- -
- 100%
- +
Пролог. Если ты читаешь это — ты я
Ты проснёшься и не вспомнишь этот текст. Я — ты, только с вчерашним днём в кармане. Пишу сейчас, пока рука ещё слушается и пока в голове ещё есть цепочка: дверь, ключ, запах её духов на шарфе, номер 417, голос Романа в трубке, который звучит слишком спокойно для друга. Через несколько часов сон сотрёт цепочку.
Останутся только знаки, которые я успею оставить на коже и на бумаге. Правила. Они короткие, потому что длинные ты не дочитаешь. Первое: смотри на запястье.
Не на телефон, не на зеркало в целом, не на лицо — на запястье. Там будет запись. Если записи нет — значит, ты либо впервые проснулся после «лечения», либо кто-то стёр. В обоих случаях не верь тишине кожи.
Второе: не доверяй первому, кто назовётся другом. Друг умеет говорить мягко. Друг знает, какие слова ты любишь слышать утром, когда мир ещё не собрался. Друг может быть Романом.
Может быть мной. Может быть человеком в белом халате из «Невро-Плюс», который улыбается так, будто амнезия — это удобная мебель. Третье: Софья… Здесь чернила расплываются.
Я пытаюсь дописать и не могу. Либо «жива», либо «мертва», либо «ушла», либо «не ищи». Каждое утро слово будет другим, если ты позволишь страху выбрать за тебя. Допиши сам.
Но дописывай честно — не той версией, которая красивее ложится в детектив. Под подушкой лежит Polaroid №5. На фото — ты. На запястье уже видна надпись, которой сейчас, в момент съёмки, ещё нет.
Значит, либо фото из будущего, либо ты уже был этим человеком и просто забыл дорогу обратно. Камера мгновенного проявления не врёт о свете. Она врёт о смысле — смысл всегда дописывает тот, кто держит снимок. Хронология внутри этой книги сломана так же, как моя память.
Главы не идут по календарю. Они идут по осколкам: то утро на Гороховой, то ночь в «Атласе», то салфетка из кафе «Линза», то голос, который я записал себе сам и потом испугался собственного тембра. Собери их — и узнаешь, кто исчез. Может, не она.
Может, исчез тот, кто мог помнить без иглы и без маркера. Я — Илья Морозов. Тридцать два. Тату-мастер в студии «Игла на Песке».
Днём я рисую на чужой коже чужие истории. Ночью — на своей. Сон стирает последние восемнадцать часов. Иногда двадцать два.
Врач сказал: «не патология сна — патология фиксации». Красивая фраза. Она ничего не объясняет, когда просыпаешься и не знаешь, целовал ли ты её вчера или только писал её имя поверх стёртого «МЕРТВА». Если ты читаешь это утром — хорошо.
Значит, блокнот ещё на тумбочке, значит, кто-то из нас двоих ещё умеет оставлять себе дорогу. Если читаешь ночью — хуже: значит, ты снова не спишь и снова думаешь, что сейчас-то уж точно запомнишь. Не запомнишь. Запомнишь только боль от спирта, которым сотрёшь лишнее, и запах вина, который потом назовёшь кровью, потому что кровь звучит как разгадка.
Петербург за окном мокрый. Лиговский гудит даже в три. Где-то в гостинице «Атлас» дверь 417 либо заперта на ремонт, либо открыта для тех, кто путает расставание с преступлением. Где-то в «Линзе» официантка уже запомнила твоё «как всегда» лучше, чем ты запомнил её лицо.
Где-то Роман смотрит на шрам на подбородке и решает, какую версию дать тебе сегодня — ту, что лечит, или ту, что двигает сюжет. Я оставляю тебе Polaroid, ключ без брелока, записку на салфетке и эту страницу. Не потому что доверяю бумаге. Потому что кожа кончается, а бумага пока ещё нет.
