Тарвин из клана Всадников - Принц

Глава 7. Удивительно, что ещё жив...

Лина проснулась рано. На кухне звякала посуда — тетушка Лора готовила завтрак: шипел на сковороде бекон, пахло свежеиспечённым хлебом и корицей. Лина потянулась, села на кровати и уже собиралась встать, как вдруг услышала резкий звон колокольчика. Кто‑то настойчиво ломился в дверь — не просто стучал, а будто пытался выбить её с петель.

Лина, как была в ночной рубашке с вышитыми фиалками по подолу, выскочила из комнаты. По коридору уже спешила тетушка Лора Её лицо, обычно спокойное и собранное, сейчас выражало тревогу.

— Кого это принесло в такую рань? — бормотала она под нос, торопливо перебирая ногами.

Они с Линой одновременно оказались у двери, которая уже сотрясалась от стука. Тетушка Лора, помедлив лишь мгновение, отворила дверь.

На пороге стояла промокшая до нитки Марта — служанка в доме Тарвина. Волосы прилипли к лицу, плащ обвисал мокрыми клочьями, а в глазах застыл неподдельный ужас. Она тяжело дышала — видно, бежала всю дорогу без остановки.

— Марта, что случилось? — в один голос спросили тетушка и племянница.

— Беда! — запричитала служанка, сжимая в руках мокрый платок. — Там господина молодого ранили! Сам бледный весь, а рубашка вся в крови! Госпожа Лина, надо помочь, скорее, пожалуйста!.. — слова сыпались из неё, как горох, прерываясь всхлипами.

Лина почувствовала, как внутри всё сжалось. Тарвин… Ранен… Что могло произойти? Мысли заметались, но она тут же взяла себя в руки.

— Пройдём в дом, — твёрдо сказала тетушка Лора, увлекая перепуганную девушку внутрь. Она усадила Марту за стол, протянула кружку с горячим чаем. — Вот, выпей, отдышись. Рассказывай толком: что произошло?

Марта взяла кружку дрожащими руками, сделала глоток, но тут же поставила её обратно — пальцы не слушались.

— Ночью кто‑то пробрался в дом, — заговорила она, стараясь говорить медленнее, но это ей давалось с трудом. — В кабинет господина отца. А молодой господин там как раз заночевал… Они схватились. Этот человек ударил его ножом в плечо.

Она на мгновение замолкла, переводя дух, и продолжила, чуть сбиваясь от волнения:

— А утром он спускается в гостиную — мы с госпожой в это время стол накрывали к завтраку. Гляжу — а он бледный, и рубашка на плече вся в крови. Я сразу к вам побежала, госпожа Лина. Вы же знаете: вы единственная, кто может ему помочь…

Её голос дрогнул на последних словах. Руки, сжатые в кулаки на переднике, слегка подрагивали.

Лина уже не слушала до конца. Она метнулась в свою комнату, на ходу скидывая ночную рубашку и натягивая платье. Пальцы дрожали.

— Тетушка, собери сумку: настойку арники, бинты, иголку с ниткой, мазь от заражения, — бросила она через плечо. — И пузырёк с «пробуждающим» эликсиром — на всякий случай.

— Уже бегу, — откликнулась Лора, уже доставая из шкафа кожаный саквояж и быстро наполняя его нужными снадобьями.

Марта, увидев, что дело сдвинулось с мёртвой точки, немного успокоилась и вытерла слёзы рукавом.

Наконец всё было готово. Лина накинула плащ, подхватила саквояж и быстрым шагом направилась к выходу. Марта вскочила и побежала за ней следом.

Они бежали молча. Ветер рвал полы плащей, дождь хлестал в лицо, но Лина не сбавляла шага.

Вот и дом Арденов показался за пеленой дождя – тёмный силуэт в сером мареве.

Лина рванула ручку двери и влетела в гостиную.

Тарвин сидел за столом. Напротив – его мать, бледная, с крепко сжатыми губами. Оба вздрогнули от резкого звука распахнувшейся двери.

- Что случилось? – спросила Лина, не тратя время на приветствия. Взгляд метнулся к плечу Тарвина – окровавленная рубашка сразу бросилась в глаза.

Юноша улыбнулся – натянуто, но искренне:

— Рад, что ты пришла. У меня тут… небольшое недоразумение.

Лина подошла ближе, взглянула на окровавленную ткань, затем подняла глаза на Тарвина.

— Снимай рубашку, — коротко приказала она.

