Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 6

ГЛАВА 81. ДОМЕН ГРАНИТНЫХ КЛЫКОВ

Часть первая. Земля, которая не кормит

I

Дорога привела их к границе Домена на исходе третьего дня после того, как они покинули заставу «Чёрный Клык». Эйнар не считал переходы — сбился со счёта после того, как память начала путать дни с ночами, а рассветы — с закатами. Он просто шёл, опираясь на посох, и чувствовал, как пустота внутри него — та самая, которая росла с каждым шагом, с каждым ударом сердца, — становилась всё более нетерпеливой. Она не болела — она ждала. Как зверь, который затаился в норе, зная, что добыча сама придёт к нему. Как память, которая знает, что её забудут, но продолжает цепляться за последние образы. Как имя, которое стирается с могильной плиты, но всё ещё различимо, если смотреть под определённым углом.

Ирис шла рядом, её плечо касалось его плеча, и в этом прикосновении, в этом молчании, в этом ожидании было что-то, от чего Эйнару становилось тепло. Не телом — тем местом, где раньше была пустота. Где теперь была память. Память о том, что он не один. Что его держат. Что его помнят. Что его любят. Даже когда сил не оставалось. Даже когда надежда умирала. Даже когда пыль пела громче обычного, и в её песне слышались голоса тех, кто уже не мог говорить.

Он чувствовал её дыхание — ровное, спокойное, почти механическое. И это дыхание, этот пульс, это тепло были единственным, что держало его здесь, не давало провалиться в ту воронку, где время ускорялось, а он старел на глазах. Там, в глубине, в той самой пустоте, которая жила в нём с рождения, что-то шевелилось. Не боль — предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола. Эйнар знал: граница, которую они сейчас пересекут, будет не просто границей между Доменами. Это будет граница между надеждой и отчаянием. Между жизнью и смертью. Между именем и забвением.

— Ты видишь это? — спросила Ирис, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

Эйнар поднял голову.

Домен Гранитных Клыков открывался с перевала, как открывается старая, незаживающая рана — не постепенно, не торжественно, а внезапно и грубо. Земля здесь была не зелёной и не чёрной — она была серой. Той особенной, тяжёлой серостью, которая бывает у старых, выветрившихся скал, когда время стёрло с них всё, кроме базальтовой, беспощадной сути. Ни травы, ни деревьев, ни даже мха, который цепляется за камни в самых бесплодных местах. Только камень. Только пыль. Только пустота.

Эйнар провёл рукой по лицу — правой, здоровой, не перевязанной. Пальцы были холодными, и под ними кожа казалась чужой. Более тонкой. Более морщинистой. Более старой. Он не видел своего лица, но знал: оно изменилось. Снова. Как тогда, в Зеркальном Склепе, когда отражения умирали тысячами, а он умирал вместе с ними. Но тогда он старел постепенно, день за днём, видение за видением. А сейчас — рывком. Сразу. За один выбор. За одну жертву.

И в центре этой каменной пустыни, на вершине пологого холма, возвышались стены. Не такие, как в заставе «Чёрный Клык», — выше, толще, мрачнее. Сложенные из огромных, грубо обтёсанных блоков чёрного базальта, они казались не творением человеческих рук — порождением самой земли, которая решила защитить себя от тех, кто осмелится приблизиться. Башни по углам — квадратные, зубчатые, с узкими бойницами, из которых торчали наконечники баллист. Ворота — двойные, дубовые, обитые железом, с тяжёлым, подъёмным герсом, который мог опуститься в любой момент, отрезая путь назад.

Эйнар смотрел на эти стены, и в затылке пульсировало — не видение, предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола. Он знал: за этими стенами его ждёт не просто Маршал. Его ждёт старая, забытая война. Война, которая не имеет отношения к Распаду. Война, которая сжирает людей быстрее, чем любая скверна. Война, которая не знает победителей — только тех, кто умер позже.

— Гранитные Клыки, — сказал Эйнар, и название это прозвучало не как вопрос — как констатация. — Место, которое не кормит. Которое не греет. Которое не помнит.

