Александр Пушкин. Покой и воля

С фельдъегерями к царю

Пушкина везет к царю фельдъегерь Иван Федорович Вальш.

Успокаивая Прасковью Осипову, поэт пишет ей из Пскова: «Дело в том, что без фельдъегеря у нас, грешных, ничего не делается; мне также дали его для большей безопасности». Действительно, Александру позволено ехать в экипаже свободно (не как арестанту), и воспевавший свободу Пушкин тут же стал считать фельдъегеря своим телохранителем (бесплатным, за счет государства).

В те дальние годы фельдъегерь выполнял функции нынешней электронной почты – максимально быстро доставлял адресату информацию особой важности. Но мог доставить и человека (живьем), ведь человек – тоже информационный объект.

Иван Федорович сразу успокоил Пушкина: в тюрьму везут по-другому – так что поэт был весел и игрив. По легенде, запросив во время перекладки лошадей щей и обнаружив в тарелке уверенно плававшего среди вареной капусты таракана, Александр нацарапал в возмущении ногтем на оконном стекле крамольную эпиграмму на губернатора Адеркаса, которого перед самым отъездом посетил в Пскове. Через три недели Борис Антонович Адеркас будет назначен гражданским губернатором Воронежа, а еще через пять лет скончается там во время эпидемии холеры (когда Пушкин будет проводить медовые месяцы в Царском Селе).

Получив столь мрачный гастрономический опыт, Александр Сергеевич повел себя благородно – в суп своим персонажам тараканов (по эстафете) не подбрасывал. Но клопами и блохами все-таки испытывал – и можно только посочувствовать Татьяне Дмитриевне Лариной, семь суток ворочавшейся по ночам, пока повозки тащились к Москве…

За семь месяцев до судьбоносной поездки Пушкина с Вальшем другой фельдъегерь – Уклонский – вез в другую столицу другого Александра Сергеевича, чтобы точно так же доставить его поближе к его императорскому величеству. Только в той поездке никакой свободы Грибоедову не полагалось – автора популярной ненапечатанной комедии везли именно как арестанта. Впрочем, Грибоедов применил верную стратегию коммуникативного сближения во время первых дорожных бесед (недаром на Кавказе автор «Горя от ума» занимался бизнесом): кормил и поил Уклонского из своих запасов[1]. Наевшегося и напившегося Уклонского Грибоедов расспрашивал о ситуации с арестованными в Петропавловской крепости – и Уклонский не уклонялся. И настолько сблизился с арестантом, что в Москве, отправившись объезжать своих родственников, оставил Грибоедова под честное слово с лучшим другом литератора, Степаном Бегичевым.

Н. Уткин. Александр Грибоедов

Ну а в случае с молодым Александром Сергеевичем никаких остановок и отклонений на пути из Михайловского в Москву не было. Скорость передачи поэта царю была рекордная: выехав из Пскова вечером 4 сентября, 8-го утром Пушкин был уже в московской канцелярии дежурного генерала, а в четыре часа пополудни уставшего, голодного, помятого поэта в неопрятном, потном дорожном костюме доставили в комнаты императора в Чудовом (Малом Николаевском) дворце (именно там находилась московская резиденция императорской семьи до строительства Большого Кремлевского дворца). Как через шесть лет признается поэт – в дороге русский человек не переодевается и до места доезжает свинья свиньею. Спасает баня, но тут времени на баню не было – император сам торопил, так что придется ему потерпеть дорожный запах дворянина…

С глазу на глаз с царем

8 сентября 1826 года Пушкин был принят императором. Аудиенция длилась час[2].

Достоверно известен знаменитый провокационный вопрос царя во время аудиенции: «Что сделал бы ты, если бы 14 декабря был в Петербурге?» Скорее всего, молодой царь ожидал, что поэт ответит подобострастно: «Немедля бросился бы защищать Ваше Императорское Величество – и расстрелял бы государственных преступников из всех доступных мне видов оружия!..» Вместо этого последовало неожиданно чистосердечное: «Встал бы в ряды мятежников».