Тарвин поморщился, взялся за край рубашки, начал стягивать её через голову. Движение далось с трудом — он зашипел от боли, лицо исказила гримаса.

— Давай помогу, — Лина шагнула ближе, ловко и осторожно помогла снять ткань, стараясь не тревожить рану.

В результате совместных усилий юноша остался в одних штанах. На шее висел амулет на цепочке серебристого цвета. Плечо открылось — порез шёл наискось, края неровные, воспалённые, вокруг — синеватый оттенок, будто под кожей скопилась чужеродная сила.

— Сейчас посмотрим, что у нас тут за «пустяки», — пробормотала Лина, наклоняясь над раненым плечом.

Она внимательно осмотрела рану — и её брови тут же сошлись к переносице.

— Пустяки, говоришь? — бросила она, не глядя на юношу. Голос звучал сухо, без тени шутки. — Если это пустяки, то я — придворная чародейка короля.

Лина уже склонилась над раной, принюхиваясь, словно зверь, учуявший опасность.

— Яд, — коротко произнесла она. — Уже слабый, но есть. – Она подняла глаза на Тарвина, в них мелькнуло что-то похожее на уважение. – Удивительно, что ты ещё живой…

Тарвин с недоумением посмотрел на неё, хотел что‑то сказать, но Лина уже переключилась — веки дрогнули, зрачки расширились: она активировала магическое зрение.

Мир вокруг изменился: цвета стали ярче, линии — чётче, а ауры живых существ обрели форму и цвет. Взгляд Лины скользнул по плечу Тарвина, и то, что она увидела, поразило её.

По сосудам циркулировала чистая, здоровая кровь — без следов отравления, без тёмных прожилок, которые обычно сопровождают яд. А сама рана… она была как бы помещена в тонкую изолирующую оболочку — полупрозрачную, мерцающую едва заметным серебристым светом. Эта оболочка не давала яду проникнуть глубже, блокировала его распространение, словно миниатюрная крепость вокруг повреждения.

Но самое удивительное ждало дальше. Лина прищурилась, фокусируя магическое восприятие. Вокруг амулета на груди Тарвина она увидела вихрь энергии. От амулета к ране тянулись тонкие нити серебристого света — они пульсировали в ритме сердцебиения, непрерывно подпитывая защитный барьер.

Каждая нить была словно живая: она не просто передавала энергию, а «сканировала» состояние яда, подстраиваясь под его свойства. Когда Лина присмотрелась внимательнее, она заметила, что яд внутри раны не оставался статичным — он медленно распадался на мельчайшие частицы под воздействием этой энергии. Токсичные соединения трансформировались во что‑то нейтральное, безопасное.

Лина медленно выдохнула.

— Жить будешь! — облегчённо сказала она. — Кто‑то или что‑то защищает тебя.

Тарвин нахмурился:

— О чём ты?

Лина выпрямилась, посмотрела ему в глаза:

— Это твой амулет. Он сработал. Создал барьер. Если бы не он… — она не закончила фразу, но взгляд сказал всё без слов.

Мать Тарвина, до этого молча стоявшая у окна, шагнула вперёд:

— Значит, он спас ему жизнь?

— Да, — кивнула Лина. — Но это только начало. Яд ослаблен, но не уничтожен. Нам нужно вывести его полностью.

Она открыла саквояж, достала пузырьки с зельями, бинты, инструменты.

— Держись, Тарвин, — сказала она, беря в руки флакон с зеленоватой жидкостью. — Сейчас будет неприятно.

Юноша сжал зубы, кивнул.

— Я готов.

Лина улыбнулась — коротко, ободряюще.

— Тогда начнём.

***

Они сидели за столом — Лина, Тарвин и его мать. На столе дымились тарелки с жарким: мясо в густом пряном соусе, рассыпчатый картофель, ломтики маринованных грибов. Аромат пробивался даже сквозь недавние тревоги — терпкий, сытный, такой родной и успокаивающий.

Лина расположилась напротив Тарвина. Она с аппетитом разделывалась с ароматным куском мяса — аккуратно, но с явным удовольствием. Как это с ней всегда бывает после серьёзной работы, организм требовал пищи — и желательно побольше. Вилка в её руке двигалась уверенно, нож ловко отсекал небольшие кусочки.

Время от времени она ловила на себе взгляды Тарвина — короткие, осторожные, будто он боялся спугнуть момент. Но Лина делала вид, что не замечает их. Пусть прочувствует. Пусть поймёт, что не всё в этом мире даётся легко — даже прощение. В глубине души она уже давно простила его, но показывать это сразу — значит лишить ситуацию всей прелести.

