- -
- 100%
- +
Справа и слева от него земля вздыбилась. Вся манипула тяжелых шагоходов пришла в движение. В тесноте леса они казались неповоротливыми, но на открытом пространстве заболоченной поймы их истинная природа брала верх. Им не нужны были дороги. Там, где колесо боевой колесницы неизбежно увязло бы в торфянике, стопа «Имморталиса» просто продавливала почву, находя твердую глиняную основу глубже, и выталкивала машину вверх.
Римский клин начал перестраиваться. Тяжелые машины выдвинулись вперед, образуя стену щитов из собственной брони, прикрывая разворачивающиеся вспомогательные когорты. Легкая пехота ауксилии посыпалась в придорожные рвы, выставив перед собой прямоугольные щиты-скутумы. Лучники натянули тетивы.
Расстояние сократилось до полутора тысяч шагов. Воздух наполнился гулом десятков медных горнов германцев. Звук был низким, утробным, пробирающим до костей даже сквозь сталь корпуса.
Верес переключил тумблер переговорной трубы на внешнюю громкую связь. Рупор акустического усилителя на крыше рубки щелкнул мембраной.
— Механики! — голос центуриона, многократно усиленный медью, разнесся над полем, перекрывая шум битвы. — Помните инструктаж генерала Квинта Сертория! Не целиться в людей, не целиться в лошадей. Ваша цель — физика!
Он снова посмотрел в визир. Он видел лица вождей на передней колеснице. Сегест стоял на платформе, держась за поручень. На нем была кольчуга тонкой работы, перевязь с огромным золотым фалером и шлем с чеканным изображением волка, пожирающего луну. Лицо вождя было раскрашено синей краской, рот открыт в боевом крике. Он выглядел величественно. Древний король, ведущий свой народ на истребление чудовищ Рима.
Сегест поднял руку с тяжелым бронзовым мечом. Клин пошел в атаку.
Пятьдесят точек начали стремительно расти в размерах. Земля буквально вставала дыбом от удара десятков копыт. Первая волна воздуха ударила по лицам лежащих в грязи легионеров — запах конского пота, прелой листвы и едкого дегтя стал невыносимым.
Тысяча лошадиных сил чистого бешенства против паровой турбины.
— Залп! — скомандовал Верес, когда дистанция упала до восьмисот шагов. Оптимальная баллистическая траектория для тяжелого чугуна.
Носовые установки пяти передних «Имморталисов» выдохнули одновременно.
Это не было похоже на выстрел катапульты. Пневматика работала почти бесшумно, издав лишь короткий шипящий вздох вырвавшегося сжатого воздуха. Полые бронебойные болты со стабилизирующими ребрами из китового уса покинули стволы. Для человеческого глаза это выглядело так, будто черные иглы просто исчезли из одного места пространства и мгновенно появились в другом.
Первая линия колесниц встретилась с невидимой стеной.
Бронебойный сердечник прошил деревянный щит платформы насквозь, прошел между ног стоящего воина, срезав ему коленную чашечку вместе с куском бедра, и вошел точно в центр бронзовой втулки левой передней оси.
Металл издал жалобный, рвущийся звон. Ось толщиной с бедро взрослого мужчины лопнула. Бронза брызнула осколками, похожими на звезды. Колесо, потерявшее центровку, совершило еще один оборот и отлетело вбок, крутясь как гигантская серебряная тарелка. Оно пронеслось над головами залегшей пехоты и врезалось в ствол дуба, перерубив его пополам.
Платформа накренилась. Железные серпы на уцелевшей правой оси со скрежетом вонзились в землю. Повозка пошла юзом. Огромные косматые лошади, обезумев от боли и запаха крови своего возничего, которого разрезало пополам собственным же сиденьем, рванули в разные стороны. Кожаные постромки натянулись как струны. Одна лошадь рухнула, ей вспороло брюхо стальной скобой дышла. Другая перевернулась через голову, ломая хребет.
Колесница Сегеста каким-то чудом удержалась. Удар швырнул вождя на колени, он проехал грудью по металлическому поручню, выбив из легких воздух. Но его руки мертвой хваткой вцепились в перила.
Однако строй рассыпался. Физика неумолима. Потеря колеса одной машиной в плотном клине привела к эффекту домино. Вторая колесница налетела на обломки первой. Ее собственные серпы зацепили падающий борт, и инерция четырех скачущих галопом коней просто разорвала деревянную раму в щепу. Люди и животные перемешались в кровавый клубок из мяса, дерева и рвущегося железа.
