Тайна «Лунной сонаты». Пленники любви
- -
- 100%
- +
Старик никогда не сказал бы Жаклин о том, но в глубине души понимал, что не настолько виноват этот незнакомый парень, как она считает. Он хорошо знал, что такое дуэль, хотя сам никогда в этом не участвовал.
№№№№№№
Старик припомнил старый обычай итальянцев, по которому теряют право мести, если убийца приходит на могилу жертвы и съедает там хлеб, намоченный в вине три дня подряд. Он и не заметил, что размышлял об этом вслух, а понял это только, когда она воскликнула:
– Зачем ты об этом рассказываешь? Я не хочу знать никаких чужих обычаев, что бы он ни сделал теперь, ему нет, и не будет прощения.
Он заметил, что она в штыки воспринимает все, даже старые легенды, что уж говорить о реальности
– Он никогда не приблизится к могиле Сержа, – яростно твердила Жаклин, но даже если всю оставшуюся жизнь будет туда ходить, днем и ночью, и это слишком малая плата за прощение. Я не знаю, что он должен сделать, чтобы его можно было простить.
– Ты думаешь, такой обычай придумали глупые люди, это при их вековой кровной-то мести. Но, наверное, мудрейшие из них поняли, что смерть порождает другую смерть, разрушения – еще большие разрушения, а человек рождается не для того, чтобы его зверски убивали, даже если он и повинен в чем-то. Не нам судить его. Для этого есть кара небесная.
Он даже сам удивился тому, что произнес подобные слова, но ему хотелось как-то уберечь внучку от всего, что происходило с нею здесь, в старом замке. Она молчала, но от своего грозного замысла отступаться не собиралась. И Старик понял, что надежда остается только на то, что никогда больше и нигде, хотя мир так тесен, она не встретится с этим мужчиной. Хотя, вспомнив о Пианисте, он понял, что такое вряд ли возможно, уж он-то позаботиться о том, чтобы все было по-другому. Случайность? Он и прежде не верил в случайности, а когда у него появился такой таинственный гость, то любая случайность становится закономерностьюОн прогнал от себя подобные мысли, решив, что не стоит призывать беду.
– Я никогда не понимала тебя, а сейчас и вовсе ничего не понимаю, – призналась Жаклин. – Почему ты защищаешь убийцу твоего единственного внука? Хотя до нас с Сержем тебе всегда было мало дела.
Она отвернулась, понимая, что сказала лишнее, и, чувствуя свою вину, не хотела видеть его лицо.
Жаклин захотела остаться одна. Старик, понимая это, поспешил удалиться. Хотя ему было очень обидно после этих слов, но он не держал на нее зла. Она разговаривала с ним, а это уже хорошо. Он понимал, что невозможно за несколько дней наладить отношения, которые по его вине рушились годами. Ему оставалось терпеливо ждать, хотя хватит ли у него на это время? Но ничего другого все равно не оставалосьЕго пугала и тревожила ее агрессивность, не женское желание уничтожить врага своего. И даже помыслов о прощении и понимании не было в ее душе. Наверное, на это тоже нужно было время, но сколько его отпущено, не случится ли новая беда раньше того срока, пока придет понимание. Он не мог ответить ни на один из этих вопросов, а еще говорят, что старость мудра. Это не его случай, у герцога Ра оставались только вопросы, на которые нет ответов. Интересно, что бы по этому поводу все сказал Пианист. Он пытался поставить себя на его место. Эти двое за такой короткий срок почти сроднились.
№№№№№
Жаклин знала, что возмездие должно грянуть, и наивно полагала, что после этого она успокоится. Но она не хотела знать, как это произойдет. Она не хотела думать о том, что Серж и сам был в чем-то повинен. И тени сомнения не появлялось в ее душе. Старик об этом догадывался, Пианист хорошо видел это, но пока они оба хранили молчание.
Придет время, когда и она должна будет посмотреть правде в глаза и понять, что не все то черное, что кажется черным.
Иногда ей хотелось отомстить своими руками, потому что она знала, что никто не сделает этого лучше. Девушку не трогало даже то, что старика это тревожило и пугало. Но чаще всего она перекладывала этого на кого-то другого, и хотела только одного, никогда не увидеть графа-убийцу.. Она даже представить себе не могла, что станет с ней в тот момент, когда они встретятся лицом к лицу. Пусть он исчезнет навсегда, – об этом в своих молитвах вечерами она просила Всевышнего. И душа ее при этих мыслях разрывалась на части.