Наконец он не выдержал и кашлянул, привлекая внимание.

Лина подняла взгляд от тарелки. Брови слегка приподнялись — будто спрашивала: «Ну что ещё?». В глазах мелькнуло что‑то хитрое, почти кошачье.

Тарвин снова кашлянул, прочищая горло.

— Лина… — начал он, и голос прозвучал чуть тише, чем хотелось бы. — Ты прости меня. Я был неправ тогда.

Она замерла на миг, затем медленно отложила нож и вилку. Лицо её стало серьёзным — слишком серьёзным, чтобы верить в искренность этой серьёзности. Уголки губ чуть дрогнули, но она тут же взяла себя в руки.

— Да что ты говоришь, — протянула она, и в глазах её уже плясали весёлые искорки. — А я‑то уже подумала, что ты не способен это признать.

Он хотел было возразить, но она уже снова взялась за вилку, подцепила кусок мяса и отправила в рот.

— Ешь, — бросила девушка, не поднимая глаз. — Пока еда горячая. Тебе нужно набираться сил. Они тебе ещё ох как потребуются.

Тарвин радостно улыбнулся — широко и искренне.

— Слушаюсь, — сказал он, берясь за ложку. — О мудрейшая из лекарей.

Лина фыркнула, но не ответила. Только ниже наклонилась над тарелкой, чтобы никто не увидел, как заблестели её глаза и как дрогнули губы в улыбке.

Когда с едой было покончено, Марта разлила по чашкам душистый травяной чай — с мятой, мелиссой и щепоткой корицы. Пар поднимался тонкими струйками, наполняя комнату ароматом.

Лина сделала глоток, вытерла губы салфеткой и взглянула на Тарвина. Взгляд её стал серьёзнее, но в нём всё ещё таилась та самая искорка.

— Извинения я твои приняла, — сказала она. — Но так и не поняла по поводу всего остального, самого главного. Я иду с тобой или нет?

Юноша встрепенулся, будто только этого вопроса и ждал.

— Вот об этом я и хотел тебя спросить, — ответил он. — Ты ещё не передумала?

— Ну наконец‑то до тебя дошло! — Лина откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди. — А то я уже подумала, что ты и сам в состоянии справиться… самоуверенный дурак.

И прыснула.

Тарвин сначала оторопел — настолько неожиданно это прозвучало. А потом рассмеялся. Громко, от души, запрокидывая голову. Звук его смеха разнёсся по комнате, словно освобождая пространство от всех прежних недомолвок.

Его мать, молча наблюдавшая за ними, лишь покачала головой. Губы её дрогнули в улыбке, но она тут же сделала вид, что крайне занята размешиванием сахара в чашке.

— Ну знаешь, — вытирая слёзы от смеха, сказал Тарвин. — Могла бы и помягче.

— Помягче? — Лина приподняла бровь. Она видела широкую улыбку Тарвина. — С тобой? Да ты бы тогда точно решил, что я шучу. А я не шучу. Ты действительно дурак. Но… — она сделала паузу, выдержала эффектную паузу, давая словам осесть в воздухе, — …не безнадёжный.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим шипением свечей да далёким шумом дождя за окном. Молчание нарушил Тарвин:

— Спасибо, — сказал он просто.

Лина кивнула.

Вдруг она осознала, что Тарвин теперь смотрит на неё по‑другому — не так, как всегда до этого. Прежде его взгляд был лёгким, порой насмешливым, иногда — отстранённым, будто она была просто частью привычного окружения. Сейчас же в его глазах читалось что‑то новое: глубина, сосредоточенность, едва уловимая настороженность, смешанная с… доверием?

Глава 8. Шаг в неизвестность

Часы на стене равнодушно отсчитывали последние часы моего пребывания в родном доме. Я сидел в кабинете отца.

Завтра на рассвете, с открытием городских ворот, я собрался покинуть город и отправиться на поиски отца.

С Линой мы договорились встретиться около её дома.

Рана моя уже затянулась. Остался лишь едва заметный след. Думаю, что это заслуга амулета, который я теперь ношу.

Всё необходимое в дорогу уместилось в заплечный мешок, что висел на спинке стула.

Стук в дверь отвлёк от размышлений.

Вошла мама. Подошла к столу. В руках - кошель, старый, поношенный, с потёртыми кожаными стенками.