— Ты был здесь раньше? — спросила Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на тихое, почти молитвенное любопытство. Её глаза — тёмные, глубокие, с красными прожилками на белках — вглядывались в серую, пустынную даль, пытаясь разглядеть хоть что-то, кроме камня.

— Нет, — ответил он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Но я слышал о нём. Легенды. Песни. Сказки, которые рассказывают детям на юге, чтобы они не ходили на север. Говорят, здесь люди не едят хлеб — едят камень. Не пьют воду — пьют кровь. Не молятся богам — молятся мечу. Говорят, здесь даже дети рождаются с оружием в руках, а старики умирают на стенах, не доживая до естественной смерти. Говорят, здесь нет ни одного дерева, потому что всё сожгли в осадах. Ни одного колодца, потому что все отравили. Ни одной надежды, потому что она была слишком дорогой роскошью.

— Ты веришь в легенды? — спросила Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную насмешку. Но в этой насмешке не было презрения — только усталость. Усталость человека, который слышал слишком много страшных историй и слишком часто оказывалось, что они были правдой.

— Я верю в то, что вижу, — ответил Эйнар, и он указал посохом на стены, на башни, на чёрные, маслянистые блоки, которые блестели в свете утреннего солнца, как зеркало, как лёд, как пустота. — А я вижу крепость. Не Домен — крепость. Место, где живут не люди — солдаты. Где не пашут землю — точат мечи. Где не рожают детей — готовят похороны. Это не страна, Ирис. Это армия, которая забыла, зачем она нужна. Это люди, которые умеют только убивать. И они не знают, что делать с миром, где нет врага. Поэтому они сами создают врагов. Из соседей. Из союзников. Из себя.

Он замолчал. Ветер донёс запах — селитры, жжёного железа, старой крови. Запах войны, которая не кончалась десятилетиями. Запах смерти, которая стала привычной, как утренний кофе, как вечерняя молитва, как собственное дыхание.

Они пошли вниз, к воротам.

Лис, шедшая в авангарде, подняла руку — сигнал опасности. Её единственный глаз, живой, острый, почти хищный, сверкнул. Она остановилась на полшага, прислушалась, вглядываясь в серую, пустынную даль. Её ноздри раздувались — она чуяла то, что не могли учуять другие. Запах страха. Запах недавней битвы. Запах свежей крови, которая ещё не успела свернуться.

— Слышите? — спросила она, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

— Что? — спросил Альрик, и его голос был сухим, шуршащим, как осенние листья. Он опирался на посох, и его руки — тонкие, бледные, с суставами, которые выпирали, как камни из высохшей земли, — дрожали. Не от холода — от усталости. От той глухой, беспросветной усталости, которая бывает у людей, которые слишком долго несли слишком тяжёлое бремя.

— Тишину, — ответила Лис. — Не ту, которая бывает в горах, когда ветер стихает. Другую. Тишину, которая бывает на поле боя, когда сражение кончилось, но убитые ещё не остыли. Здесь недавно стреляли. Я чую запах селитры и жжёного железа. Они воюют. Не с Распадом — друг с другом. С соседями. С теми, кто был их союзниками сто лет назад. С теми, кто продал им хлеб в голодный год. С теми, кто отказался отдать дочь за сына. Старая, глупая, бессмысленная война. И она идёт здесь уже тридцать лет. Тридцать лет, Эйнар. Тридцать лет они убивают друг друга, а Распад ждёт. Он терпелив. У него есть время. Вечность.

— Домашняя война, — сказал Эйнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку. — Старая, как мир. Два соседа, которые не могут поделить ручей или пастбище. Два клана, которые помнят обиду трёхсотлетней давности. Два генерала, которые не хотят умирать, но не умеют жить в мире. Они тратят силы на то, чтобы убивать друг друга. А Распад ждёт. Он терпелив. У него есть время. Вечность.