Не звони первому номеру в журнале вызовов. Сначала прочитай запястье. Потом — только потом — решай, враг ли тот, кто отвечает. КОНЕЦ пролога — начало тебя.
Не путай начало с спасением. Начало — просто место, где снова включают свет и снова приходится выбирать, какую ложь носить сегодня на руке. В ящике тумбочки — запас маркеров, спиртовые салфетки, игла в стерильном пакете и моток бинта. Не аптечка.
Архив. Я раскладываю предметы так, будто завтрашний я сможет прочитать композицию как фразу: маркер ближе к краю значит «пиши сразу»; игла у стены значит «не трогай тату, только буквы». Иногда система сбоит, и я просыпаюсь среди разбросанного пластика, не понимая, война это была или уборка. На обороте этой страницы я пытался нарисовать план квартиры.
Вышло криво: коридор длиннее, чем в жизни, кухня смещена к Лиговскому, которого отсюда не видно. Карты врут так же, как память, — уверенным почерком. Но даже кривая схема лучше пустоты. Пустота слишком соблазнительна: в неё легко положить чужую версию событий и назвать её своей.
Если найдёшь в холодильнике два одинаковых контейнера с супом и датами через день — ешь тот, где дата свежее. Это не про еду. Это про то, что я иногда готовлю дважды за ночь, забывая, что уже готовил, и потом пугаюсь собственного запаса, как улики. Суп не убивает.
Убивает привычка искать яд в заботе. Роману я написал отдельную записку и порвал. Обрывки в мусорном ведре могут сложиться в «прости» или в «не звони». Пусть останутся обрывками.
Цельные фразы слишком опасны: их хочется поверить целиком. Софья просила не превращать нас в дело. Я превращаю. Не потому что люблю кровь на полу номера — крови, возможно, и не было.
Потому что без дела я остаюсь человеком, который просто болеет, а болезнь без сюжета кажется мне оскорблением. Прости за это заранее. Или не прощай. Завтрашний я всё равно начнёт сначала.
На последней строке пролога я ставлю время: 03:11. До той ночи в «Атласе», где на фотографиях всегда 03:14, ещё три минуты выдуманной точности. Минуты ничего не значат. Но я люблю числа: они делают вид, что мир измерим, даже когда из него вынимают сутки.
Polaroid №5 я снял в ванной, держа камеру зубами — глупо, опасно, зато руки свободны для надписи. На снимке видно, как маркер ещё не коснулся кожи, а в зеркале уже отражается будущая фраза. Оптика врёт меньше, чем память, но больше, чем совесть. Положи снимок под подушку так, чтобы утром он первым коснулся ладони — холод бумаги напомнит: ты уже видел себя со стороны.
Ключ без брелока лежит в кармане куртки, которую ты наденешь, не вспомнив, когда купил. Цифра 417 выгравирована не профессионально — будто кто-то царапал ножом в темноте. Не спеши в «Атлас» сразу. Сначала прочитай салфетку из «Линзы», если она ещё сухая.
Сухая салфетка — редкость в этом городе; значит, её специально сохранили. Четвёртое правило, которое я не хотел писать: не верь мне, когда я говорю «я помню». Я помню только то, что успел зафиксировать. Всё остальное — договор с собой на следующее утро.
Если договор нарушен, виноват не сон. Виноват тот, кто выбрал удобную версию вместо точной. Пятое: камера Polaroid — не игрушка и не улика. Это зеркало, которое не умеет льстить.
Снимай комнаты до того, как войдёшь. Снимай лицо до разговора. Снимай запястье до сна. Потом сравни.
Расхождение — и есть правда, если она вообще существует. Шестое: если на запястье две надписи одновременно — верхняя новее, нижняя честнее. Стирай верхнюю только если уверен, что нижняя — не приговор, а черновик. Я слышу, как в коридоре скрипит лифт.