Но гвардия Сегеста не дрогнула. Те, кто потерял ход, выпрыгивали из заваливающихся повозок прямо на бегу, сжимая короткие тяжелые копья. Аристократы херусков предпочитали смерть позору. Остальные сманеврировали. Клин расширился, обходя вязкое болото по центру поля, стараясь зайти на твердые участки почвы, чтобы сохранить скорость.
Дистанция сократилась до трехсот шагов. Теперь можно было рассмотреть каждую деталь: мух, ползущих по крупам лошадей, трещины на коже поводьев, безумие в глазах воинов.
— Малый назад! Маневр торможения! — приказал Верес. — Башни левого борта — сектор обстрела свободный. Огонь картечью по готовности!
«Имморталисы» остановились так резко, что содрогнулись их собственные поршни. Массивные стальные плиты на ногах сработали как тормоза, глубоко впиваясь в грунт. Машины чуть просели на гидравлике, гася кинетическую энергию.
Башенные спарки развернулись. В отличие от тяжелых носовых орудий, эти системы работали на дымном порохе низкого давления — быстрее перезарядка, шире разлет поражающих элементов.
Заряжающие дернули вытяжные шнуры запальных трубок.
Грохот ударил по ушам даже сквозь изоляцию кабины. Стволы выбросили облака сизого дыма.
Картечь встретила атакующих на отметке в сто пятьдесят шагов.
Для человека сто пятьдесят шагов — расстояние хорошего броска пилума. Звуковая волна от разрыва сотен чугунных шариков достигла позиций легиона раньше, чем сами снаряды. Это был звук мокрого холста, который разрывают руками сотни людей одновременно.
Передняя линия кавалерии просто перестала существовать. Картечь калибра двадцать миллиметров проходила сквозь лошадей навылет, собирая внутри влажный урожай из кишок и раздробленных позвонков. Людей срывало с платформ и отбрасывало назад, на задние ряды собственных войск. Кровавый туман поднялся над полем.
Один из вождей, лишившийся обеих ног ниже колен, продолжал стоять, опираясь на копье, и кричать команды своим людям, прежде чем следующий залп снес ему верхнюю половину черепа.
Лошади без всадников врезались в ноги шагоходов. Удар восьми сотен килограммов живой массы о неподвижную стальную колонну закончился предсказуемо: животных превращало в плоские, скользкие маты из переломанных костей и шерсти. «Имморталисы» даже не покачнулись. Только датчики деформации на голенях зафиксировали кратковременный пик нагрузки.
— Заряжай! — ревел Верес, видя, как вторая волна, перескочив через трупы товарищей, прорывается вплотную.
Теперь началась работа малого калибра. Германцы оказались в мертвом пространстве — слишком близко для башенных орудий, которым мешали собственные корпуса машин.
В смотровых щелях замелькали синие, белые и багровые краски лиц. Воины прыгали на подножки шагоходов, пытаясь достать ножами уязвимые сочленения гидрошлангов. Один храбрец — совсем мальчишка с татуировкой змеи на лбу — сумел вскарабкаться на плечевой сустав ближайшего «Имморталиса».
Механик-принцепс этого борта, здоровяк Брут, не глядя протянул руку к пожарному топору, закрепленному на переборке. Резкий, экономный удар обитой железом дубиной по пальцам. Хруст кости, заглушенный лязгом металла. Мальчишка полетел вниз прямо под опускающуюся стопу другой машины.
Верес почувствовал легкий толчок. Что-то тяжелое ударило в правый борт кабины. Центурион повернул кресло. Прямо перед его обзорной щелью возникло лицо. Обожженное паром, покрытое коркой засохшей крови и грязи, лишенное правого глаза. Это был сам Сегест. Каким-то невероятным образом вождь удержался на обломках своей империи. Одной рукой он цеплялся за край смотровой щели, второй заносил бронзовый фалькатус — тяжелый кривой меч.
Лезвие с протяжным скрипом прочертило глубокую борозду по внешней стороне бронестекла. Искры брызнули внутрь кабины. По отсеку распространился запах жженой пыли и плавящейся бронзы.
Сегест зарычал, вкладывая весь вес в обратный удар, целясь прямо в уплотнитель стекла. Если он прорежет резину хотя бы на палец, кипяток из разбитых шлангов охлаждения сварит центуриона заживо.