— Тогда, может быть, нам стоит развернуться, — сказала Сигни, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на холодную, расчётливую осторожность. Она сидела на камне, поджав колени к подбородку, и её глаза — светлые, почти бесцветные, с точечными зрачками — смотрели на стены с тем особенным выражением, которое бывает у людей, привыкших оценивать шансы на выживание. — Если они не могут договориться между собой, они не помогут нам. Они убьют нас, ограбят, посадят в клетку. Или продадут Распаду за пару мешков зерна. Я видела такое. Не раз. Не два. Люди, которые воюют слишком долго, перестают быть людьми. Они становятся зверями. А звери не слушают — они рвут.

— Нет, — сказал Эйнар, и слово это прозвучало как приговор, как правда, как надежда. — Мы идём. Не потому, что есть выбор. Потому, что выбора нет. Мы уже пробовали юг, восток, запад. Везде — стены. Везде — страх. Везде — смерть. Здесь, может быть, будет иначе. Не потому, что они лучше. Потому, что они сильнее. А сильные иногда слушают тех, кто не боится. Потому что сильные уважают силу. Даже если эта сила — просто умение стоять и не отводить взгляд.

Он пошёл вперёд. Ирис — за ним. Альрик — за ней. Лис — слева. Сигни — справа. Отряд — колонной, по два человека в ряд, с оружием наготове, но без угрозы. Только страх. Только ожидание. Только пустота. И пыль, которая пела — тихо, далёко, почти не слышно. Пыль, которая помнила то, что забыли люди. Пыль, которая ждала, когда кто-нибудь придёт и услышит.

II

Застава перед воротами была пустой. Не безлюдной — пустой той особенной, тяжёлой пустотой, которая бывает, когда страх вытеснил всё остальное. Ни торговцев, ни путников, ни даже нищих, которые обычно ждут подаяния у ворот богатых городов. Только камень, только пыль, только ветер, который гонял по земле сухие, колючие перекати-поле. Эйнар смотрел на эту пустоту, и ему казалось, что он смотрит в глаза мертвеца — пустые, ничего не выражающие, но всё ещё смотрящие.

Стражники на стенах стояли в полной тишине. Их лица были скрыты шлемами — чёрными, с узкими прорезями для глаз, похожими на морды хищных зверей. В руках — арбалеты, взведённые, с болтами наготове. За их спинами — бочки с кипящей смолой и камни, сложенные в пирамиды для метания. Место, которое ждало осады. Или нападения. Или конца. Эйнар чувствовал их взгляды — тяжёлые, оценивающие, полные страха и ненависти одновременно. Они боялись. И ненавидели. И ждали. Чего — не знали. Приказа? Выстрела? Чуда?

Лис подошла к воротам, подняла руку — жест мира, жест безоружного. Она не взяла с собой ни ножа, ни лука, ни даже верёвки. Только плащ, только сапоги, только единственный глаз, который сверкал, как уголь, как лезвие, как надежда. Она стояла перед воротами, и в её позе было что-то от древних статуй — неподвижность, которая не была слабостью, а была силой. Силой человека, который не боится умереть, потому что уже умер однажды и не нашёл в смерти ничего страшного.

— Я — Лис, разведчик отряда Пустого, — крикнула она, и голос её был ровным, спокойным, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Мы пришли с миром. Мы несём артефакт, который может остановить Распад. Мы хотим говорить с вашим Маршалом. Мы не враги вам. Мы — союзники. Или можем ими стать. Откройте ворота.

Стражники на стенах переглядывались, но никто не отвечал. Только ветер шумел в зубцах, и где-то далеко, за стенами, скрежетала точильная машина — готовили оружие к новой битве. Этот скрежет, монотонный, металлический, въедался в сознание, как червь въедается в яблоко, делая его пустым, трухлявым, бесполезным.