Соседка выводит мопса. Город не знает о моих правилах и живёт так, будто время — сплошная лента, а не ножницы. Завидую ей и мопсу. У них нет пролога, который нужно перечитывать каждое утро, заново принимая решение, кем быть.
Софья однажды сказала: «Ты пишешь на коже, потому что боишься, что бумага сочтёт тебя сумасшедшим». Я ответил, что бумага уже считает. Она молчала. Молчание было теплее любых правил.
Я бы отдал все Polaroid за одно её «доброе утро», которое не нужно проверять по снимку. Но утро не спрашивает, чего я хочу. Оно приносит 07:02 и чужой кофе. Поэтому я дописываю пролог до конца, пока ещё знаю, что «конец» здесь — не финал, а точка входа.
Входи осторожно. Дверь уже открыта. Ты сам её открыл — просто забыл. Если эта книга попадёт не тебе, а случайному читателю — считай, что ты всё равно Илья.
У каждого есть восемнадцать часов, которые он врёт себе перед сном. Разница лишь в том, что у меня враньё остаётся чернилами на коже, а у вас — просто тяжестью в груди, которую удобно называть усталостью. Последнее, что я оставлю на этой странице: не ищи меня в зеркале целиком. Ищи только глаза.
Если они узнают текст — значит, ты ещё здесь. Если нет — читай дальше. Книга знает больше, чем я в три часа ночи. Книга — единственный свидетель, которому я почти верю.
Глава 1. 07:02 — сегодня (снова)
Илья проснулся от запаха чужого кофе. Квартира на Гороховой пахла так, будто кто-то уже успел прожить здесь утро за него: молотый арабика, мокрый подоконник, едва уловимый хвост её духов — тот самый, с нотой горького апельсина, который он когда-то выбирал сам и теперь не мог вспомнить, в какой день. Будильник показывал 07:02. Секундная стрелка дёргалась виновато, как человек, которого поймали на лжи.
Он сел. Мир не качнулся — мир просто отказался представиться. На внутренней стороне левого запястья чёрным маркером, поверх стёртого до серого «МЕРТВА», было написано: «СОФЬЯ ЖИВА». Буквы неровные, будто рука дрожала или торопилась закончить до того, как сон заберёт остаток смысла.
Под часами — дешёвыми, чужими на вид — блестела тонкая царапина от иглы. Часы он не помнил, как купил. Телефон на тумбочке светился пропущенными. Исходящий на Романа в 02:47.
Длительность — четыре минуты. Илья нажал на запись разговора — пусто. Либо не записывал, либо стёр. В «Избранном»
Софья.
Последнее сообщение от неё — прочитанное. Текст: «не ищи». Время — три дня назад. Или пять.
Счётчик дней он вёл на салфетках, и салфетки имели привычку исчезать в карманах куртки, которую он надевал, не узнавая. На кухонном столе веером лежали пять снимков Polaroid. Он не помнил съёмки. №1 — подъезд, мокрый коврик, цифра 7.
На обороте его почерк: «Ты уже был здесь. Дважды.» №2 — Софья в кафе «Линза», смех обрезан кадром, сбоку размытое мужское плечо. №3 — пустая комната, окно на крыши, тёмное пятно на полу; подпись: «Это не кровь. Или кровь.» №4 — Роман за рулём, время в углу кадра 03:14.
№5 — зеркало и его собственное запястье с надписью, которой утром ещё могло не быть. Под крайним снимком — салфетка из «Линзы». Синие чернила, его рука: «Счётчик: день 4. Не сходи с ума.
Ты уже сходил.»
Слово «салфетка» он произнёс вслух, проверяя, не рассыплется ли язык. Язык держался. Память — нет. В ванной зеркало показало человека с тенями под глазами.
На предплечье сегодня было чисто — значит, «ОН ВРЁТ» из другого утра. Он умылся холодной водой. В шкафчике — мемантин 10 мг, пузырёк неоткрытый. Рецепт из «Невро-Плюс» лежал рядом с зубной нитью, как улика, которую стыдно выбрасывать.
