Фальшивый жених. Предложение

**Глава 1. Стеклянный потолок**

**Часть 1. Цена квадратного метра (08:47 – 09:52)**

Пентхаус на шестьдесят втором этаже башни «Воронов Капитал» никогда не спал по-настоящему. Он лишь впадал в режим энергосбережения с полуночи до пяти утра, когда автоматика приглушала подсветку фасада и переводила климат-контроль в экономичный цикл. В пять ноль одна тяжелые шторы из плотного льна разъезжались сами собой, обнажая панорамное остекление во всю стену.

Максим Леонидович Воронов открыл глаза ровно за секунду до того, как первый луч сентябрьского солнца ударил в стекло. Сон для него был такой же статьей расходов, как электричество или логистика — неизбежной тратой времени, которую нужно оптимизировать. Пять часов сорок минут давали организму необходимый минимум перезагрузки без погружения в ту вязкую, иррациональную яму, где людям снятся мертвые родственники или школьные экзамены. Максиму ничего не снилось. Его подсознание состояло из сводок котировок, графиков Ганта и дефектных ведомостей.

Он сел на край кровати идеальной жесткости. Комната была стерильной, как операционная. Никаких семейных фотографий на тумбочке, никаких милых сердцу сувениров из отпуска. Только черный мрамор, хром и единственная деталь, выдающая присутствие живого человека — открытая на последней странице книга о падении династии Медичи. История банкротств интересовала его больше, чем история любви.

Ванная встретила его запахом озона и эвкалипта. Вода в душе била точно под нужным углом, массируя трапеции, которые от постоянного напряжения превратились в камень. Максим провел ладонью по подбородку. Щетина пробилась жесткой солью. Бритье — еще три минуты жизни. Он решил оставить так. Легкая небритость сегодня работала на образ уставшего гения, которому некогда заниматься ерундой перед историческим заседанием совета директоров.

Кофе-машина стоимостью со средний семейный автомобиль в спальном районе Москвы выдала двойную порцию эспрессо. Без сахара. Сахар — это быстрые углеводы, туманящие мозг. Максим сделал глоток, глядя на город. Москва лежала внизу серым лоскутным одеялом, прошитым нитями магистралей. Для девяноста девяти процентов населения этот город состоял из эмоций, пробок, усталости и надежд. Для Максима он состоял исключительно из квадратных метров. Земля под застройку, пятна застройки, разрешенная высотность, коэффициент плотности, стоимость входа, прогнозируемая маржинальность выхода. Каждое здание имело свою цену рождения и смерти. И только одно пятно на этой карте было личным — башня, в которой он сейчас стоял. Это была его коронка, его ферзь на шахматной доске города.

На часах высветилось 08:47.

Его гардеробная напоминала цех по пошиву униформы. Двадцать одинаковых темно-серых костюмов-троек, двадцать ослепительно белых рубашек, десять пар ручной работы оксфордов. Выбор одежды занимал у Максима четыре секунды. Сегодня он взял костюм с едва заметной голубой нитью — цвет должен был выгодно контрастировать с голубизной его глаз на фотографиях. Фотографии будут. Совет директоров утвердит бюджет нового проекта только если акционеры увидят в нем абсолютную стабильность. А стабильность в их возрасте и с их консервативными ценностями пахла нафталином, гаванскими сигарами и обручальными кольцами.

— Елена Петровна, отмените мой ужин в «Сибири», перенесите звонок с префектурой на одиннадцать вечера и пришлите машину к служебному входу через двенадцать минут, — бросил он в интерком, застегивая запонки.

Сводка новостей на планшете гласила: индекс Мосбиржи открылся умеренным ростом, китайцы снова демпингуют сталь, экологи пытаются оспорить разрешение на строительство объекта «Горизонт». С последними разберется юридический отдел. У них там сидят такие шакалы, что Гринпис вылетит из зала суда вместе со своими исками, забыв дорогу обратно.

Лифт бесшумно скользил вниз. Зеркальные стены отражали безупречный силуэт. Сорок два года. Рост метр восемьдесят девять. Вес восемьдесят пять килограммов — ни грамма лишнего жира, сплошной кортизол и сухой мышечный каркас. Лицо резкое, будто вырубленное из камня стальным зубилом: высокие скулы, жесткий рот, который улыбался примерно раз в квартал, да и то деловыми изданиями. Единственной мягкой чертой были глаза — редкого, почти прозрачного серого цвета, но смотрели они так, словно сканировали сетчатку на предмет благонадежности.