Верес действовал инстинктивно. Он отпустил главную тягу и схватился за рычаг аварийного продувочного клапана котла. Маленькая латунная рукоять, которую запрещено трогать на ходу под угрозой трибунала — мгновенный сброс всего давления в атмосферу ради спасения агрегата.
Центурион рванул рычаг на себя.
Раздался оглушительный, космический рев. Всю правую сторону «Имморталиса» окутало густым облаком белого, обжигающего пара. Температура выхлопа превышала четыреста градусов. Пар выходил прямо из вентиляционной решетки, проходящей в сантиметрах от головы вождя.
Крик Сегеста оборвался бульканьем. Ревущая белая пелена скрыла его лицо. Запах паленых волос и моментально закипающей влаги заполнил пространство перед рубкой. Когда порыв ветра отнес пар в сторону, вождя уже не было. Лишь темное мокрое пятно на грязной броне да оплавленный кусок бронзы, намертво вплавившийся в раму окна. Меч упал в грязь, продолжая медленно погружаться в торф под собственным весом.
***
**Часть VI. Математика выживания (Кульминация)**
Через десять минут всё было кончено.
Звук изменился вновь. Визг колес сменился предсмертным храпом лошадей, треском горящего дерева и монотонным механическим гудением остывающих котлов.
Поле боя представляло собой сюрреалистический пейзаж промышленной бойни. Римские потери составили троих раненых пехотинцев, получивших ушибы при падении в траншеи, и одну убитую лошадь в обозе, которая попала под рикошет собственного же щита.
Потери гвардии Сегеста исчислялись сотнями.
Около тридцати колесниц превратились в груду не подлежащего ремонту металлолома. Дерево расщеплено в труху, железо согнуто неестественными узлами. Трупы людей и животных лежали друг на друге такими плотными слоями, что местами грязь вообще не было видно — только глянцевая поверхность запекшейся крови.
Арминий проиграл эту войну в тот момент, когда позволил аристократии своих племен сесть в колесницы. Против физики Империи пасовала даже божественная ярость.
Тит Корнелий Верес вышел наружу. Спуск по трапу давался труднее обычного — адреналиновый откат бил по ногам мелкой дрожью. Центурион отстегнул фиксаторы тяжелой сегментированной брони торакса на груди. Жаркий, липкий воздух июля облепил тело.
К нему подошел декурион Лонг. Его легкая «Веспа» стояла неподалеку, вся забрызганная красным. Сам Лонг выглядел помятым, но довольным. Он курил самокрутку из дешевого египетского табака, пряча ее в кулак от возможных офицеров трибуната.
— Неплохо порезвились, доминус? — ухмыльнулся разведчик, выпуская дым. — Я насчитал четырнадцать подтвержденных попаданий в движитель. Мы оставили им столько запчастей, что теперь их кузнецы смогут вооружить половину племени.
— Кузнецы здесь бессильны, Марк, — хрипло ответил Верес, наклоняясь и поднимая с земли оторванный бронзовый обод колеса. Металл был еще теплым. — Чтобы починить ось после нашего чугуна, нужен гидравлический пресс. А ближайший пресс находится в Капуе. До него три месяца пути.
Центурион размахнулся и зашвырнул тяжелый обод далеко в реку. Раздался громкий всплеск.
— Мы сломали их хребет, — продолжил Верес, глядя на запад, в сторону вражеских земель. — Арминий остался с пехотой, вооруженной костяными наконечниками. Завтра мы пройдем остаток дефиле и выйдем к укреплениям на Липпе. Поставим там новую турбину взамен той, что перерасходовала уголь сегодня утром. И будем ждать зимы.
— Думаете, они полезут снова? — Лонг затоптал самокрутку сапогом.
— Нет, — Верес покачал головой. — Не полезут. Сегодня они привели всех, кого могли. Свою элиту. Свой последний довод. Они видели, как умирают их князья. Видели, как сталь режет бронзу, как вода превращается в оружие страшнее молнии Юпитера. Теперь они будут бояться леса. Будут бояться теней. Будут думать, что в каждом дереве сидит такой вот «Имморталис».
Центурион провел ладонью по нагруднику, стирая сажу. На бронзе осталась чистая полоса.