— Тарвин, возьми. Это вам с Линой на первое время.

Я взял кошель, развязал тесёмку и заглянул внутрь. Золотые и серебряные монеты. Много монет. Сердце сжалось. Я понял, что мама отдаёт последние деньги. Те, что откладывала …

Поднял глаза на неё. Она стояла прямо, как всегда, но в уголках глаз блестели слёзы, которые она старалась не показать. Лицо — бледное, усталое, но решительное.

— Мама, — голос чуть дрогнул, но я взял себя в руки, — я возьму только на первое время, а остальное заработаю в пути. Тебе тоже нужны деньги.

Она покачала головой, улыбнулась — слабо, но твёрдо.

— Не спорь, сын. Я знаю, ты справишься. И заработаешь. Но сейчас… сейчас это поможет вам не думать о хлебе в первые дни. А я… я выкручусь. У меня остался магазин, есть огород, есть соседи, которые не дадут пропасть.

Я хотел возразить, но она шагнула ближе и положила ладонь мне на плечо.

— Твой отец, — тихо сказала она, — когда уходил, тоже не знал, вернётся ли. Но он знал, что должен идти. И я его отпускала. Теперь я отпускаю тебя. Потому что вижу: ты уже не тот мальчик, что вчера боялся темноты. Ты — его сын. И ты должен найти его.

Я сглотнул комок в горле. В груди что‑то сжалось, но не от страха — от гордости. И от любви.

— Я найду его, мама, — сказал я. — И вернусь. С ним или с вестями о нём. Обещаю.

Она кивнула, сжала моё плечо ещё раз, а потом отступила и повернулась к двери. Уже на пороге остановилась.

— И береги себя, — бросила через плечо. — И Лину. Она хорошая девушка. И верная.

— Хорошо, — ответил я.

Когда дверь за ней закрылась, я ещё долго сидел, глядя на кошель в своих руках. Потом отложил монеты — ровно столько, чтобы хватило на первые дни пути. Остальные аккуратно переложил в маленький мешочек и спрятал в тайник за книжной полкой. Мама не примет их обратно, но я найду способ помочь ей.

Определившись с деньгами, я завалился спать

Едва рассвет окрасил небо бледной лазурью, я проснулся. В комнате ещё царил полумрак.

Умылся над тазом — холодная вода окончательно развеяла остатки сна.

Оделся быстро. Доспех прикрыл рубахой — так меньше звенит, да и взгляд лишний не зацепится. Поверх накинул широкий пояс, проверил, чтоб сидел ровно. Меч повесил с правой стороны — тяжесть стали подбавила уверенности. Слева - арбалет. Забросил за спину мешок.

Ещё раз огляделся – увижу ли ещё эти стены? И решительно шагнул за порог.

Осторожно, стараясь никого не разбудить, спустился по скрипучей лестнице. Деревянные ступени едва слышно стонали под сапогами.

В гостиной я остановился у двери в комнату Марты. Перед тем как покинуть отчий дом осталось уладить дело с деньгами.

Тихонько постучал в дверь. Тут же послышались быстрые шаги. Дверь распахнулась. В проёме стояла Марта, прижав ладони к груди. В свете утренней зари её лицо казалось совсем бледным, глаза — большими и тревожными.

— Господин…

— Да я, Марта, — тихо сказал я. — Пора.

Она закусила губу, взгляд метнулся к двери, потом снова ко мне.

— И вот ещё что. У меня к тебе поручение.

— Что нужно сделать?

— В кабинете отца, на верхней полке, за свитками – кошель с деньгами. Найди способ отдать их маме. Только не говори, что от меня. Пусть это будет будто помощь от дальних родственников… или… Придумай что-нибудь. Главное — чтобы она взяла. Сделаешь?

— Всё сделаю! — кивнула Марта, и в голосе её прозвучала такая уверенность, что я невольно улыбнулся.

— Спасибо! — я сжал её плечо. — Ты добрая душа. Береги себя и маму.

— И вы берегите себя, — она вдруг схватила мою руку, быстро прижала к губам, тут же отпустила и потупилась. — Возвращайтесь. Обязательно возвращайтесь.

Я не ответил. Кивнул, повернулся, толкнул дверь.

Утренний воздух ударил свежестью. Над крышами домов поднимался лёгкий туман, а на востоке уже разливалась алая полоса — солнце вставало. Я вдохнул полной грудью, поправил мешок на спине, проверил, свободно ли ходит меч в ножнах.

Пора.