Водитель выскочил открывать дверь черного седана представительского класса.

— Леонид, набережную перекрыли, едем через Замоскворечье, — распорядился Максим, устраиваясь на заднем сиденье. Кожа холодила даже сквозь ткань брюк.

Город за окном жил своей отдельной, суетливой жизнью. Максим не смотрел на людей. Он смотрел на фасады. Вот здесь трещина в монолите, нарушение технологии заливки, подрядчик сэкономил на присадках зимой, лет через пять пойдет течь, собственники начнут суды. Там — незаконная надстройка мансарды, отличный актив для агрессивного поглощения. Он видел город как огромную финансовую таблицу Excel, где каждая ячейка либо приносила доход, либо генерировала убыток.

У центрального офиса корпорации уже собралась небольшая толпа журналистов. Охрана сдерживала их за барьерами. Максим отметил про себя работу PR-отдела: камеры направлены правильно, ракурс подчеркивает масштаб здания. Хорошие кадры стоят дорого. Бесплатные — бесценны.

Вестибюль встретил его гулом кондиционера и запахом дорогого парфюма охраны.

— Доброе утро, Максим Леонидович, — кивнул начальник смены, прикладывая свой пропуск к турникету вслед за гостевым босса, чтобы открыть проход.

Максим лишь слегка наклонил голову в ответ. Он не здоровался первым. Не из высокомерия — просто считал любой вербальный контакт вне переговорной комнаты неэффективной тратой кислорода. Личные отношения внутри компании размывают субординацию. Дружба ведет к кумовству, кумовство — к воровству, воровство убивает бизнес. Эту формулу отец вбил в него бейсбольной битой, прежде чем проиграть собственную компанию конкурентам и пустить себе пулю в лоб, оставив двадцатидвухлетнему Максиму руины и долги.

Лифт уровня *VIP* вознес его прямо на последний этаж, где располагалась приемная совета директоров.

Елена Петровна, женщина пятидесяти восьми лет с прической эпохи Маргарет Тэтчер и характером легированной стали, подняла взгляд от монитора. Она работала с отцом Макса, потом вытащила сына из долговой ямы, и теперь имела единственное в империи право смотреть на него не снизу вверх, а строго перпендикулярно.

— Акционеры уже в буфете. Штейн пьет чай с лимоном, Кречетов молчит и смотрит на секундомер. Ваш кофе двойной, без сахара, ждет внутри. Папка с допуском по проекту «Семейный квартал» слева. Красная.

— Просмотрите пункт семь точка четыре, — сказал Максим, поправляя галстук перед зеркальной панелью лифта. — Юристы могли смазать формулировку по неустойкам.

— Я просмотрела. Они смазали. Исправленный вариант распечатан сверху.

— Вы незаменимы, Елена Петровна.

— Знаю, Максим Леонидович. Иначе бы вы давно меня уволили ради какой-нибудь длинноногой блондинки с дипломом МВА и полным отсутствием мозга. Начинайте с отчета службы безопасности, они раскопали компромат на поставщика лифтов.

Двери кабинета беззвучно сомкнулись за его спиной.

Огромный овальный стол из карельской березы. Двенадцать кресел. Во главе стола — его место. Монолит власти.

Максим подошел к стене, где висел главный приз сегодняшнего дня — утвержденный архитектурный концепт жилого комплекса «Тихая Гавань». Три тысячи квартир эконом- и комфорт-класса. Десять миллиардов рублей инвестиций. Маржа после реализации — около тридцати процентов. Идеально просчитанный продукт для молодых семей с ипотекой. Проблема была в том, что продавать ипотеку семьям совет директоров хотел человеку, чья личная жизнь напоминала график кардиограммы покойника — ровная линия с редкими всплесками адреналина.

Он опустился в кресло. Нажал кнопку активации столешницы. Из темного дерева выросли сенсорные экраны.

До начала заседания оставалось три минуты.

Максим открыл красную папку. Пробежал глазами титульный лист. «Проект "Семейный квартал". Стратегия позиционирования». На обложке — счастливые родители с двумя детьми запускают бумажный самолетик с балкона.

