к таким звонкам.
– Спасибо. Входите.
Раздается низкий гудок. Когда я подхожу к автоматическим дверям, они раздвигаются, и я попадаю в вестибюль, выложенный такой же плиткой. В лифте нажимаю на кнопку пятого этажа.
Там передо мной простирается коридор в спокойных кремово-белых тонах. Большие стеклянные окна, выходящие на север, полностью занимают одну стену, а темно-коричневые двери – другую.
Я нахожу квартиру 503, на двери которой указаны имена: Кадзухиро, Тосиэ, Юкико, Кэндзабуро. Это похоже на стихотворение. Кадзухиро, Тосиэ, Юкико, Кэндзабуро – шепчу я эти имена. Похоже, семья Тарумия состоит из четырех человек. А у Юкико есть младший брат.
Я представляю себе их семейный портрет. Юкико восемнадцать, поэтому ее родителям должно быть за сорок. Если в этом здании может быть компания с ограниченной ответственностью, значит, это арендная недвижимость, но жизнь в таком роскошном доме близко к центру города говорит о большом достатке семьи. Тот факт, что Юкико учится в частной старшей школе, лишний раз доказывает, что ее семья принадлежит к высшему среднему классу или, по крайней мере, считает себя принадлежащей к нему.
Отец, вероятно, работает в крупной корпорации с офисом в какой-нибудь высотке в центре. Скорее всего, к сорока годам он только начал свой путь к руководящим должностям, занимая пост заместителя или помощника начальника отдела.
Я представлю себе мужчину в костюме от бренда типа «Армани», с очками в серебряной оправе. Хотя, возможно, мозг подсовывает мне образ какого-то актера из телесериала.
О матери и брате у меня нет абсолютно никакой информации, поэтому с ними приходится туго. И если Тосиэ Кадзухиро я еще могу представить в виде какой-нибудь актрисы, играющей в сериале роль матери, то вот с братом не получается ничего. Я даже не знаю, сколько ему лет. Он учится в средней школе? В начальной? Может быть, это вообще младенец, который только начал ползать или ходить? Эта часть семейного портрета остается пустой.
Юкико мне представлять не нужно. Если подождать здесь, скоро она сама предстанет перед моими глазами.
Я отхожу от двери и ищу место, где можно спрятаться.
Напротив лифта, в конце коридора, есть лестница. Чистая и ярко освещенная, без гуляющих теней и клубящегося мрака, она совсем не похожа на лестницу в моем доме.
У каждого свое место. Кто-то живет в глинобитных хижинах, кто-то – в и́глу, кто-то – в ветхих бетонных квартирах, а кто-то – в роскошных апартаментах, охраняемых электроникой. Это нормально.
Хотя внешнему виду этой лестницы явно не уделили большого внимания. Стены остались голыми, их даже не покрасили. Вероятно, это лестница для экстренной эвакуации. Вряд ли кто-то будет специально подниматься на пятый этаж пешком, когда в доме есть такой прекрасный лифт, – только если этот кто-то не сидит на диете.
Думаю, здесь меня заметить не должны.
Я усаживаюсь на лестничной клетке и смотрю на свои наручные часы. Два часа дня. Не знаю, во сколько сейчас заканчиваются занятия в старших классах, но мне придется ждать как минимум три часа.
Однако в итоге выясняется, что мои прогнозы оказались чересчур оптимистичными.
Юкико не вернулась домой даже после шести. Каждый раз, когда на этаже останавливался лифт, из него выходили только мужчины в костюмах и женщины, похожие на домохозяек. Ни одного человека в светло-зеленом блейзере.
Сейчас уже почти восемь вечера. Юкико, видимо, не из тех прилежных девушек, которые идут домой сразу после уроков. Или, может, она занята в школьном клубе?
Желудок начинает сводить – вероятно, из-за того, что на обед у меня был один фастфуд.
Я уже думаю сдаться и уйти, когда слышу звук приближающегося лифта. Я поднимаюсь по лестнице и заглядываю в коридор из-за угла. Из лифта выходит девушка в светло-зеленом блейзере.
К моему счастью, ее длинные волосы переливаются черным, как смоль, глянцем. Она среднего роста. Стройная, с длинными изящными ногами, выглядывающими из-под юбки, она идет по коридору с большой тканевой сумкой. В голове тут же возникает мысль, что она очень красивая. У нее заостренный подбородок, густые брови и глаза со слегка приподнятыми уголками, что делает ее похожей на кошку. Не бродячую подзаборную, а породистую – американскую короткошерстную.
С расстояния разглядеть трудно, но, похоже, у нее нет пирсинга в ушах, бровях или носу. Видимо, она действительно задержалась в школьном клубе, а не шлялась по улицам или заходила куда-то после школы. Девушка подходит к двери квартиры 503 и нажимает на звонок. Никто не отвечает, но дверь сразу открывается, и она заходит внутрь.
Эта девушка, без сомнения, Юкико Тарумия.
5
Отгулы брать больше нельзя, поэтому следующие три дня я усердно тружусь.