Е. Ботман. Портрет Николая I

Царь был удивлен и предложил поэту изменить образ мыслей (что, вообще говоря, непросто – в общем случае для изменения образа мыслей требуется пересадка мозга с прилагающимися к нему новыми требуемыми мыслями).

Если бы Александр Сергеевич встал в гордую позу «тираны мира, трепещите!» – то в лучшем случае поехал бы обратно в Михайловское под надзор. Михайловское, – конечно, не Нерчинские рудники, каждый день спускаться в шахту на глубину 150 метров не нужно, но все-таки это уверенная глушь (без интернета и мобильной связи вы отрезаны от мира). Немногословное общение с крепостными, с волками, медведями да зайцами, и в качестве бонуса – вечерний сказочный сериал Арины Родионовны. Но Пушкин хотел быть профессиональным литератором. А это означало – быть модным. Быть на виду, на слуху, на языке у читающей части российского общества, мелькать в салонах, вальсировать на балах – только тогда книги будут продаваться в достаточном объеме, обеспечивая жизнь человека, любящего хорошее шампанское…

Шел один из ключевых эпизодов, «гамлетовский» момент в жизни поэта – Александр был на авансцене судьбы, на главном жизненном перепутье (…так всех нас в трусов превращает мысль, и вянет, как цветок, решимость наша…[3]). Соглашаясь на сделку с переключением мозга (предполагавшую хорошие продажи книг), Пушкин должен будет угождать человеку, который только что повесил и отправил на каторгу его друзей. Придется одновременно быть и волной, и частицей – то есть окончательно встать на квантовый путь существования.

После некоторого раздумья Пушкин пообещал сделаться иным – согласился изменить образ мыслей.

Выбор сделан.

Император доволен ответом. По бартеру – отменил ссылку, разрешил проживать в Москве. И пообещал ослабить прессинг цензуры – тем, что сам теперь будет пушкинским цензором. По ходу разговора Александр все больше расслаблялся, чувствуя себя с каждым разрешением свободнее, что не очень-то нравилось императору (свобода должна быть нормирована и выдаваться под расписку порциями исключительно благонадежным гражданам).

Тем не менее, выйдя из кабинета, царь, обращаясь к придворным, объявил: «Теперь он мой!» А до этого, на выходе из зала, он и потного поэта, поморщившись, приобнял: «Ну, теперь ты не прежний Пушкин, а мой Пушкин!»[4]

Почему же царь на шестой день после коронации и через месяц после казни пятерых участников восстания на Сенатской площади (впервые за последние 86 лет – в июле 1740 года был обезглавлен Артемий Волынский – в России были публично казнены дворяне, главный оплот самодержавия) отложил все дела в сторону и занялся вопросом вызова опального поэта из ссылки? Заподозрить нового императора в любви к поэзии вряд ли было возможно, – значит, дело в другом. Возможно, Николаю I нужен был противовес жестким консервативным мерам управления, своего рода козырь (джокер) для балансировки.

В. Перов. Восстание декабристов на Сенатской площади

Пусть знают: одной рукой я могу казнить и ссылать на каторгу, другой – дружить с вольнолюбивым поэтом, написавшим про тиранов мира и обломки самовластья (получается, у императора тоже квантовый стиль существования).

В московских лучах славы – светло, тепло, но суетно

Е. Вивьен де Шатобрен. В.Л. Пушкин

После удивительного разговора с царем Александр оставляет вещи в гостинице «Европа» на Тверской – там он будет принимать гостей в татарском серебристом халате, с голой грудью, при полном отсутствии комфорта в номере – так и жил бы поэт, если бы не женился, – точь-в-точь как холостой Бетховен:

«…Книги и ноты разбросаны по всем углам, так же как и остатки холодной пищи, запечатанные или наполовину осушенные бутылки; на конторке беглый набросок нового квартета, и здесь же остатки завтрака; на рояле, на испещренных каракулями листах, материал к великолепной, еще дремлющей в зародыше симфонии… Поиски вещей длились неделями».