Максим поморщился. От фальшивой пастели на глянце веяло дешевым мылом. Но именно эта картинка должна была убедить старых волков вроде Штейна расстегнуть кошельки. Волки не верят в бетон. Они верят в инстинкты. В продолжение рода. В гнездо.

Он закрыл папку и посмотрел на свое отражение в черном экране выключенного монитора. Циник. Тиран. Девелопер, которого боятся конкуренты и ненавидят профсоюзы.

И человек, которому сегодня придется доказывать, что ему можно доверить строить дома для чужих детей. Потому что свои у него отсутствуют как класс, а значит, доверять ему нельзя.

**Часть 2. Мясорубка (09:53 – 11:15)**

Акционеры начали входить ровно в 09:53. Ни минутой позже. Опоздание — признак потери контроля над временем, а время — единственный невосполнимый ресурс.

Первым вплыл Аркадий Маркович Штейн. Ему было далеко за семьдесят, но держался он так, словно собирался прожить еще столько же назло всем врачам. Сухой, жилистый, одетый в твидовый пиджак ценой в годовую зарплату среднего менеджера. Штейн представлял старую московскую интеллигенцию, которая случайно оказалась владельцами огромных пакетов акций. Он коллекционировал антиквариат, меценатствовал в Большом театре и искренне полагал, что миром правит вкус, а не деньги. Деньги для него были лишь инструментом поддержания вкуса.

— Максим, душа моя, — пропел Штейн, протягивая сухую, похожую на птичью лапку руку. — Выглядите так, будто лично укладывали арматуру на объекте. Никакого уважения к коллагену.

— Арматура приносит дивиденды, Аркадий Маркович. Коллаген — нет, — ответил Максим, пожимая руку. Хватка старика была неожиданно крепкой.

Следом вошел Игорь Борисович Кречетов. Полная противоположность Штейну. Серый костюм, серый галстук, лицо цвета мокрого асфальта. Кречетов был мажоритарием — человеком, чьего слова хватало, чтобы утопить любую инициативу. Он мыслил категориями угроз и рынков сбыта. Эмоций у Кречетова было меньше, чем у кирпича, зато аналитических способностей хватило бы на весь экономический факультет МГУ.

Остальные члены совета — директора направлений, финансовый директор, глава юридического департамента — рассаживались быстро и тихо, стараясь не скрипеть кожаными креслами. Воздух в комнате загустел. Давление упало, как перед грозой.

Максим занял место во главе стола. Положил руки на матовую поверхность. Спина прямая, плечи развернуты. Позиция хищника, готового к броску, но пока отдыхающего.

— Начнем, — голос Максима заполнил помещение, отсекая любые посторонние звуки. — Повестка дня: утверждение сметы и стратегии вывода на рынок ЖК «Тихая Гавань». Докладывает финансовый блок. Прошу графики на центральный экран.

Заседание пошло по накатанной колее. Финансовый директор, потея под идеально сидящим пиджаком, сыпал цифрами. Себестоимость квадрата, логистические издержки, прогнозы инфляции, налоговая нагрузка. Максим слушал вполуха. Эти цифры он знал лучше своего ИНН. Он следил за лицами.

Штейн пил чай мелкими глотками и щурился на диаграммы. Его интересовало эстетическое соответствие концепции заявленному премиум-сегменту района.

Кречетов постукивал пальцем по столу в такт смене слайдов. Его интересовало только одно: где здесь спрятан риск дефолта.

Доклады сменяли друг друга. Служба безопасности подтвердила чистоту поставщиков. Отдел продаж представил воронку предпродаж — показатели зашкаливали. Все шло слишком гладко. Максим знал: когда все идет гладко, акционеры начинают скучать. А скучающий акционер — самый опасный зверь в саванне. Ему становится мало денег, ему хочется интриги.

— Благодарю, коллеги, — Максим нажал кнопку, гася экраны. Столешница снова стала просто деревом. — Проект рентабелен, риски минимизированы. Бюджет прошу утвердить открытым голосованием. Кто за?

Руки начали подниматься. Первым уверенно вскинул пятерню Кречетов. За ним — остальные. Штейн медлил. Он помешивал ложечкой остывший чай, хотя сахар туда никто не клал. Звук металла о фарфор действовал на нервы сильнее дрели за стеной.

— Подождите, господа, — мягко произнес Штейн, и рука Кречетова замерла в воздухе. — Прежде чем мы бросим эти миллиарды в землю, я хочу уточнить одну деталь. Чисто... человеческую.