Дьявол смеялся, глядя на нее со стороны, и при этом оставаясь невидимым. Он понимал, насколько она наивна, и как легко будет разрушить все ее молитвы ему, в то время как вечный его противник глух и слеп, ему давно нет ни до них дела. И кто их только назвал Хранителями? Шутник, да и только… Он все чаще думал о том, как все лучше и эффектнее устроить. Он видел, как спокоен был Старик. Он не собирался ни о чем просить, и разумно поступал, но она забыла древнюю мудрость о том, что нужно бояться своих желаний, потому что чаще всего они сбываются.
И Комедию Данте открыл он совсем недавно не просто так. Он понимал, что ничто не избавит Злодея от Божьего суда. Парень будет наказан, как и каждый из них за свои прегрешения. И ему было по-человечески жаль и его, и себя самого, но об этом он никогда не сказал бы Жаклин.
Глава 20 В склепе
На следующее утро Жаклин рано встала, нарезала роз в саду и позвала служанку Бобби. Вместе они и отправились в склеп.
Девушка была немного испугана, но отказать ей не могла. В душе Жаклин не было страха, только страшная тяжесть и горечь.
На этот раз, в одиночестве и тишине она должна была приблизиться к Сержу. Он, наверное, и без того удивлен тому, что она так долго здесь не появлялась. Вокруг в этот утренний час все было тихо и уютно. Под скульптурными фигурами печальных ангелов, покоились тела ее предков.
Когда Жак говорила и думала об одинокой могиле, она поэтизировала реальность. Могил было больше десятка, и все они были ухожены. Но от этого стало горше и тягостнее на душе. Имена, даты, судьбы, о них она ничего не знала, да и не интересовалась ими. И ей захотелось, чтобы дед рассказал о матери и бабушке, иначе и они останутся для нее таинственными незнакомками.
Она подумала с грустью о том, что тоже будет лежать тут, когда наступит ее срок. Ей вовсе не хотелось, чтобы кто-то из живых сейчас здесь появлялся. Она не перенесла бы разговоров, расспросов, воспоминаний. Им интересно было узнать, как это все происходило и что случилось в те роковые дни. Она же об этом вовсе не хотела говорить.
Бобби медленно ходила между плитами и с грустью рассматривала их, думая о том, что у нее такой никогда не будет, а могильный холм быстро сравняется с землей. И такова участь всех, ей подобных. А люди, жившие в незапамятные времена, лежат в своих склепах, и потомки знают о них больше, чем о тех, кто нынче находится с ними рядом, в замке хранятся их портреты. Потому они и кажутся иногда живыми.
В замке недаром рассказывают о приведениях, бродящих ночами по переходам и пустым комнатам. Ей хотелось быть богатой и знатной и принадлежать к их кругу. Она не могла понять, почему ее хозяйка, имея все, что ей недоступно, была при этом так несчастна. Никакая беда, какой бы горькой она не была, не заставила бы ее так страдать. Но может это просто каприз, хотя ей до слез было жаль молодого господина, он был так добр и внимателен к ней с самого начала, почему он должен был погибнуть так нелепо?
№№№№№
Жаклин никогда не говорила о Серже со своей служанкой. Разве могла что-то понимать и чувствовать необразованная, темная девица. Все ее радости и огорчения были так легковесны и одинаково мало стоили. Она скучала по столице и больше всего мечтала там оказаться. Если в ее душе и рождались какие-то чувства, то они были так мимолетны и туманны. Такие девушки годились для работы, но вовсе не для откровенных бесед, им нельзя было доверять своим мысли и тайны. И сейчас она поразилась, видя, с каким чувством завести Бобби разглядывает могильные плиты. Но неужели можно было завидовать такому?
«Бедный Серж, – с горечью думала она, – узнаю ли я когда-нибудь, что же с тобой на самом деле случилось, кто тебя на это толкнул и почему ты позволил себя убить».
Жак прислушалась, но ничего кроме пронзительного крика вороны не услышала.
Дед появился неожиданно, когда они уже собрались уходить. Она, склонившись молча, неподвижно стояла у плиты.