Оставив вещи, тотчас помчался к любимому дядюшке (который, кстати, должен ему 100 рублей) на Старую Басманную. Сергей Соболевский, узнав, что Пушкин в Москве (обратите внимание – насколько быстро, практически со скоростью звука, распространялась информация в столицах в пушкинскую эпоху без интернета и мобильной связи), и сделав верное умозаключение, приезжает на Старую Басманную, где и застает Пушкина за ужином с Василием Львовичем. Оторвавшись от котлет (а поэт и не помнил, когда ел в последний раз, – в Кремлевский буфет его не пригласили), Пушкин тут же поручает Соболевскому передать Толстому-Американцу вызов на дуэль (которую в итоге удалось предотвратить).

На следующий день, уже в доме Соболевского, Пушкин полез в карман, откуда тут же выпал листок со стихотворением о повешенных декабристах. Эта бумага случайно осталась несожженной в ночь с 3 на 4 сентября в Михайловском и чудом не выпала накануне в кабинете царя, когда поэт, согласившись на изменение образа мыслей, вполне мог полезть в карман за носовым платком, чтобы вытереть пот со лба…

Судьба создателя Онегина хранила (до требуемой поры).

Выпив шампанского, решили вторую главу «Онегина» издавать в Москве. А назавтра – там же, у Соболевского, Пушкин впервые в тесном кругу читает неотцензурированного «Бориса Годунова»[5]… и мечтает издать литературный журнал, который бы противостоял «Северной пчеле» Фаддея Булгарина и «Московскому телеграфу» Николая Полевого. Через 10 лет мечта осуществится, но счастлив, издавая «Современник», Пушкин не будет – уж больно это дело хлопотное, нервное и не особо прибыльное…

Ресторан «Яр» на Петербургском шоссе до перестройки. 1898–1900

Пушкин знакомится с Погодиным и Полевым, оба – представители податного, недворянского сословия, что в итоге приведет Николая Полевого к серьезной конфронтации с Пушкиным, Вяземским и Боратынским. И, конечно же, Александр Сергеевич заскакивает с Дмитрием Веневитиновым[6] в «Яр» – только что открывшийся ресторан французской кухни на Кузнецком мосту.

Впервые в жизни Пушкин посетил московский Большой театр (он больше двух лет не был в театре) – шла комедия Шаховского «Аристофан», но все бинокли были направлены на человека месяца (среди прочих это были бинокли сестер Ушаковых) – на молодого поэта, написавшего популярные романтические поэмы, красивые и вольнолюбивые стихотворения и издавшего первую главу удивительного романа в стихах, – прежним императором отправленного в ссылку, а новым – вдруг непонятно с чего обласканного!

Минута славы

Весть о присутствии Пушкина на спектакле мгновенно разносиласьпо театру, его имя повторялось в общем гуле…

И в эти же дни Пушкин, также в театре, впервые видит Софью Федоровну Пушкину – в ложе, с биноклем. Сердце поэта сразу застучало громче и чаще, мешая соседям по партеру слушать музыку…

Ж.Д. Монере. Портрет княгини Зинаиды Волконской

Где могли встретиться культурные люди в золотой век русской литературы? В книжной лавке, в винном магазине и в бане. Первая встреча после шестилетнего перерыва Пушкина с Вяземским произошла в номерной бане, где Александр Сергеевич нашел Петра Андреевича. В доме Вяземского поэт в третий раз прочтет «Бориса Годунова» и получит от хозяина дома такую оценку: «Ум его развернулся не на шутку. Мысли его созрели, душа прояснилась, он вознесся на высоту, которой он еще не достигал…»

В конце сентября Александр впервые посещает московский салон Зинаиды Волконской и становится ее постоянным гостем вплоть до отъезда в Петербург. Разговорившись с Зинаидой Александровной о Шекспире, Пушкин признался, что у него кружится голова после чтения английского национального гения. «Я как будто смотрю на бездну», – добавил русский национальный гений, чей ум развернулся не на шутку. Волконская же будет называть Пушкина мотыльком и познакомит Александра с польским национальным гением (Адамом Мицкевичем). И в эти же дни поэт получает письмо от Бенкендорфа, где официально подтверждается, что отныне император будет и первым ценителем его произведений, и цензором. Пушкин пребывает от этого в состоянии перманентной радости – пишет Языкову, что выгода от прямой царской цензуры необъятная (впрочем, вскоре поэт убедится, что рано радовался – и обычная цензура останется, и царь будет вычеркивать строчки по своему усмотрению, образованию и интеллекту – то есть получит Пушкин не выгоду, а двойную цензуру).