Он оделся. Джинсы пахли дождём и чужим табаком. В кармане — ключ без брелока, тяжёлый, гостиничный. На бородке ключа едва читалось «417».
Илья положил ключ на стол, сфотографировал его обычной камерой телефона — на всякий случай — и всё равно сунул обратно в карман. Тело помнило маршрут раньше головы. «Игла на Песке» встретила его запахом антисептика и машинного масла от старого кресла. Студия была пуста.
На столе журнала клиентов — запись его рукой: «Софья — спина, созвездие. Не делать.» Дата смазана. Созвездие. Почему табу?
Слово всплыло правильно, русским, и от этого стало чуть спокойнее. Среди страниц — закладка с адресом гостиницы «Атлас» на Лиговском. Кто-то обвёл номер 417 красным. Почерк мог быть его.
Мог быть Романа. Мог быть страха. Телефон зазвонил. Роман.
— Ты опять не помнишь, да? — голос был мягкий, почти домашний, с тем чуть слышным шелестом, какой бывает у людей, которые слишком часто повторяют одно и то же. — Я никогда не помню «опять», — сказал Илья. — Для меня всегда впервые.
— Тогда слушай впервые: не ходи в «Атлас». И не звони Софье, пока не прочитаешь то, что на запястье. Ты написал «жива»? — Написал.
— Хорошо. Значит, сегодня ты на стороне надежды. Вчера был на стороне похорон. Не спорь с собой вслух в подъезде — соседка снова жаловалась.
— На что? — На крики. На имя. На то, что ты бьёшь в стену и просишь комнату запомнить за тебя.
Илья хотел спросить про 02:47, про четыре минуты, про то, кто из них двоих клал трубку первым. Вместо этого сказал:
— Ты врёшь? Роман засмеялся коротко, без веселья. — Каждый день спрашиваешь.
Каждый день я отвечаю. Сегодня отвечу так: иногда. Но не о том, о чём ты думаешь. Трубка стала короткими гудками.
Илья стоял среди игл и трафаретов и чувствовал, как утро складывается в сюжет слишком удобно — как будто кто-то уже прорепетировал его реакцию. На запястье не было «НЕ ЗВОНИ РОМЕ». Ещё не было. Значит, эта надпись относилась к другому витку — прошлому или будущему.
На улице морось сеялась в воротник. Он купил кофе в автомате у метро и обожёг язык — якорь простой, телесный, честный. В телефоне открыл карту: «Атлас» был в избранном. «Линза» — тоже.
Клиника «Невро-Плюс» — третьей. Порядок избранного выглядел как маршрут болезни. Он вернулся в квартиру только затем, чтобы переложить Polaroid в внутренний карман куртки и спрятать салфетку в книгу, которую давно не читал — сборник чужих рассказов о памяти, подарок Софьи. На форзаце её рукой: «Если забудешь сюжет — начни с конца».
Он не помнил, шутка это была или инструкция. В 11:58 он всё-таки набрал её номер. Гудки. Короткие.
Затем голос автоответчика, который она ненавидела и никогда не записывала лично — значит, ставила система. Он не оставил сообщение. Написал в мессенджер: «Я на дне 4. Или 5.
Скажи, какое правило сегодня настоящее.» Сообщение повисло «доставлено». Не «прочитано». К вечеру на предплечье само собой появилось желание написать «ОН ВРЁТ». Он удержался.
Вместо этого открыл блокнот — чистый, купленный кем-то из него вчерашних — и вывел на первой странице: «07:02. Кофе чужой. Софья — жива, если верить коже. Роман — знает слишком много.
Ключ 417 — в кармане. Не доверяй удобным разгадкам.»
В почтовом ящике нашёлся счёт за интернет на имя Морозова и реклама клининга с пометкой карандашом: «после 417». Почерк не его. Он сфотографировал листовку, потом выбросил — и сразу пожалел, как жалеют об уничтоженной улике, даже если улика — мусор.