– Я так и думал, дитя мое, что найду тебя здесь, – с грустью проговорил он и встал с ней рядом.
Снова закаркала ворона, словно хотела предупредить о чем-то.
– Жизнь продолжается, дорогая моя, – скорбно произнес Герцог, – это особенно ощущается здесь, я всегда это чувствовал. Они видят нас и радуются за нас, только нам надо жить, пока все не закончилось.
– Нет, – запротестовала Жак, – для меня это не жизнь, я предпочла бы быть здесь с ними, – и в голосе ее было такое отчаяние, что его старое сердце сжалось от приступа боли.
– И все-таки, когда-нибудь ты поймешь, что была не права, – стоял он на своем, яснее ощущая собственное бессилие. Он пытался убедить Жак в своей правоте, но все было бесполезно.
Она вообще не слышала этих слов, повернулась и медленно пошла прочь. Ее покой был смущен и нарушен, и в глубине души она понимала, что он хотел ей добра, что она очень обижала его, но не могла совладать с собой, как ни старалась.
№№№№№№№№№
Жаклин разучилась властвовать собой, и Серж, наверное, упрекает ее из своего небытия. Но какой-то Демон противоречия – мировой судия, засел накрепко в ее душе, и никакие Евангелийские истины не имели значения и в бессилии отступили. Она была несчастна, одинока и предана, а потому и жестока. И никто не может понять ее отчаяния. В тот момент ей вспомнился Роберт. Она помнила о том, что обещала позвать его, но вовсе не собиралась это делать. Если он будет здесь, рядом, то ей станет еще хуже, даже затевать этого не стоило. Если к кому-то она и хотела обратить свой взор, то это был загадочный Пианист, снова и снова выходивший к роялю и игравший так, что она могла заглянуть в собственную душу, а потом раствориться в этой невероятной музыке.
Она понимала, как он проницателен и опасен для нее. Но помимо собственной воли, она тянулась к его пристальному взгляду, к его музыке. Даже если потом за это придется дорого заплатить, она не боялась и этого, и готова была безрассудно броситься в воду с высокого обрыва. Но он все время ускользал, а она не могла даже остаться и поговорить с ним. Он играл ее судьбой, и Жак понимала, что он меньше остальных способен был утешить ее и вернуть смысл существования. Но в нем было что-то большее, чем унизительное утешение. И потому она с такой тревогой, надеждой и болью ждала вечера, сумерек, музыки и встречи с ним.
В тот странный вечер, когда она осмелилась приблизиться к могиле Сержа, Жаклин написала первое стихотворение, нужно было куда-то выплеснуть свои чувства, молчать больше было невыносимо.
Она положила этот листок вместе с тем, который залетел к ней в распахнутое окно.
Комедия окончена, мой друг,а жизнь сера, почти невыносима,И только маска скроет ужас мук.Куда мечта нас снова уносила?И ночь темна в ракушке бытия,никто нам эту пьесу не напишет.Но снова убивает спесь твоя.И возражаю я тебе все тише.Нет силы на истерику и боль,Сама прошла и больше не терзает.– О чем ты, дорогая, что с тобой?И смотрит так устало, и вздыхает.Мой брат, он слеп душою так давно.Но этого тогда не замечала.Что остается? Кислое вино,наряд принцессы, этого так мало.И красное на черном, словно кровь.Она еще безжалостно прольетсяИ все твержу я в забытьи: «Любовь,она придет, ко мне, она вернется».И даже верю, если повторить,она от сна очнется и услышит,И лишь закат, как мой наряд, горит.И звезды загораются все выше.Не сбудется желанье все равно.Но я о ночи страсти загадаю.Художник гениален, под луной,на полотне его я воскресаю.И буду жить. А что реальность нам?Она мираж, несыгранная пьеса.И эта страсть нахлынет, как волна.И мы уйдем в тень призрачного леса.
Глава 21 Ночной разговор
Старик понимал, что Пианисту ни о чем не надо рассказывать. О послеобеденной прогулке и разговоре с внучкой ему было все известно, даже больше, чем ему самому, потому что он не научился еще угадывать ее мысли.
А узнать ему хотелось, что же тот обо всем этом думает. Но выспрашивать он вовсе не собирался, если тот сам не захочет обо всем поведать.