Вот оно. Максим мысленно выдохнул. Он ждал этого вопроса не на этом заседании, так на следующем. Рано или поздно старая гвардия всегда вытаскивает скелет из шкафа. Просто обычно они делают это в курительной комнате, намеками. Штейн предпочитал публичную экзекуцию.

— Весь мир трясет, Максим, — продолжил Штейн, обращаясь почему-то не к Максу, а ко всему столу. — Банки закрываются, криптовалюты лопаются как пузыри. Люди напуганы. Человек боится вкладывать последние деньги в бетон, если не чувствует за этим бетоном чего-то... вечного.

— Вечного? — переспросил Максим, чуть приподняв бровь. — Аркадий Маркович, наш фундамент рассчитан на сто пятьдесят лет. Что может быть вечнее?

— Семья, душа моя. Семья. Посмотрите на наших конкурентов. Группа «СтройВек». Их генеральный позирует с женой-балериной и тремя ангелочками. Журнал «Forbes», обложка прошлого месяца. Продажи в их новом квартале взлетели на сорок процентов только за счет интервью, где он рассказывает, как читает детям сказки на ночь. Людям нужен патриарх. Отец семейства. Тот, кому есть что терять кроме акций.

Кречетов кашлянул. Этот звук был лишен физиологии — так щелкает предохранитель.

— Аркадий говорит грубо, но по существу, Максим Леонидович, — вступил мажоритарий. Его серые глаза лишились последних признаков сна. — Мы провели закрытый опрос фокус-групп. Целевая аудитория «Тихой Гавани» — люди от двадцати восьми до сорока. Женщины составляют более шестидесяти процентов принимающих решение о покупке. Психологический профиль нашей покупательницы: она ищет надежности. Слово «девелопер» ассоциируется у нее с обманом и недостроем. Словосочетание «женатый девелопер» добавляет к слову надежность плюс тридцать пунктов. Ваше текущее гражданское состояние...

— Холост, — закончил за него Максим. Голос стал ниже на полтона, в нем зазвенел металл. — Это указано в моей анкете при приеме на должность, Игорь Борисович. Раздел «Общие сведения».

— Анкетные данные устарели, — отрезал Кречетов. — Прошло три года. Ваша последняя пассия, насколько мне докладывала служба протокола, покинула страну полгода назад. Сейчас ваше имя в светской хронике связывают исключительно с моделями нижнего белья и вице-президентом банка-конкурента. Это создает фон нестабильности. Репутационный риск. Если завтра выйдет статья о вашей очередной вечеринке на яхте, ипотечники занервничают. Банк-партнер может пересмотреть ставку фондирования. Один процент ставки на объеме в десять миллиардов — это сто миллионов убытков в год. Вы готовы покрыть их из своего кармана, Максим?

Это был удар под дых. Прямой, запрещенный правилами вежливого корпоративного бокса, но абсолютно законный. Кречетов перевел стрелки с морали на деньги. Единственный язык, который Максим понимал безусловно.

— Моя личная жизнь не имеет отношения к марке бетона, — процедил Воронов. Он почувствовал, как желваки заходили под кожей. Ненависть к ситуации была физически ощутимой, горькой, как желчь. Он контролировал всё: погоду на стройплощадке, курс валют, аппетиты чиновников. Но контролировать сплетни о том, с кем он просыпается, было невозможно.

— Еще как имеет, — ласково прошелестел Штейн. — Вы строите жилье для ипотеки. А ипотека — это доверие банку на двадцать лет. Кто даст вам в долг на два десятилетия, если думает, что вы можете завтра влюбиться, бросить руль и уехать на Бали писать картины? Или, не дай бог, погибнете на очередном свидании, свалившись с собственной яхты, и компания останется без рулевого? Нам нужна преемственность. Жена — это символ преемственности. Дети — это гарантия того, что империя не развалится после вашего инфаркта. Вы хотите, чтобы проект века зарубили из-за того, что совет посчитал вас легкомысленным прожигателем жизни?

Максим медленно откинулся на спинку кресла. Он оглядел лица вокруг стола. Директор по маркетингу изучал свои ногти. Финансовый директор делал вид, что крайне заинтересован узором ковролина. Никто не вступится. Он один против стаи. И самое унизительное — стая права. По законам их животного мира самец без пары — это угроза. Одиночка подозрителен. Одиночка эгоистичен. Одиночка может забрать деньги и раствориться. Семейный человек сидит в ловушке обязательств. Он предсказуем. Им легче управлять.