— Страх — лучшее мирное соглашение, которое может предложить Рим, — сказал он. — Дешевле, чем золото, и долговечнее, чем договоры. Отправляй голубя в ставку легата. Сообщение прежнее: Просека открыта. Варварский клин аннигилирован. Расход материалов в пределах нормы. Пусть присылают фургоны похоронной службы, здесь много работы для мародеров. Нам нужно собрать всю годную бронзу с осей. Империя начинается с экономии ресурсов.
Лонг кивнул и пошел к своей машине.
Верес остался стоять посреди поля смерти. Солнце припекало макушку. Где-то рядом механик Гай орал на подчиненных, требуя немедленно начать демонтаж поврежденных сервоприводов с разбитых врагом ног их же собственного шагохода — запчасти никогда не бывают лишними. Впереди сигнальщик легиона уже поднимал красный вексиллум, обозначая место разбивки вечернего лагеря.
Война была холодным расчетом. Вычислением плотности металлов, площади парового контакта и стоимости человеческой жизни в пересчете на унции золота. Здесь, в грязи Тевтобургского леса, математика была на стороне тех, кто умел добывать качественную руду.
Рим владел недрами. А значит, завтрашний день тоже принадлежал ему. Фалер — наградная бляха в древнеримской армии, предшественница современных медалей. Фалькатус — изогнутый однолезвийный меч, известный в античности высокой рубящей способностью. Торакс — анатомическая кираса, часть защитного снаряжения легионера. Вексиллум — знамя римского легиона в виде квадратного куска ткани, закрепленного на перекладине древка.
Глава 2. Опасное приключение
Пар пах железом, мокрой шерстью и смертью.
Этот запах въелся в броню центуриона Тита Корнелия Вереса так глубоко, что даже стерильный озон внутри герметичной рубки «Имморталиса» казался лишь слабым отголоском внешней бойни. Битва за дефиле закончилась час назад, но война не отпускала своих палачей сразу. Она требовала времени на остывание котлов, замену уплотнительных прокладок и подсчет мертвецов.
Верес стоял на широкой стальной платформе правого плеча своего шагохода. Семиметровая махина под его ногами тяжело дышала, выпуская из вентиляционных решеток плечевого пояса густые клубы белого пара. Температура охлаждающей жидкости все еще превышала сто двадцать градусов Цельсия, и восходящие потоки горячего воздуха искажали перспективу, заставляя далекие деревья дрожать, словно в лихорадке. Центурион отстегнул фиксаторы тяжелого торакса — анатомической кирасы, выкованной по форме его грудной клетки. Броня упала с глухим стуком на палубу машины. Под ней оказалась простая льняная туника, насквозь пропитанная потом.
Воздух снаружи был ледяным после духоты топочного отделения. Легкие наполнились запахом торфяной сырости, кислого дыма и сладковатой меди сгоревшего пороха. Солнце, наконец-то пробившее утренний туман, висело над Тевтобургским лесом тусклым медным диском. Оно освещало сцену абсолютного, математического разгрома.
Земля вокруг просеки превратилась в серую, растрескавшуюся пустыню. Там, где ударили струи перегретого пара, мох выгорел до самого базальта, оставив соляные разводы, похожие на язвы проказы. Черные стволы вековых дубов блестели от влаги и копоти, их ветви были срезаны осколками чугуна или просто сломаны многотонной поступью машин. Поляна была усеяна телами. Римская дисциплина превратила ярость германцев в статистику потерь. Большинство погибло даже не от оружия: люди просто не успели убежать от семиметровых гигантов. В грязи виднелись очертания человеческих фигур, сплюснутых плоскими стальными ступнями вместе с оружием и щитами до толщины пергамента. Другие лежали скорчившись — белесые, со следами кровавой пены на губах. Кислородный пар сварил им легкие изнутри быстрее, чем они успели осознать боль.
Легионеры-квартирьеры пятого Ульпиева уже шли по полю битвы. Деловито, без тени брезгливости, вооруженные длинными крючьями. Они переворачивали трупы, как мясники туши на рынке. Хорошие мечи, кольчуги тонкой работы и бронзовые гривны вождей срезались и складывались в волокуши. Все остальное — дешевая кожа, грубая шерсть, бесполезные деревянные щиты — оставалось воронам и личинкам. Экономика войны требовала сбора качественного железа. Империя начиналась с экономии ресурсов.