Потом из-за ворот вышел офицер. Не один — с отрядом копейщиков, которые выстроились полукругом, блокируя вход. Офицер был высоким, широкоплечим, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, и глазами, которые видели слишком много битв, чтобы бояться ещё одной. Его доспех был чёрным, маслянистым, с серебристыми вставками на плечах. На поясе — короткий меч, простой, без украшений, но явно не раз делавший своё дело. Он остановился в двадцати шагах от Лис, скрестил руки на груди и уставился на неё с тем холодным, оценивающим спокойствием, которое бывает только у людей, привыкших командовать тысячами.

— Капитан Ворн, — представился он, и голос его был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Командующий заставой Восточных ворот. Я говорю от имени Маршала Дрейка, правителя этих земель. Вы — чужаки. Вы пришли с юга, откуда приходит только смерть. Вы несёте артефакт, о котором ходят легенды. Вы говорите о Распаде, которого мы не видели. Назовите свои имена и род. И цель.

— Я — Эйнар, — сказал Эйнар, выходя вперёд. Его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Пустой. Без отражения. Без тени. Без рода. Моя цель — спасти то, что ещё можно спасти. Я пришёл просить аудиенции у Маршала.

Капитан Ворн смотрел на него долго, изучающе. Его взгляд скользил по седым волосам, по бледному, измождённому лицу, по старой, потрескавшейся одежде, по посоху, на который опирался Эйнар. В этом взгляде не было ненависти — было что-то другое. Презрение. Холодное, спокойное, почти вежливое презрение человека, который привык судить о людях по их гербам, по их родам, по их именам. И который не находил у Эйнара ничего, кроме пустоты.

— Нищий оборванец без рода, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на холодную, презрительную усмешку. — Ты пришёл к нам без герба, без знамени, без имени. Ты просишь говорить с Маршалом — с человеком, чей род старше, чем три южных королевства вместе взятые. Ты смешон, Пустой. Или безумен. Или то и другое вместе. Уходи. Пока мы не приказали стрелять.

— Я не уйду, — сказал Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я буду ждать. День. Два. Три. Сколько потребуется. Пока Маршал не согласится выслушать меня. Потому что если он не выслушает — он умрёт. Не сегодня — завтра. Или не завтра — через месяц. Но умрёт. Распад не остановится. Он не знает милосердия. Он не знает жалости. Он знает только голод. И он сожрёт всё. Каждый Домен. Каждую крепость. Каждую семью. Каждого ребёнка, который ещё не научился говорить. Мы — единственные, кто может это остановить. Не потому, что мы сильные. Потому, что у нас есть Стекло. Даже с трещиной. Даже с дефектом. Даже умирающее, оно даёт нам шанс. Шанс, которого нет у других. Шанс, ради которого мы здесь.

Капитан Ворн молчал. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он смотрел на Эйнара, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — было что-то, чего Эйнар не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Ожидание. Он ждал, когда Эйнар уйдёт. Когда исчезнет. Когда станет пылью. Песней. Пустотой.

— Уходи, — повторил он, и голос его стал тише, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как приговор. — Ты не услышан. Ты не принят. Ты — никто. Уходи, пока я не приказал выстрелить.

Он повернулся и ушёл за ворота. Копейщики — за ним. Стражники на стенах не опустили арбалеты. Бочки со смолой не убрали. Ворота не открылись.

Часть вторая. Нищий оборванец без рода

III

Эйнар сел на плоский камень в двадцати шагах от ворот. Положил посох поперёк колен. Закрыл глаза. Он не молился — он не умел молиться. Не просил — он не умел просить. Он просто ждал. Как ждал всегда. Как ждал в Терновой Гриве, когда Ирис перевязывала его рану и он не знал, верить ей или нет. Как ждал в Зеркальном Склепе, когда отражения умирали тысячами, а он умирал вместе с ними. Как ждал в зале Хранителя, когда иллюзия счастья оказалась сильнее правды. Как ждал в центре бури, когда Наблюдатель смотрел на него своими вертикальными щелями и выбирал — коснуться или отпустить.