— То есть мое личное счастье теперь является KPI отдела продаж? — спросил Максим. Сарказм повис в воздухе и разбился о невозмутимость Кречетова.

— Ваше публичное восприятие — да, — кивнул мажоритарий. — Мы не лезем в вашу спальню, Максим Леонидович. Нам плевать, кого вы там держите, мужчину или женщину. Нас интересует пресс-релиз. Нам нужна красивая, умная, породистая жена рядом с вами на презентации «Тихой Гавани» через две недели. Нужна легенда о великой любви, которая заставит наши целевые семьи поверить, что в этих квартирах их дети будут в безопасности. Вы понимаете задачу, Максим?

Молчание в кабинете стало густым, как эпоксидная смола.

Максим смотрел прямо в серые глаза Кречетова. Внутри него бушевала буря, но снаружи он оставался статуей. Признать поражение значило отдать им рычаг давления навсегда. Они поймут, что нашли его болевую точку. Нет. Ответ должен быть асимметричным. Нужно принять правила игры, но сделать их своими.

— Две недели, — повторил Максим. — Презентация четырнадцатого сентября.

— Именно, — подтвердил Кречетов.

— Хорошо, — Максим медленно кивнул. Уголок его губ дернулся в подобии улыбки, от которой финансовому директору захотелось перекреститься. — Я решу этот вопрос.

— Решите окончательно? — уточнил Штейн, подавшись вперед. В глазах старика впервые мелькнул живой интерес.

— Окончательнее некуда, Аркадий Маркович. Можете считать, что брачное свидетельство будет приложено к пакету разрешительной документации. Заседание окончено. Жду ваших голосов по бюджету.

Он встал. Акционеры переглянулись. Они ожидали сопротивления, торга, возможно, скандала. Получили холодный приказ продолжать работать.

Кречетов первым поставил подпись в протоколе. Остальные, помедлив, потянулись следом.

Когда за последним членом совета закрылась дверь, Максим остался стоять посреди огромного кабинета. Солнечный луч переместился по паркету и теперь освещал макет «Тихой Гавани». Маленькие пластиковые человечки, идущие по нарисованным дорожкам. Символ стабильности. Символ доверия. Симптом рака, который сожрет его свободу.

Максим подошел к окну. Город внизу казался отсюда грязной лужей. Впервые за пятнадцать лет Максим Воронов, человек, скупивший половину столицы, почувствовал себя запертым в тесной клетке. И ключ от этой клетки находился в отделе ЗАГС.

**Часть 3. Анатомия сделки (11:16 – 12:30)**

Он вернулся за стол не сразу. Сначала подошел к встроенному в стену бару. Достал тяжелый хрустальный стакан. Налил на два пальца тридцатилетнего односолодового виски. Алкоголь он употреблял редко — спиртное снижало скорость нейронных связей, превращая стратега в обывателя. Но сегодня требовалось выжечь кислотой тот липкий осадок унижения, который оставили после себя Штейн и Кречетов.

Жена.

Слово казалось чужеродным в его лексиконе. Последняя женщина, задержавшаяся в его пентхаусе дольше чем на неделю, сбежала после того, как попыталась переставить мебель в гостиной. Максим тогда молча вызвал ей такси бизнес-класса и заблокировал карту, которой она пыталась расплатиться в бутике, еще до того, как машина отъехала от подъезда. С тех пор периметр его личной жизни охранялся строже, чем серверная комната Центробанка.

Вариант с эскортницами отпадал мгновенно. Кречетов упомянул службу протокола не зря. Безопасность копает глубоко. Девочка по вызову сломается на первом же вопросе юриста из банка-партнера о том, где прошло ее детство. Вариант с актрисами тоже плох — эти продадут эксклюзивное интервью журналу «СтарХит» раньше, чем высохнут чернила в брачном договоре. Ему нужен был кто-то реальный. Настолько реальный, чтобы тени от ресниц дрожали неподдельно, когда фотовспышки ослепят ее на красной дорожке презентации.

Максим сделал глоток. Обжигающая жидкость провалилась в желудок.

Кто?