В октябре четвертое публичное чтение «Годунова» – снова у Веневитинова, причем число зрителей уже значительно больше – в этот период Пушкин снова, как и в Петербурге после Лицея, жадно обрастал знакомствами: Шевырев, Киреевские, Хомяковы… И в том же месяце из печати выходит вторая глава «Онегина» тиражом в 2400 экземпляров, добавляя популярности автору. Осень 1826 года – первый максимум его славы.

А в конце месяца провожали в Петербург Дмитрия Веневитинова, и кто же знал, что видели его в последний раз. Веневитинов был душой нового журнала «Московский вестник» (ему журнал обязан сотрудничеством с Пушкиным). Для закрепления к журналу популярного поэта Погодин пообещал Александру огромные деньги – по 10 тысяч рублей с каждых проданных 1200 экземпляров (но обещаниям верить – жизни не знать: за 1827 год Александру Сергеевичу было выплачено всего пять тысяч, да и с этой суммой случились определенные метаморфозы)… Так или иначе, в конце октября в доме публициста, философа и поэта Алексея Хомякова был дан торжественный обед в честь основания «Московского вестника».

Неизвестный художник. Софья Федоровна Пушкина

И Пушкин, чувствуя, что это его время, его осень, что фартит, как никогда раньше, пытается посвататься в первый раз в жизни к своей дальней родственнице Софье Пушкиной. Отцы Александра и Софьи – четвероюродные братья.

Это про нее, про Софью-родственницу.

Дайте пару недель тишины без сдачи!

В начале ноября Пушкин выехал в Михайловское, собираясь отработать в тиши (которая в столицах отсутствовала) официальное задание царя (по-нынешнему, Госзаказ) – сочинить текст о народном воспитании. «Воспитание, – примется рассуждать Александр, – или, лучше сказать, отсутствие воспитания есть корень всякого зла». Уезжая из Москвы, поэт выпрашивает у Софьи Пушкиной право надеяться.

– Надейтесь, – разрешает Софья, – только к началу декабря, дорогой братец, обязательно возвращайтесь: буду смотреть на женихов сравнительно и решение принимать незамедлительно!

Д.А. Белюкин. Пушкин в Михайловском

За семь дней поэт доезжает до Михайловского, что очень долго: расстояние от Одессы до Михайловского ровно в два раза дольше, а проехал его Пушкин за девять дней. С одной стороны, это резко непропорционально, а с другой – хорошо объясняется размытыми осенними дорогами (Александр Сергеевич на личном опыте проверял строку «семь суток ехали оне»).

«…из-за дождей размокли дороги… ни канавы, ни стока для воды, отчего дорога становится ящиком с грязью…» (Александр Пушкин)

Получив в Михайловском планируемую тишь, кроме обещанной царю статьи Александр работает над пятой главой «Онегина» и добивает ее. А на второй день по приезде Пушкин пишет письмо Соболевскому с бессмертным гастрономическим путеводителем по главной дороге империи – между Москвой и Санкт-Петербургом…

Кстати, Соболевский выдал Пушкину в дорогу вместо хорошо закопченной курицы – хорошо законспирированную книгу Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву» (в печатном виде Пушкин ее до этого в руках не держал).

