Виноград перед гробом

Глава 1

На третий день после смерти Кьяры дельи Анджели утопленники её отрочества поднялись со дна Палермского залива, чтобы узнать по волосам, кто была эта женщина. Волосы не остановились в росте и после смерти: они вырывались из гроба жидкими медными волнами и стелились по плитам собора Сан-Франческо, и смотритель, старый сапожник Джованни, клялся потом, что слышал, как волосы растут, — так скрипит весной молодое виноградное дерево. Тогда ещё никто в Палермо не знал, что в этих волосах, длиною в шесть метров, заключена вся нерассказанная жизнь девочки, которую счётник не смог бы записать ни в графу живых, ни в графу умерших.

Это была единственная дочь маркиза Оттавио д'Альмиера, человека, владевшего половиной цитрусовых рощ побережья и ни единым часом собственного счастья. Маркиз так и не понял до конца, кем была его дочь, потому что не потратил ни минуты на то, чтобы узнать её. Мать, донна Бернарда, говорила о ней, не поворачивая головы: «Эта девочка не будет счастьем этому дому». И оказалась права, как провидица, — хотя в её словах не было пророчества, а только привычка к несчастью, возведённая в род занятий.

Кьяра родилась в декабре, когда по примете моряков рождаются свободные люди, но её крестили в темнице веры — в подвальной купели собора, потому что акушерка шепнула, что ребёнок родился с пуповиной, обвитой семью кольцами, и это знак семи демонов. Крестины обошлись дороже свадьбы, и это было первое и последнее роскошное событие её жизни. Донна Бернарда не взяла дочь на руки ни разу: она отказалась от неё так же естественно, как отказываются от лишнего ключа, и не испытывала ни раскаяния, ни жалости — лишь чувство выполненного долга, как у палача, который тупит нож не из злобы, а по инструкции.

Девочка росла на кухне, среди рабынь и наёмных служанок, пела неаполитанские песни про измену и удачу, выученные по дороге в ад и по чужим постелям, и в свои девять лет знала три языка — народный сицилийский, рабочий испанский моряков и тайный язык рабов, — и знала их раньше, чем евангелие. К пятнадцати годам она достигла той поры, когда красота уже не рост, а оружие, и стало ясно, что у неё нет в мире ни единого кровного родства, кроме отца, и ни единого душевного, кроме кухарки Доменики, старухи, которая сама когда-то умерла для внешнего мира и потому знала цену всякому воскрешению.

В марте того года, когда по календарю Палермо должен был наступить самый жаркий сезон за четырнадцать лет, Кьяра пошла на рынок за гроздьями винограда, чтобы освежить будуар донны Бернарды, — а донна Бернарда не бывала в будуаре со дня свадьбы. На рынке бешеная собака, тоже ашенази по характеру, укусила её в левую лодыжку. Собаку закололи на месте, а Кьяра даже не проснулась, потому что спала стоя, как спят в её краях усталые звери. Рана затялась за два дня, и никто не придал ей значения, ибо что за беда — царапина от собаки в городе, где бешенство считалось расплатой за чужие грехи, а не за свои.

Но в мае у девочки поднялась горячка, в глазах заиграл лихорадочный блеск, а по ночам её начала одолевать ненасытная жажда, при которой видит она в каждом стакане воды змею. Врачи после долгого совещания объявили, что это бешенство, и что болезнь неминуемо закончится смертью, и что надежды нет ни малейшей, — то есть сказали истину, которую открыли бы и без совещания. Донна Бернарда в течение четырёх дней ни разу не вошла в комнату дочери, но заперла её снаружи на крепостной засов, ибо в такие дни в Палермо считали, что укушенный — уже не человек, а сосуд.

Тогда в дело вмешалась церковь. Архиепископ Палермо, старик с лицом, похожим на заплесневелую сырную головку, объявил: коль скоро врачи бессильны, значит, дело рук дьявола, владеющего девочкой через укус, — и послал к ней иеромонаха отца Джакомо Лурано, тридцати шести лет, родовитого, красивого, с медным крестом на груди и с той тайной жаждой веры, которая есть в человеке, потерявшем её, как потерявший сон не может спать и не может бодрствовать.

Отец Джакомо вошёл в камеру Кьяры, освещённую одним окном, решётка которого была кованой, как щепка, — и впервые увидел её при свете дня. Она лежала на кровати с решётчатыми спинками, с лицом, постаревшим от лихорадки, но с глазами горящими, как угли под пеплом. «Ты одержима», — сказал он. «Я просто голодна», — ответила она. И в этот вечер он не изгнал из неё бесов, а вместо этого рассказал ей о Вечном, а она ему — о земном, и впервые за шесть дней беседы ей стало лучше. Он читал ей вслух жития святых, она рассказывала ему сказки рабов про утопленников, которые в полночь поднимаются со дна залива и заглядывают в окна к тем, кто их не забыл.

На третью ночь отец Джакомо не спал до зари. Он ворочался в келье, сжигаемый голосом, чьё эхо страдало в глубине его души, и со смертельной тоской поостылшей крови, и с сумасбродным желанием быть всегда вдали от всего, чтобы предаться одним лишь воспоминаниям о ней. Неудержимое желание увидеть Кьяру заставило его покинуть келью под покровом предрассветной мглы, ошпаренного тревогой, с единственной мыслью: увидеть её — но так, чтобы она не заметила, — и обрести в этом тихое дыхание, в котором он наконец сможет спать. Так начиналась самая страшная глава этой истории — глава о том, как в городе, где бесов ловят сачком и сажают в клетку, двое нашли друг в друге ту самую любовь, которую ни сачком не поймаешь, ни клеткой не удержишь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.