Он начал методично перебирать контакты в голове, фильтруя их через критерии жесточайшего отбора.

Критерий первый: отсутствие амбиций в шоу-бизнесе и блогинге. Абсолютная медиатемнота.

Критерий второй: интеллект выше среднего. Она должна уметь поддержать разговор с министрами на фуршете, не перепутав макроэкономику с диетой Дюкана.

Критерий третий: наличие собственных проблем, требующих срочного финансового решения. Любовь купить нельзя, но аренду квартиры, оплату операции матери или закрытие долгов перед ростовщиками — вполне. Сделка работает только тогда, когда обе стороны находятся в отчаянии.

Критерий четвертая: нулевые связи с его конкурентами. Полная проверка службой безопасности.

Список сужался до неприличия быстро. Мир богатых наследниц отмело сразу — дочери партнеров захотят войти в семью по-настоящему, а развод в их кругу стоит дороже войны. Мир амбициозных провинциалок, штурмовавших столицу, тоже исключался — они слишком цепляются, принимают условия договора за начало настоящей охоты на олигарха.

Нужна профессионалка. Но не та, что лежит на спине. Та, что умеет играть роли. Антрополог. Переговорщик. Актриса драматического театра, которой не повезло с типажом. Аспирантка юрфака, увязшая в кредитах.

Максим поставил стакан. Взял пульт, включил селектор:

— Елена Петровна. Зайдите.

Секретарь вошла спустя сорок секунд. В руках неизменный планшет. Взгляд ясный, оценивающий. Она знала шефа настолько хорошо, чтобы понять: утренний вызов после совета означает, что горит земля.

— Закрывайте дверь. Садитесь, — Максим указал на стул для посетителей. Сам он остался стоять, меряя шагами ковер. — Мне нужна женщина.

Елена Петровна никак не отреагировала на провокационную прямоту. Лишь достала ручку.

— Срок контракта? Параметры внешности? Уровень допуска к информации? — деловито уточнила она.

— Срок — до завершения интеграции «Тихой Гавани» в портфель активов. Ориентировочно полтора-два года. Потом тихий, цивилизованный развод. Алименты прописываем фиксированной суммой, не привязанной к прибыли, чтобы исключить шантаж. Внешность... презентабельная. Рост от ста семидесяти, волосы темные или русые — светлые вызывают ассоциации с куклами, рыжие слишком кричат. Манеры — без истерик. Интеллект — способность прочитать балансовый отчет и не упасть в обморок. Главное условие, Елена Петровна: она должна согласиться на брачный договор, написанный моими юристами. Документ будет беспрецедентно жестким. Любая попытка претендовать на имущество, рожать детей сверх договоренности или давать интервью после развода карается штрафом, превышающим сумму сделки в десять раз.

Секретарь записывала, не моргая.

— Бюджет на покупку контракта? — спросила она.

— Миллион долларов США единовременно после регистрации брака. Плюс полное содержание. Резиденция в Серебряном Бору, охрана, карты премиального уровня. Лимит на шопинг ограничим разумными цифрами, скажем, двести тысяч в месяц, чтобы не атрофировалась. Машина. Обучение, если потребуется. После развода — выплата неустойки в два миллиона. Если выполнит все условия и исчезнет из моей жизни без пыли — добавлю премию. Итого: честная сделка купли-продажи социального статуса.

— Поиск вести среди эскортниц высокого полета или театральной среды?

— Исключить обеих. Первые глупы и болтливы. Вторые считают себя недооцененными звездами Шекспира. Ищите среди референтов, личных ассистентов крупных корпораций, юристов младших звеньев. Девушек с хорошим образованием, модельной внешностью и безнадежной кредитной историей. Мне нужны те, кому нечего терять, но есть что скрывать. Проверьте базы данных коллекторских агентств неофициально. Найдите мне десяток кандидатур к вечеру.

Елена Петровна остановила запись. Подняла глаза.

— Максим Леонидович. Простите мою дерзость. Но фиктивный брак такого уровня прозрачности для окружающих — химера. Горничные, водители, охрана, соседи. Информация утечет. Шантаж начнется еще до свадьбы. Любой обиженный сотрудник сольет историю бульварной прессе за сумму, меньшую вашего бюджета на обед. Вы рискуете получить репутационный ущерб вдвое больший, чем если бы вышли на презентацию с любовницей-моделью.