На лестничной клетке соседка, женщина с собакой-мопсом, остановила его взглядом: «Вы снова рано. Вчера после трёх было слышно, как мебель двигали.» Он извинился заранее за человека, которого не помнил. Мопс нюхнул его пальцы и отвернулся — животные иногда честнее экспертизы. В студии на стене висел эскиз созвездия Ориона, перечёркнутый крест-накрест.
Под ним стикер: «не для Софьи». Он сорвал стикер, потом приклеил обратно. Руки хотели порядок. Голова хотела сюжет.
Между ними лежал спиртовой раствор и привычка дезинфицировать всё, включая сомнения. Полдень он провёл, переслушивая голосовые из чата с Романом — старые, ещё до пропажи. Роман смеялся, звал на набережную, обещал «нормальный ужин без детективов». В одном файле на фоне слышался её голос: «Хватит записывать жизнь».
Илья поставил метку на таймкоде и назвал файл «якорь_смех». Якоря ржавеют. Этот пока блестел. Он зашёл в аптеку на углу и спросил, отпускали ли ему мемантин недавно.
Фармацевт посмотрела в систему: «Трижды за две недели. Вы же не пьёте?» — «Не помню». Она выдала новую упаковку с таким лицом, будто выдавала приговор мягкой формы. На чеке время 14:22.
Он положил чек в блокнот — ещё одна дата без сюжета. Перед закатом стоял у окна и считал окна напротив, как считают бусины. На тридцать четвёртом сбился. Вспомнил совет врача: «Повторяющиеся якоря — часы, запах, фраза».
Произнёс вслух: «Софья жива». Фраза не стала правдой от повторения. Но кожа под маркером чуть согрелась — кровь, не мистика. Ночью, ещё до сна, он положил ключ 417 под матрас, а Polaroid №3 — под подушку, рядом с №5.
Получилась иерархия страхов. Иерархии успокаивают: в них есть верх и низ. В амнезии нет ни верха, ни низа — только утро, которое притворяется чистым листом и пахнет чужим кофе. Он не знал, дочитает ли это завтрашний он.
Но бумага пока держала чернила. А кожа, как всегда, держала только до сна. Салфетка «день 4»
лежала в книге, между страницами про чужую память — и казалась единственным абзацем, который он понимал без перечитывания.
Глава 2. Кафе «Линза»
Кафе «Линза» пряталось в арке между двумя домами, где Петербург делает вид, что ему ещё есть куда сузить воздух. Внутри пахло кофе, мокрой шерстью пальто и сахарной пудрой с круассанов, которые никто не доедал до конца. Стёкла запотевали так, будто сами вели дневник чужих разговоров. Илья сел у окна — не выбирая, просто тело узнало стул раньше, чем сознание успело спросить разрешение.
Она подала ему кофе без заказа. Чашка была тёплой, рисунок пены уже оплыл в бесформенное облако. — Вы вчера сказали: «Поставь как всегда», — произнесла официантка. Голос ровный, с усталой вежливостью людей, которые запоминают чужие привычки вместо своих выходных.
— Вы каждый день говорите «вчера». Забавно. Для нас «вчера»
— это инвентаризация. Для вас — будто религия.
Илья посмотрел на неё по-настоящему. Имя на бейдже — Катя. Или Карина. Буквы дрожали в пару от кофемашины.
Он кивнул, потому что спорить с человеком, который помнит лучше тебя, — значит признать поражение раньше расследования. — Она приходила сегодня? — спросил он. — Кто?
— Софья. Тёмные волосы, смеётся так, будто заранее прощает стол за шаткость. Иногда с мужчиной. Шрам на подбородке.
Официантка нахмурилась — не от страха, от усилия памяти. В «Линзе»
лица стекались потоком, и шрам был якорем честнее имени. — Шрам… Может, ваш друг?