Герцог побаивался того, что услышит, и это окончательно добьет его и разрушит ту хрупкую надежду, которая только зарождалась в его душе. Но, скорее всего, тот вообще ничего не скажет.
Его же интересовало другое, кто или что может вернуть Жаклин к жизни. Что толку в том, что она не умерла от болезни, она все равно мертва, хотя ходит, говорит, спускается к обеду. Ее душа дышит на ладан и это в ее-то возрасте. Иногда ему кажется, что она отлетит в небеса в любое мгновение. Может быть, Пианист здесь и остается для того, чтобы хоть что-то предпринять. Но просить его о помощи было бы верхом наглости. Да он и предчувствовал, что нельзя ни о чем просить, как только он опустится до такой слабости, он погубит все, что с таким трудом шаг за шагом рождалось.
– Можешь ничего не говорить, – услышал он голос Пианиста.
Он продолжал что-то наигрывать, слегка повернувшись к роялю. Но в первый раз он не только не вспомнил, но даже не услышал, что же именно он исполнял, хотя возможно, в мелодии был какой-то знак. Он упрекнул себя за невнимание к своему гостю.
– Я понимаю, что ты от меня хочешь, и хотя условия всегда ставлю я сам. Но я постараюсь исполнить твое желание (это немного испугало Старика). Ты мне по-настоящему симпатичен, я думаю, что у меня это получится, хотя сделать все не так просто, как кажется, но учти, что я все буду делать так, как мне хочется, и так, как считаю нужным. Все получится, но не смей меня, потом упрекать, если что-то тебе не понравится. Твоя Жаклин вернется к жизни, полюбит и будет счастлива, только все совсем не так однозначно, как хотелось. Бойтесь своих желаний, они исполняются, – напомнил он знакомое изречение, но и сам Герцог в последний миг подумал о том же самом. И во все сказанное Пианист вкладывал особенный смысл.
– Ты обещаешь мне не вмешиваться и не перечить, не давать никаких советов, только ждать и помогать, если это будет нужно.
Несколько мгновений они смотрели друг на друга, не мигая. И грезы Шумана звучали с такой поразительной и пронзительной силой, что казалось, готовы были перевернуть его к реальности.
– Да, я согласен, – глухо, очень тихо произнес Старик, понимая, что ничего другого ему все равно не остается.
– Это будет не так-то просто исполнить, но ты дал мне слово дворянина, – заговорщицки подмигнув, твердил он.
В это время раздались шаги Жаклин. И Старик осторожно прошел на балкон с задней стороны зала. Он научился двигаться легко и почти бесшумно. Ему совсем не хотелось сейчас встречаться с внучкой. Он понимал, что, не задумываясь, отдал ее в руки этого типа, и даже отказался защищать ее, если он предпримет нечто запретное и недозволенное. Но видеть ее мертвой? Он решился бы на что угодно, видя, как она хоронит себя. И откуда-то в душе его появилась уверенность, что ничего страшного не произойдет. И он знал, что после всех страданий еще будет благодарить его за это.
№№№№№№
Пианист в то время поднимал голову и отстранился от клавиш. Он внимательно следил за тем, как она спокойно, но решительно идет к нему через весь зал, как остановилась перед роялем.
Она хотела что-то сказать ему, но он заговорил первым:
– Я рад, что ты доверяешь мне, дорогая моя, многие на твоем месте были бы в ужасе от такого соседства и носа бы сюда не показывали, но ты отважная девушка.
– Это верно, – в тон ему ответила Жаклин, – я ничего не боюсь, ведь ничем в мире этом не дорожу, мне нечего терять.
– Хорошо, – согласился он, – я напомню тебе эти слова в другое время и в другой обстановке, и тогда мы еще посмотрим, есть ли у тебя что-то ценное в этом мире или все так же безнадежно, как и теперь.
Жак смотрела на Незнакомца молча, и оставалась очень серьезной.
– Если бы мне так говорил кто-то другой, я бы никогда ему не поверила, но вам не могу не поверить, Мессир, хотя, боюсь, что и вы заблуждаетесь.
Он обратил внимание на то, что она произнесла одно из его имен, совершенно уверенная в своей правоте.