Учуяв конспирацию, напоминает о себе Бенкендорф. Главный начальник III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии охлаждает эйфорию бывшего ссыльного, а ныне обласканного поэта, прислав ему первое строгое уведомление: раз царь стал личным цензором, значит, Пушкин не имеет права до его высочайшего прочтения и важнейших замечаний ни печатать произведение, ни знакомить кого бы то ни было с ним (тонкий намек на публичные чтения «Годунова» в Москве)! Пушкин бросается извиняться – ох, худо понял волю государеву, всего-то хотел отредактировать текст, потренировавшись на друзьях, а потом уже подавать императору на высочайшее прочтение…

По поводу высочайшего прочтения: одолев в середине декабря рукопись «Бориса Годунова», Николай I дал следующую резолюцию:

«Я считаю, что цель г. Пушкина была бы выполнена, если б с нужным очищением переделал комедию свою в историческую повесть или роман наподобие Вальтер Скотта».

Поэт не знал – прыгать от радости или кусать локти с досады. Точно можно было сказать одно – император любил Вальтера Скотта. Любил предположительно за то, что Скотт был понятен, предсказуем и не утяжелял чтиво излишними измышлениями[7].

Т. Лоуренс. Портрет Вальтера Скотта

Забавно, что параллельно с личным ознакомлением в декабре царю на стол поступает секретная рецензия Фаддея Булгарина – завидуя Пушкину и надеясь вперед «Бориса Годунова» издать свой роман «Димитрий Самозванец», Булгарин критикует «комедию о Царе Борисе и Гришке Отрепьеве» и пишет, что это какие-то вырванные листки из романа Вальтера Скотта. Получается – Фаддей Венедиктович с царем уж больно сильно разошелся во мнениях. Царю Вальтера Скотта в прочитанном мало, а Булгарину Вальтер, наоборот, – сплошь и рядом мерещится на страницах пушкинской драмы.

Через две с половиной недели Александр, еще не зная о предстоящих расхождениях по Вальтеру Скотту, отправляется из Михайловского обратно в Москву по первому снегу…

Нет, дорога не успела наскучить поэту: на выезде из Пскова Пушкин попадает в самое крупное в своей жизни ДТП. Коляска, набрав уверенный ход у села Козырьково, переворачивается на повороте, и поэт три недели лежит в псковской гостинице. Болит грудь, трудно дышать. А еще болит душа – что теперь будет с его женитьбой? Неужели смотр-тендер женихов прекрасной Софьи в начале декабря пройдет без его участия? Поэт поручает в письме новому московскому знакомому Василию Зубкову (женатому на Софьиной сестре) отбить Софью Пушкину у главного конкурента – «мерзкого» Панина. Софья должна выйти за гениального литератора, самого популярного русского поэта!

Но – увы! – не будет милой у камина. Кто не успел, тот опоздал – когда Александр Сергеевич вернулся в Москву, Софья Федоровна уже готовилась к свадьбе. Через месяц она выйдет замуж за Валериана Александровича Панина.

Говорят, что на момент знакомства Софьи с Александром Сергеевичем она уже была помолвлена с Валерианом Паниным. И при этом девушка обнадеживала знаменитого родственника – это первое удивительное. Ну а второе – то, что нашему национальному гению, первому поэту империи Софья Федоровна предпочла Валериана Панина, чей карьерный максимум – казначей Общества любителей садоводства…

В конце ноября, когда Пушкин еще долечивал поломанные ребра, находясь в псковском отеле и страдая от тоски (в наше время – вел бы свой блог да выкладывал рифмы в социальных сетях, собирая тысячи лайков), в Берлине состоялось одно из первых исполнений Девятой симфонии Людвига ван Бетховена (под управлением Карла Мозера), за которым последовала первая негативная рецензия: одно из величайших музыкальных творений показалось рецензенту слишком длинным. У берлинского критика во время концерта, как и у травмированного Пушкина в псковском отеле, время двигалось непозволительно медленно – как кляча на разбитой дороге…

А за 23 года до этого Бетховену, как и Пушкину, также не удалось жениться. 17-летняя Джульетта Гвиччарди[8], как и Софья Федоровна, сделала свой оригинальный выбор: великому гению и революционеру музыки она предпочла композитора-любителя графа Венцеля Роберта фон Галленберга (правда, у графа поначалу был весьма толстый кошелек, и он являлся, собственно, графом, в отличие от безродного Бетховена). Бетховен и Пушкин не могли взять в толк: как это так – их, гениев, предпочли посредственностям?