В пятницу, семнадцатого октября, я отпрашиваюсь с работы раньше, сразу после трех часов дня. Госпожа Окадзима говорит, что со следующей недели так делать уже не получится, но отпускает меня.
Я знаю, что скоро работы станет невпроворот. Так что сегодня, вероятно, последний шанс в этом месяце провести расследование.
Через час я уже сижу в том же парке возле школы Юкико. Впервые за долгое время вышло солнце и дует приятный ветерок. Хоть такая погода явно благоволит прогулкам на свежем воздухе, мама с сыном, которые были здесь в прошлый раз, не пришли. Сетка на площадке печально колышется.
Подгадав момент, я направляюсь к школе. Ученики уже выходят. Я стою на автобусной остановке перед главным входом и наблюдаю за группками старшеклассников в блейзерах.
Назвать Хадзакуру Гакуэн одной из самых престижных школ Токио было бы преувеличением, но для жителей близлежащих районов она известна как школа для детей из состоятельных семей. Не таких, которые могут позволить себе отдельный дом, но тех, что живут в огромных квартирах. Они пользуются антисептиками, хранят много овощей без ГМО в больших холодильниках с функцией сохранения свежести, по выходным обедают всей семьей в итальянских ресторанах, а няньками их маленьким детям служат кассеты с мультфильмами.
Юные школьники с лицами, полными жизни, которые сейчас уверенно шагают по дороге из красного кирпича, наверняка провели счастливое детство, мечтая о Золушке и Аладдине, а также учась бережно относиться к природе под влиянием Тоторо.
Спустя минут двадцать там наконец появляется Юкико Тарумия, разговаривающая с какой-то миниатюрной девушкой – по-видимому, одноклассницей. У нее круглое лицо, очки в серебристой оправе и слегка выступающие передние зубы. Ей не мешало бы поставить брекеты. Видимо, в детстве родители не запрещали ей сосать палец. Эта девушка выглядит как карикатура на японца ушедшей эпохи.
Девушки проходят мимо остановки и начинают спускаться со склона.
Я осторожно следую за ними, не сокращая дистанцию.
Хоть их голосов и не слышно, становится очевидно, что в основном говорит миниатюрная девушка. Юкико молча слушает, улыбаясь. Ее длинные волосы развеваются на осеннем ветру, трепеща, будто черные крылья.
Девушки расстаются у входа в метро. Юкико добирается до школы по линии Тоёко.
Я ускоряю шаг, оставив ее махать рукой своей школьной подруге, и захожу на станцию раньше. Там я покупаю билет до Гакугэй-Дайгаку в автомате и жду за турникетами, делая вид, что читаю доску объявлений.
Вскоре я вижу Юкико. Она достает из внутреннего кармана пальто кошелек и прикладывает к турникету проездной.
Я иду за ней вниз по лестнице на платформу.
В пять часов дня метро начинает заполняться людьми, спешащими домой. И хоть толкучки в вагоне еще нет, все сидячие места заняты, и многие люди стоят, так что разглядеть кого-то издалека будет проблематично. Я решаю зайти в те же двери вагона, что и Юкико.
Я прислоняюсь спиной к поручню у выхода и исподтишка поглядываю на нее, стараясь не привлекать внимания. Юкико стоит немного дальше, держась за подвесной ремень. Ее подбородок слегка приподнят, взгляд устремлен в потолок. Погружена ли она глубоко в раздумья, или, может, ее привлекла реклама женского еженедельного журнала, висящая наверху?
Чем больше я смотрю на нее, тем красивее она мне кажется.
Если даже я считаю ее привлекательной, Юкико, вероятно, невероятно популярна среди сверстников. Раньше было такое выражение – «сильна и умом, и красотой». Не могу не надеяться, что она никогда не повстречает в переполненном утреннем поезде извращенца.
Когда поезд приближается к станции Гакугэй-дайгаку, Юкико снимает сумку с багажной полки. Я выхожу перед ней.
Встав у киоска под линией электропередач, я вскоре вижу, как она, пройдя через турникеты, направляется к небольшой клумбе перед входом в метро. Домой она не спешит. Взглянув на тонкие часы на левой руке, поднимает глаза, чтобы сравнить время с цифровыми часами на станции.
Вероятно, кого-то ждет. Свидание после уроков. Можно только позавидовать.
Но если бы это был парень из школы, им не нужно бы было договариваться о встрече именно здесь. Они могли бы поехать прямо оттуда на Сибую или куда-нибудь еще. Значит, он из другой школы? Хотя это легко может быть и кто-то постарше – студент или даже работающий мужчина.
Их встреча была назначена на полпятого. Когда число 32 на станционных часах превращается в 33, через турникеты проходит мужчина и подбегает к Юкико. Ему лет тридцать пять или сорок, одет во что-то похожее на дизайнерский костюм.
Я подслушиваю разговор, украдкой поглядывая на них.
«Прости, опоздал». Извиняющийся взгляд. «Всего на две минуты». Улыбка. «Да?» Улыбка в ответ. «Куда пойдем?» Раздумья. «Бургеры, может?» – «Ты угощаешь?»