— Двадцать процентов потерь боезапаса фосфора, — доложил спустившийся вслед за командиром Гай. Механик-принцепс тяжело дышал, опираясь руками о колени. Его лицо было покрыто слоем черной угольной пыли, и только белки глаз сверкали безумно и ярко. — В третьем цилиндре компрессора лопнула уплотнительная прокладка. Нужно менять на стоянке, иначе завтра потеряем мощность на подъемах. И Тендер-Кайзер требует новую смену. Марций потерял сознание от теплового удара полчаса назад, мы отливали его водой из системы охлаждения.
— Поставишь прокладку из промасленной воловьей шкуры, продержится до укрепленного лагеря, — отмахнулся Верес, рассматривая горизонт. Он потирал седой затылок, пытаясь размять затекшую шею. Семь часов практически неподвижного стояния в стальной коробке вытянули из него остатки юношеской гибкости. — Кайзеру дай двойную порцию вина и нашатырь. Жив? Значит, годен. Ресурс человеческого тела рассчитан на большее, пусть вспоминает об этом почаще, когда лезет спать возле питательного насоса.
Гай кивнул, вытирая грязное лицо замасленным рукавом, и побрел обратно в жаркое нутро машины. Верес проводил его взглядом. Внутри «Имморталиса» сейчас шла своя, тихая война. Стук гаечных ключей, шипение проверочных манометров, монотонный гул форсунок. Это был звук дома. Звук цивилизации, перенесенной через океан варварства на поршнях и заклепках.
Центурион подошел к краю платформы и посмотрел вниз. Земля находилась в трех метрах под ним. Обычно он спускался по скоб-трапу, но сейчас усталость свинцом заливала икры. Он просто сел на край бронированного наплыва, свесил ноги в грубых кожаных калигах и спрыгнул.
Переход из микроклимата рубки в реальность всегда был болезненным. Резкая смена температуры заставила зубы клацнуть. Холодная грязь моментально пропитала сыромятные ремни сандалий. После постоянной вибрации палубы земля казалась зыбкой, нереальной, уходящей из-под ног. Мир замедлился. Верес сделал несколько шагов прочь от машины, разминая спину. Позвоночник отозвался громким хрустом. Он снял тяжелый полушлем с гребнем из красной щетины, позволив влажному ветру коснуться коротко стриженых волос. Несмотря на царящий в кабине жар, голова под шлемом была ледяной — результат постоянного сквозняка из смотровых щелей.
Его «Имморталис» возвышался над ним, как гора Олимп, забытая богами посреди германских болот. Даже стоя на коленях для принудительного охлаждения контуров, машина доставала макушкой до нижних ветвей старых дубов. Краска цвета «оксфордской охры» местами облупилась, обнажив серый зернистый металл. На правом бедре темнела глубокая свежая царапина — подарок от упавшей березы, которую машина просто проигнорировала, перешагнув через нее. Рядом с царапиной запеклась густая, черная кровь какого-то несчастного германца, имевшего глупость оказаться между деревом и имперским маршем.
— Доминус!
Верес обернулся. К нему тяжелой, уверенной походкой приближался Декурион Марк Эмилий Лонг — командир отряда разведки на легких одноместных скаутах-«Веспах». Его машина стояла неподалеку — приземистая, быстрая, похожая на металлического паука-сенокосца, вставшего на дыбы. В отличие от экипажей тяжелых шагоходов, разведчики носили облегченную броню из прессованной кожи и стали, а также открытые шлемы с широкими назатыльниками. Лицо декуриона было красным от встречного ветра, но чистым от копоти. Разведка не сидела в железных коробках, она глотала пыль впереди.
— Впереди чисто до самого вала, — доложил Лонг, отдавая честь сжатым кулаком и тут же расслабляя пальцы, забыв про формальную субординацию передышки. — Заслоны Арминия сметены. Мы проехали две мили по северной кромке леса, видели только пару групп мародеров. Местные дикари пытались снять сапоги с наших же сгоревших пехотинцев. Пришлось успокоить их ручными баллистами. Экономия боеприпасов, доминус.
— Что слышно о самом вожде? — спросил Верес, протирая перчаткой стекло своего наручного барометра-анероида.
— Птичка упорхнула, — ухмыльнулся Лонг. У него не хватало левого верхнего резца — память о гражданской смуте десять лет назад. — Оставил нам свои обозы. Много золота, много женщин. И очень много плохих железных слитков, которые наши интенданты честно называют хламом, но тащат в фургоны. А вот мой наводчик утверждает, что видел пыль на северо-востоке. Большая пыль. Колесницы?