Высокий, говорит тихо, всегда берёт воду без льда. Он сидел с ней после обеда. Она плакала? Нет.
Скорее злилась красиво. У вас тут вообще принято злиться красиво. Илья достал из кармана Polaroid №2. Софья смеётся.
Край кадра режет плечо мужчины — размытое, но по углу локтя можно представить Романа. Он положил снимок на стол лицом вниз, будто свет мог дочитать лишнее. — Когда это было? — Вы же сами снимали, — сказала Катя или Карина.
— Вчера. Или позавчера. Вы оставляли чаевые дважды и потом спрашивали, не забыли ли заплатить. Я уже не обижаюсь.
Привыкла к вашему театру. Он записал на салфетке: «Шрам = Ром?» Буквы вышли крупнее обычного — рука торопилась опередить сон. Салфетку сложил вчетверо и убрал во внутренний карман, туда же, где жили остальные якоря. На обратной стороне, когда он развернул её снова от нервов, нашёлся чужой почерк — мелкий, почти женский: «Не спрашивай про шрам.»
Чернила другие.
Время другое. Значит, салфетка уже побывала в чьих-то руках между его «вчера» и его «сегодня». За соседним столом студент объяснял девушке теорию относительности на салфетках. Ирония была настолько прямой, что Илья чуть не улыбнулся.
Относительность времени он и так носил на запястье. Абсолютным оставался только вкус горечи в кофе — «как всегда», хотя он не помнил, что это значит: меньше сахара, больше пены, или просто привычка произносить фразу, чтобы мир ответил узнаванием. Он вызвал официантку ещё раз. — Вы сказали — он брал воду без льда.
Он называл её по имени? — Называл. И она его — Ромой. Не Романом.
Ромой. Как будто сокращение было дверью, в которую пускают только своих. — А меня? Катя пожала плечами:
— Вас она называла «ты».
Без имени. Иногда — «слушай». Однажды — «хватит». Громко.
Посуда звякнула. Потом вы оба замолчали так, будто заключили договор о тишине на всю улицу. Илья отпил кофе. Обжёг нёбо.
Хорошо. Боль — метка времени, которую сложно подделать. На подоконнике стоял маленький террариум с кактусом и табличкой «не трогать — помнит». Шутка заведения.
Он сфотографировал табличку телефоном, потом поймал себя на мысли, что снова собирает улики там, где люди просто живут. Софья любила это кафе за отсутствие театральности — и вот он превратил даже кактус в свидетеля. В туалете, подсунув под кран холодную воду, он увидел в зеркале остаток маркера у линии роста волос: «ДО РАССВЕТА». Стёрто наполовину.
Кто стирал — он ночью или она днём, мокрым полотенцем, с той нежностью, с какой стирают чужие приговоры? Он не знал. Написал на запотевшем стекле пальцем: «Линза = якорь» — и сразу стёр ладонью. Стекло не обязано быть блокнотом.
Вернувшись, он заметил у своего места новую салфетку. Не его. На ней — один номер: 417. Без слова «комната».
Без слова «Атлас». Просто цифры, будто шифр, который стыдно произносить вслух среди круассанов. Он огляделся. Никто не смотрел.
Или смотрели все — в городе с амнезией паранойя становится вежливостью. Роман появился в дверях так, будто его вызвали сюжетом. Шрам на подбородке блестел влажно от дождя. Он кивнул официантке — «как всегда» для воды — и сел напротив Ильи, не спрашивая разрешения у стула.
— Ты снова здесь, — сказал Роман. — Значит, день начался правильно. Или неправильно. Зависит от того, ищешь ты её или ищешь загадку.
— Ты был с ней, — сказал Илья и положил на стол Polaroid №2. Роман не стал отрицать. Только отодвинул снимок ногтем, аккуратно, как улику на экспертизе. — Был.
Говорил, чтобы уехала к сестре. Не слушала. Сказала, что ты превращаешь любовь в квест. Я почти согласился.