Ирис села рядом, положила голову ему на плечо. Её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Но он чувствовал, как под этой ровностью, под этим спокойствием, бьётся тревога. Её пульс участился. Её плечо напряглось. Она видела то, чего он не мог видеть — отчаяние в глазах своих спутников, страх, который въедался в их души, как червь въедается в яблоко.

Альрик устроился у контейнера со Стеклом, сжимая посох. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он не спал. Не ел. Не говорил. Он только слушал — пульсацию артефакта, которая становилась всё громче, всё настойчивее, всё отчаяннее. Трещина росла. Он знал это. Чувствовал. Но не говорил никому. Не потому, что боялся — потому, что знал: правда не спасёт. Правда только убьёт надежду. А без надежды они не выживут.

Лис поднялась на ближайший холм, чтобы следить за передвижениями стражи. Её единственный глаз сверкал в свете утреннего солнца, как уголь, как лезвие, как надежда. Она считала. Патрули, смены караулов, количество факелов на стенах, направление ветра. Всё это было её работой. Её жизнью. Её смертью.

Сигни осталась с отрядом, сжимая нож и смотря на стены с тем холодным, оценивающим презрением, которое бывает только у людей, которые привыкли выживать, а не верить. Она не верила в успех. Не верила в Эйнара. Не верила в надежду. Она верила только в свою руку, свой нож и свою способность исчезнуть, когда всё пойдёт не так.

День тянулся медленно, тяжело, как воз, увязший в грязи. Солнце поднялось над горами, бледное, холодное, почти зимнее, и его лучи скользили по камням, по песку, по лицам людей, которые смотрели вперёд и не оглядывались. Стражники на стенах сменялись каждые два часа — монотонно, механически, без единого слова. Только шаги, звяканье оружия, редкий кашель. И тишина. Та самая, которая была плотнее любой ночи, тяжелее любого камня.

— Сколько мы будем ждать? — спросила Ирис, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

— Столько, сколько потребуется, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — День. Два. Три. Неделю. Месяц. У нас нет другого Домена, который согласился бы нас принять. Нет другого Маршала, который согласился бы нас слушать. Нет другой надежды.

— А если они не откроют ворота? — спросила Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на усталую, горькую обиду. — Если мы будем сидеть здесь, пока Стекло не рассыплется? Пока Альрик не умрёт? Пока мы не превратимся в камни?

— Тогда мы умрём, — сказал Эйнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую уверенность. — Но мы умрём, пытаясь. Это лучше, чем умереть в болотах, грызя коренья и молясь богам, которых никто не видел уже триста лет. Это лучше, чем умереть от руки предателя. Это лучше, чем умереть, не оставив после себя ничего. Мы оставим память. О попытке. О надежде. О том, что не сдались. Это больше, чем я могу обещать себе. Это больше, чем я могу обещать тебе.

Она не ответила. Только сжала его руку — холодную, дрожащую, почти мёртвую — и не отпускала. Пальцы её — тонкие, бледные, с обломанными ногтями, с тёмными пятнами на коже — переплелись с его пальцами, и в этом переплетении, в этой тесноте, в этой боли, было что-то, от чего Эйнару стало тепло. Не телом — тем местом, где раньше было сердце. Где теперь была пустота. Но даже пустота может чувствовать тепло. Если это тепло — чужое. Если это тепло — память. Если это тепло — любовь.

IV

На закате, когда тени стали длинными, а небо — багровым, как старая, запёкшаяся кровь, Ирис поднялась.

Она не знала, когда приняла решение. Просто в какой-то момент поняла, что не может больше ждать. Не может сидеть на камне и смотреть, как её спутники умирают от голода, от холода, от отчаяния. Что у неё есть что-то, чего нет у других. Что-то, что может открыть двери, которые не открываются силой. Что-то, о чём она почти забыла, потому что слишком долго носила это как память, а не как оружие.

Она вспомнила Терновую Гриву. Тот день, когда Агата позвала её в свою комнату — маленькую, тесную, заваленную свитками и сушёными травами. Старуха сидела в кресле, её пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями — перебирали чётки, и её глаза — светлые, почти бесцветные, с точечными зрачками — смотрели на Ирис с той странной, почти пугающей проницательностью, которая бывает только у людей, которые видят не то, что есть, а то, что будет.