Обман сошел ему с рук только с глупыми и трусливыми слугами, которые не признают в нем его самого, даже если бы он пытал их каленым железом. Это они по-прежнему были уверены в том, что человек, вечерами сидевший за роялем, их господин, в котором прорезался вдруг талант великого пианиста. И ничто их в том не смогло бы разубедить.
Ну что же, у него будет достойная соперница, хотя она и кажется слишком юной, беззащитной и наивной, но он может в том заблуждаться.
Что же произошло? Он не мог понять этого, но и не старался понимать. Она понятия не имела о том, что он замышляет и какую игру затевает. Он же знал любой ее ход и все-таки согласился играть…
Пианист не случайно исключил старика и запретил ему даже вмешиваться в происходящее. Пусть он казался невероятно жестоким, но ведь Старик не может знать финала, он понятия не имеет, как вернуть Жаклин к жизни, он вообще ничего не знает о том, что случится через час или нынче вечером, к примеру. Человек не может знать даже, что для него благо и что зло. Потому так нелепы и несчастны, оказываются судьбы многих, когда в один миг то, что казалось добром, оборачивается злом, и поздно что-то исправлять.
Жестокость была одним из условий его игры, ничего другого ждать от него нельзя было. Он не собирался и на этот раз, даже играя с хрупкой девушкой, отступать от своих правил.
А Жаклин в своей комнате снова открыла «Медею», решив приобщиться к чужой жизни и к чужой любви, ничего другого ей не оставалось.
Глава 22 Явление героя
до сих пор она не думала о ней, не обращала никакого внимания на чувства. Но что стало вдруг происходить ее в душе? Ведь Медея была уверена, что никогда подобная болезнь не коснется ее, волшебницу, почти богиню. Но говорят, что боги страдают и мучаются из-за любви так же, как и простые смертные. Но ведь таким было не всегда. Любовь,
Как она смеялась над свой сестрой, когда та убивалась из-за того, что ее возлюбленный обратил взор к другой. Да разве можно так страдать и отчаиваться? Да еще из-за пустого мужчины, не способного ценить чувства и страстные порывы. Из всех страстей, только страсть к власти и убийству имеет значение, а любовь лишит тебя радости жизни, и сделает несчастной, раздавленной и брошенной усталой старухой, на которую и взглянуть страшно.
Она никому не позволит измываться над собой, насмешливо игнорировать все ее желания. Да и кто он такой этот мужчина? По какому праву он должен вмешиваться в ее жизнь и что может от нее требовать?
А если он захочет воспользоваться для достижения своих целей ее даром? Заставит ее совершать все, и потом будет почивать на лаврах, не приложив для этого никаких усилий? И не вспомнит даже, кому он обязан всем, что имеет, а люди всегда отличаются черной неблагодарностью. Она не собиралась становиться игрушкой в руках проходимца даже царских кровей.
Цирцея говорила племяннице о том, что богини наверняка будут использовать ее в своих играх. Пусть так, она не сможет противиться Гере или Афине, но уж с Афродитой как-нибудь справиться. Она готова была служить самым могущественным из них и попросит защиты от коварной богини любви. Так думала Медея всегда и особенно в те дни, когда беда стремительно к ней приближалась.
Но Медея еще верила в то, что все будет так как ей того хочется. О страстях Цирцеи, о ее возлюбленных уже складывали забавные сказания. Но может быть тетушка и отлюбит за двоих. Но она не позволяла себе думать о том, что та никогда не ошибается, и все о чем она говорила, осуществится рано или поздно. Дни ее спокойствия были сочтены.
№№№№№№№
Мужчины в их мире не стремились приблизиться даже к царской дочери, они поглядывали на нее издалека, а оставались всегда с теми, кто попроще, для кого не надо звезд с небес доставать и подвиги каждый день совершать.
Никто и ничто не нарушила ее покоя до той минуты, пока в порт их не пошли корабли. Медея в тот момент стояла на высоком откосе и любовалась морем, его вольностью и бескрайностью.
Сначала Медея хотела испробовать свои способности и передвинуть эту скалу на другое место, но потом решила, что это пустая забава и делать этого не стоило. Она с детства любила эта место, здесь можно было укрыться от всего остального мира и ей вовсе не хотелось, чтобы тут вдруг по ее милости появилась пустота. Нет, свои умения надо было использовать для полезных дел. В трудный час, когда нужна будет ее помощь, они увидят все, на что она способна. И все смогут оценить то, о чем сейчас только смутно догадываются. Она снова взглянула на гладь моря и порадовалась тому, что смогла остановить свои необузданные желания. Но через мгновение она уже забыла обо всем и больше не вспоминала.