Шаги зазвучали по мощёной улице — сначала тихо, потом всё увереннее. Где‑то за спиной остался родной дом.

***

На рассвете, когда первые лучи солнца только‑только позолотили черепичные крыши, мы с Линой миновали массивные городские ворота. Стражники — двое сонных парней в начищенных до блеска доспехах — проводили нас ленивыми взглядами.

Мы с Линой не сговариваясь оглянулись. За спиной остался родной город: дымки из печных труб, далёкий гомон просыпающегося рынка, звон колокола на главной площади – отбивает шестой час. Узкие улочки, плющ на фасадах домов, вывеска кузнеца с повисшим на крюке молотом… Всё вдруг показалось таким уютным, таким своим, что в груди защемило.

Перед ними расстилалась широкая торговая дорога, уводящая к южным холмам. Там синева неба сливалась с зеленью лесов. Ветер играл в траве, поднимал пыль из‑под колёс, нёс запах свежей выпечки и конского пота. Дорога жила своей обычной жизнью — путники, торговцы, гонцы. Но для нас с Линой она стала рубежом до и после.

Лёгкое чувство тревоги коснулось груди: за спиной остался родной дом, где было так тепло и надёжно. Где на кухне пахло травяным чаем и каждое утро можно было выйти на крыльцо, вдохнуть свежий воздух и знать — сегодня ничего не случится.

А впереди была неизвестность, полная опасностей.

Я сжал рукоять меча. Вдохнул поглубже. Вымученно улыбнулся.

— Ну что, вперёд к подвигам?

— Или к приключениям, —усмехнулась Лина, поправляя лямки походного мешка. — Главное, чтобы не к неприятностям.

Она незаметно потянулась к моей руке. Коснулась прохладными пальцами.

— Тебе не страшно? — тихо спросила она, не глядя на меня.

— А тебе? — ответил я, не отводя взгляда от дороги.

Лина усмехнулась:

— Мне да. Но знаешь, что страшнее всего?

— Что?

— Не попробовать. Остаться здесь. Каждый день смотреть на эти холмы и думать: «А что, если?..» Вот это — по‑настоящему страшно.

Я кивнул. Понял без слов. Это не просто прогулка — это шаг в собственную судьбу. Туда, где отец исчез. Где за Барьером возможно таится тёмная сила. Где, может быть, ждёт ответ на вопрос: кто я?

Вдохнул глубже — запах трав, пыли, приближающейся грозы. Выпустил воздух медленно, отпуская последние сомнения.

— Пойдём, — сказал я. — Пока солнце ещё высоко.

Лина поправила мешок на плече, подмигнула:

— Только не вздумай отставать. Я не буду тебя ждать.

— Это я тебя ждать не буду, — парировал я.

Мы переглянулись, улыбнулись — и шагнули вперёд.

Дорога приняла нас без лишних слов. Она просто была. Широкая, пыльная, ведущая вдаль. И с каждым шагом город становился всё меньше, а горизонт — всё шире.

Шагали бодро, почти весело. Молодость и жажда открытий брали своё. Под ногами хорошо утоптанная дорога. Мимо проезжали телеги торговцев, а вдалеке виднелись фигуры путников.

Время от времени Лина наклонялась, срывала полевые цветы, вплетала их в волосы. Я не удержался:

- Ты случаем не на свидание собралась?

Она лишь рассмеялась в ответ.

Издалека со стороны города донёсся глухой стук копыт.

Я обернулся. Всадники.

По дороге, поднимая клубы пыли, мчались пятеро верховых. Они неслись быстро, почти не разбирая пути, и ветер трепал тёмные плащи, будто рваные крылья ночных птиц.

Я пригляделся. Что‑то в их облике насторожило меня — не просто скорость, а какая‑то затаённая напряжённость, словно они преследовали кого-то.

Четверо промелькнули мимо — крепкие, широкоплечие, в кожаных доспехах с металлическими накладками. Лица суровые, взгляды острые, для непосвящённого равнодушные: скользнули по нам и устремились вперёд.

А вот пятый…

Он ехал чуть позади остальных, чуть в стороне, будто держался особняком. Высокий, худощавый, в длинном сером плаще с капюшоном, надвинутым на лоб. Лицо почти не разглядеть — только бледный овал да тень от капюшона. Но я успел заметить: глаза. Тёмные, пронзительные, они на мгновение задержались на нас с такой сосредоточенностью, что по спине пробежал холодок.

Где-то я уже видел этот взгляд. Совсем недавно. Но где?