«Ты пойдёшь на север, Ирис, — сказала Агата, и голос её был сухим, шуршащим, как осенние листья. — Ты найдёшь Пустого. Ты поведёшь его к Мельнице. Ты не дашь ему сбиться с пути. Возьми это».

Она протянула Ирис печать — тяжёлую, бронзовую, с изображением раскрытой книги и меча. Печать была холодной, почти ледяной, и от неё исходила слабая, едва заметная вибрация — как будто сама бронза пульсировала в такт чему-то, что происходило внутри.

«Это — ключ, — сказала Агата. — Ключ, который откроет двери, где слова бессильны. Не потеряй его. Не отдавай. Не используй, пока не придёт время. Время придёт. Оно всегда приходит. Оно не умеет ждать».

Время пришло.

Ирис встала, отряхнула плащ от песка. Её тело болело — плечо, рука, поясница, каждый сустав, каждая мышца, каждая кость. Она чувствовала эту боль, и она была сладкой, как вода в пустыне, как надежда в отчаянии, как правда среди лжи. Потому что боль означала, что она жива. Что она ещё может идти. Что она ещё может бороться.

Она подошла к воротам. Одна. Без оружия. Без страха. Без надежды. Только печать в руке, только пустота в груди, только имя, которое она носила, как бремя. Каждый шаг давался с трудом — ноги дрожали, колени подкашивались, затекшие мышцы горели огнём. Но она шла. Не останавливалась. Не оглядывалась. Не боялась.

— Капитан Ворн! — крикнула она, и голос её был ровным, спокойным, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Я — Ирис, целительница Ордена. Я имею право говорить от имени Ордена. Я имею право требовать аудиенции у Маршала. У меня есть печать. Откройте ворота.

Стражники на стенах замерли. Переглянулись. Кто-то побежал внутрь — передавать сообщение. Тишина стала плотной, как смола, как та настойка немоты, которую влила в неё Хельга у ворот Терновой Гривы много лет назад. Ирис ждала. Считала удары сердца — раз, два, три, четыре, пять. Её рука, сжимавшая печать, дрожала. Не от холода — от того, что она делала. От того, что она могла проиграть. От того, что она могла умереть.

Потом ворота открылись. Не широко — настолько, чтобы пропустить одного человека. Из них вышел капитан Ворн. Его лицо было бледным, почти белым, и в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — был страх. Не перед Ирис — перед тем, что она держала в руке. Перед печатью, которая была выше его ранга, выше его власти, выше его понимания.

— Покажи, — сказал он, и голос его был хриплым, чужим, но он был. Он мог говорить. Это было главным.

Ирис подняла руку. Печать блеснула в свете умирающего солнца — бронзовая, тяжёлая, с изображением раскрытой книги и меча. Капитан Ворн смотрел на неё долго, изучающе. Его глаза расширились — не от страха, от узнавания. Он видел эту печать раньше. Много лет назад. В другой жизни. В другом мире.

— Печать Ордена, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на благоговение. — Я не видел её десять лет. С тех пор, как последний посланник Ордена ушёл на юг и не вернулся. Где ты взяла её, целительница? Кто дал тебе право носить её?

— Агата, Старейшина Ордена, — ответила Ирис, и голос её был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Она дала мне её, когда отправила на поиски Пустого. Когда сказала: «Иди, Ирис. Найди того, у кого нет отражения. Веди его к Мельнице. Не дай ему сбиться с пути. Не дай ему умереть до того, как он дойдёт». Я сделала, что она сказала. Я found его. Я привела его. Я здесь. Теперь открой ворота. Или я открою их сама.

Капитан Ворн поднялся. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он смотрел на Ирис, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — было что-то, чего она не видела раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Решение. Он принял его. Не смирился — принял. Как принимают неизбежное, когда понимают, что бороться бесполезно, но и сдаваться — нельзя.