— Категория колесниц? — мгновенно подобрался Верес. Сонливость ушла, сменившись привычным охотничьим напряжением.
— Тяжелые. С косами. Священная гвардия Сегеста, судя по бунчукам из хвостов белых лошадей. Около полусотни единиц. Идут клином. Хотят зайти нам во фланг, пока мы возимся в этой грязи и хороним своих тендерщиков.
Верес посмотрел на небо. Солнце поднималось выше, прогревая воздух. День обещал быть ясным. Идеальная погода для работы механизмов — плотность воздуха стабильна, охлаждение радиаторов работает эффективно. Идеальная погода и для вражеской кавалерии — колеса боевых серпниц не будут вязнуть в раскисшей почве поймы реки.
Центурион глубоко вдохнул. Холодный воздух обжег горло, окончательно выгоняя из легких остатки паровозного перегара. Он чувствовал приятную, звонкую усталость хорошо сделанной работы. Битва выиграна. Тактическая задача выполнена. Просека открыта. Но война только начиналась. Арминий проиграл этот раунд, потеряв лучших бойцов и элемент внезапности. Теперь в дело вступит тяжелая аристократия племен. Те, кто понимает, что лоб в лоб против Империи идти нельзя. Те, кто будет искать слабые места в шестернях.
— Передай по цепи, — сказал Верес, поворачиваясь к своему шагоходу. Касание холодного металла придало ему уверенности. — Механикам закончить продувку котлов. Залить резервные баки доверху. Выставить усиленные посты наблюдения за флангами. Всем орудийным расчетам сменить тип боеприпаса на бронебойные болты.
Он положил ладонь на холодный бок «Имморталиса». Где-то внутри, под слоями стали и асбестовой изоляции, утробно зарычал просыпающийся огонь. Машина отвечала хозяину едва заметной вибрацией, проходящей сквозь подошвы в кости голени.
— Пусть гости приходят, — добавил центурион, обращаясь скорее к машине, чем к декуриону. — Нам нужно испытать новые каленые сердечники. Да и обед сегодня задерживается, надо разогнать аппетит.
Лонг рассмеялся, оценив мрачный юмор ветерана, развернулся на каблуке и побежал к своей «Веспе». Через минуту его легкий разведчик сорвался с места, выпустив облачко сизого дыма от перегретого спиртового двигателя, и растворился в высокой траве заболоченной поймы.
***
Атмосфера внутри легкой «Веспы» напоминала склеп, который забыли закрыть на зиму. Узкая бронированная кювета, рассчитанная ровно на одного человека среднего телосложения, воняла керосином, озоном от искрящих контактов и старым страхом. Декурион Марк Эмилий Лонг лежал ничком на жестком парусиновом гамаке, подвешенном в десяти сантиметрах над стальным полом. Его подбородок упирался в мягкий валик прицельного ложемента, глаза смотрели в панорамный визир, окантованный потертой кожей.
Управление осуществлялось системой тяг, идущих вдоль всего корпуса машины. Правая рука сжимала рукоять главного дросселя подачи топлива. Каждый миллиметр ее хода отзывался изменением тональности рева двигателя позади спины. Левая рука лежала на шаре управления манипулятором-зондом — длинной титановой штангой, которая сейчас выдвигалась вперед на три метра, методично прощупывая дно невидимой речушки.
— Дельта-Два, держи дистанцию сорок локтей, — прохрипел Лонг в латунный раструб переговорной трубы. Голос прошел через усиливающую мембрану и вырвался наружу через акустический рог на корме машины. — Не прижимайся, ты весишь больше, твоя гусеница поднимает волну. Если захлестнет мои воздухозаборники, я заглохну прямо в пасти у местной фауны.
— Принято, Дельта-Один, — ответил молодой голос пилота второй машины. — У меня фильтр забит мошкарой. Радиатор греется, скоро сработает клапан.
— Остановишься — лично запихну тебе эту мошкару в глотку вместе с фильтром, — беззлобно рыкнул Лонг. — Работаем клин. Я ведущий. Ты прикрываешь левый сектор. Остальные держат центр. Следите за термосканерами. Если увидите пятно теплее окружающей воды на два градуса — доклад немедленно. Это либо коряга, либо желудок гигантской пиявки. Оба варианта смертельны для нашей тонкокожей красоты.