— Почти? — Полностью согласиться — значит предать тебя. А я уже предавал. Один раз хватит на жизнь.
Илья хотел спросить про лагерь, про реку, про девочку, чьё имя иногда всплывало в ночных криках, которые слышала соседка. Вместо этого спросил:
— Почему нельзя спрашивать про шрам? Роман коснулся подбородка рефлекторно. — Потому что ты сразу строишь из него мифологию.
Шрам — детство. Не ритуал. Не метка заговорщика. Просто камень и глупость.
А ты любишь, чтобы у глупости был второй смысл. Официантка принесла воду без льда. Взглянула на обоих с выражением человека, который уже видел этот спектакль и всё равно ставит чашки ровно. Илья ушёл, оставив чаевые один раз — сознательно.
На улице дождь усилился. Салфетка в кармане отсырела, но «Шрам = Ром?» ещё читалось. Он понимал: завтра буквы могут стать загадкой без автора. Поэтому, уже в подъезде на Гороховой, переписал фразу в блокнот и добавил: «Катя/Карина помнит лучше меня.
„Хватит“ — было громко. 417 — подбросили или вернули.» Он не знал, чья это была победа — памяти или кафе, которое умеет держать чужие «вчера»
на кончиках пальцев официантки. Но кофе ещё грел ладони через бумажный стакан, купленный на вынос «на всякий случай», и этот тепловой хвост казался честнее любого Polaroid. Вечером, перелистывая карман, он нашёл вторую салфетку — ту, с 417.
Цифры расплылись от влаги, но контур остался. Он положил обе салфетки между страницами блокнота и подписал: «Линза, день неизвестный». Блокнот начинал толстеть быстрее памяти. Это успокаивало: бумага не стиралась сном.
Он вспомнил, как Софья однажды сказала здесь же, не глядя на него: «Ты заказываешь „как всегда“, потому что боишься, что новое не запомнится». Тогда он посмеялся. Сейчас смех казался пророчеством. «Как всегда» — единственная фраза, которая связывала его утро с чужим вчера, не требуя доказательств.
На выходе официантка окликнула его:
— Вы забыли перчатку. Перчатка была не его — тонкая, женская, без пары. Он вернул её, сказав «не моя». Она кивнула: «Третий раз за неделю.
Может, всё-таки ваша — просто вы каждый раз другой человек». Шутка была жёсткой. Он не ответил. В лифто́вом зеркале на Гороховой увидел своё лицо и подумал, что официантка, возможно, права не как шутник, а как свидетель.
Дома он разложил Polaroid №2 на столе рядом с №4. Время на четвёртом — 03:14. На втором времени не было — только смех. Смех и шрам.
Две улики, которые тянули в разные стороны: к любви и к предательству. Он не выбирал. Он записал на чистой странице: «Шрам = Ром. 417 = ?»
и закрыл блокнот, будто мог запереть вопрос.
Ночью, ещё до сна, телефон мигнул. Сообщение без текста — только точка. От Софьи. Или от её номера.
Он не ответил. Ответ — это сюжет. А сюжет, как он уже знал по запястью, утром станет другим.
Глава 3. 02:02 — ночь (зацикливание)
Часы на тумбочке показывали 02:02, когда Илья понял, что сон сегодня не придёт — или придёт только как враг, который заберёт всё до рассвета. Квартира на Гороховой была тихой, но тишина здесь не означала покой: она означала паузу между двумя версиями одного и того же человека. Софья спала в спальне — или делала вид. Дыхание ровное, слишком ровное для того, кто живёт с человеком, каждую ночь пишущим на себе приговоры и оправдания.
Он сидел на кухне в одних джинсах, голый торс в холодном свете холодильника. На столе — игла, маркер, спирт, бинт. Набор не художника — архивариуса собственной жизни. В углу стояла Polaroid-камера, купленная «для якорей», как велел врач из «Невро-Плюс».