В тот миг и появились корабли. Чародейка удивилась тому, что не заметила их раньше. Не знала волшебница, откуда они взялись. Но ясно было одно, что-то странное и страшное произойдет в ее жизни, и связанно оно будет именно с непрошеными гостями.
Медея смотрела вдаль и не могла от них оторвать взора. Корабли, между тем причалили, люди стали выходит на берег.
И все они были высоки, стройны и прекрасны. Но видела она только одного, самого высокого и самого красивого из путешественников. Она не сомневалась, что этот человек и был их царем и предводителем. Он был так горд и так властен. Медея знала, что в их мире не было никого, кто мог бы с ним сравниться.
И потом, поняла Медея о них немного. Она узнала, что они эллины и направились к ее отцу не с добрыми вестями. Привело их сюда вовсе не желание на мир посмотреть и себя показать. Знала она и то, что без ее помощи они не справятся со своими делами, и более того – не уйдут отсюда живыми.
Отец уже говорил что-то о видении пришельцев, но ей не было тогда до слов его дела, теперь же это ее очень интересовало, и виною всему стройный юноша с царственной осанкой. Они не видели девушку, стоявшую около живописной скалы и почти слившуюся с ней. И только тот незнакомец, к которому Медея обратила свой взор, он, немного отстав от своих спутников, словно бы желая в чем-то убедиться, посмотрел туда, где она стояла, и пошел к царю последним.
№№№№№№№№№
Медея уже укрылась за скалой, словно бы испугавшись чего-то. Увидеть он ее не мог, как ей тогда казалось. Но странное предчувствие сжало ее сердце:
«Он почувствовал, что я о нем думаю. Он оглянулся». И от такого открытия становилось и радостно и по-настоящему страшно.
Царевна возвращалась во дворец по тайной тропинке, не желая встречаться ни с кем из них, в душе возникло такое чувство, будто она была в чем-то повинна и не сможет искупить своей вины
Она знала, что не хочет их видеть и не хочет показываться им на глаза. Мало ли к ним кораблей причаливало, но такие настроения она за собой замечала впервые и была от этого в полном смятении.
Напрасно ждала девушка, тревоги не исчезали. Со временем они становились сильнее. От ее безмятежного покоя ничего не осталось. Она была уверена, что можно спрятаться до тех пор, пока они не уедут дальше.
Чужаки тут же исчезнут из ее мира и ее жизни, и она будет радоваться, что оказалась такой благоразумной.
Но на этот раз она не была вольна в своих чувствах и порывах. Все было против нее в этом мире. Вот и служанка рассказывала о гостях. Царь был с ними не ласков, но они и не скрывали того зла, которое с собой привезли.
– Ему нечего бояться, – говорила Медея об отце, – он и не с такими воинами расправлялся. А если не поможет меч, то он обратится к Цирцее, она не сможет отказать родному брату в трудную минуту, хотя они и не всегда ладят.
– Неужели эти люди так глупы и не понимают, что они обречены. Как бы отважны они не были, но видно, они совсем не знают царя Этта, если пожаловали сюда. Он легко расправится с ними, если только она не согласится им помочь. А с какой стати она должна помогать чужакам? Она никогда не предаст своего отца. А потому он непобедим. Но им некого будет винить в собственной гибели. Только тот, высокий, который обернулся, как же быть с ним? Но чем он от них от всех отличается?
Уже поздно вечером, когда она заснула, Медея увидела странный сон. Наверное, ее богини думали по-другому.
Глава 23 Сон Медеи
И снился Медее сон, будто пришла к ней какая-то незнакомая ведьма, заверила, что ее прислали богини и сообщила, что она читала Книгу Судеб, на той странице, где ее судьба записана. И указанно там, что выйдет она замуж за Ясона и в Грецию вместе с ним отправится. И там, в Греции, сначала счастлива, а потом несчастна она будет. Большие блага и злодеяния большие совершить ей суждено. Но все на других направлено будет, а ее не коснется.