- -
- 100%
- +
Он вышел. Дверь закрыл тихо. Значит, понял.
Я остался один.
Город за окном уже горел. Я не люблю этот вид. Его любят гости — встают у стекла, говорят «ого». Мне он нужен для другого. Отсюда всё видно. Всё под контролем.
Зоя Павловна оставила на краю стола стопку бумаг. Анкета Соколовой. Копия диплома. Копия паспорта. Обычная процедура. Кадры проверят, служба безопасности пробьёт по базам. Я такие анкеты не читаю. Никогда.
Я взял её анкету.
* * *
К анкете кадры приложили распечатку её отклика с сайта. Резюме на одну страницу. Красный диплом, полгода в банке. Ниже — строчка, которой я не ожидал: «Ведение финансовой отчётности строительной компании (неофициально). Разработка схемы управленческого учёта. Три года». И сопроводительное письмо. Одна фраза.
«Я оцениваю свои силы реалистично».
Это был ответ на нашу приписку мелким шрифтом. Про помощников, которые не выдерживают. Кадры добавили её по моей просьбе — чтобы отсеять тех, кто идёт за строчкой в резюме. Обычно на неё не отвечают. Делают вид, что не заметили.
Она заметила. И ответила. Одной фразой, в час сорок семь ночи. Без «уважаемый», без «с благодарностью за внимание».
Я поймал себя на том, что улыбаюсь. В пустом кабинете. Над анкетой. Я давно этого не делал.
Потом перешёл к самой анкете. Почерк ровный, с наклоном вправо. Цифры чёткие, без исправлений. Графа «если меняли фамилию» — пустая. «Семейное положение: в разводе». Хорошая формулировка. Решительная. Судя по дате на заявлении, которое она не прикладывала, но которое я мог бы запросить, — не вполне правдивая.
Я перевернул лист. Копия паспорта.
Карпова Вероника Сергеевна.
Я смотрел на эту строку дольше, чем нужно. Потом открыл ноутбук. Нашёл папку «КарпСтрой». В ней — всё, что собрала служба безопасности за полгода. Структура собственности. Долги. Кредиторы. Учредитель — Карпов Игорь Владимирович, сорок лет. Женат. Супруга — Карпова Вероника Сергеевна. Дочь — София, восемь лет.
Совпадение в фамилии случается. Совпадение в фамилии, имени, отчестве, возрасте ребёнка и строительной компании «неофициально» — нет.
Я откинулся в кресле.
Мы готовим поглощение «КарпСтроя» полгода. Компания небольшая, но у неё есть то, что мне нужно: земля под Мытищами и два подряда с городом. Карпов об этом знает. Карпов три месяца пытается понять, сколько я готов заплатить. Карпов ищет людей внутри моей компании. Олег докладывал: дважды подкатывали к ребятам из юридического.
И вот в день, когда я открываю вакансию помощника, приходит резюме от его жены. В час сорок семь ночи. Со злости, как она сказала.
Красиво.
Слишком красиво, чтобы быть случайностью. Слишком неуклюже, чтобы быть планом. Если Карпов хотел внедрить ко мне человека, зачем посылать жену с паспортом на его фамилию? Любой дурак проверит. Если только расчёт не на то, что я не стану проверять. Что не дойдёт до меня. Помощники ведь проходят через кадры, а кадры паспорта не сличают с досье на объекты поглощения.
Только она дошла до меня. И сказала: «Компания моего мужа. Бывшего». Сама. Я не спрашивал фамилию. Ждал, назовёт ли. Не назвала. Но и не соврала.
Я взял телефон.
— Олег Петрович. Зайдите.
Громов пришёл через четыре минуты. Он всегда приходит через четыре минуты, где бы ни был. Двадцать лет в армии, потом служба безопасности банка, потом я. Седой ёжик, тяжёлые плечи, лицо, на котором ничего не написано. Он сел, не дожидаясь приглашения. Ему можно.
Я положил перед ним копию паспорта.
Он посмотрел. Брови не шевельнулись.
— Карпова.
— Да.
— Жена.
— Говорит, бывшая. Заявление о разводе — недели две, не больше. Проверьте.
— Принимаем на работу? — спросил он. Без интонации. Он умеет спрашивать без интонации так, что слышно всё.
— Принимаем.
Громов молчал. Ждал.
— Если она от Карпова, — сказал я, — лучше, чтобы она была у меня на глазах. В приёмной. Где я вижу, что она читает и кому звонит. Чем где-то, где я её не вижу.
— Держать врага ближе.
— Если она враг.
— А если нет?
Я не ответил. Громов кивнул сам себе, будто я ответил.
— Что нужно?
— Всё. Счета. Звонки по рабочему. Контакты с Карповым. Кто ей платит за квартиру. Где ребёнок, кто сидит. Аккуратно. Чтобы она не почувствовала. И доступ к документам по сделке — пока только открытые. Ничего по оценке.
— Сделаю. — Он встал. У двери обернулся. — Марк Александрович. Она вам понравилась?
— Она нашла ошибку в расчёте Сорокина за пять минут, — сказал я.
— Я не про это.
— Свободны, Олег Петрович.
Он ушёл. Я остался с вопросом, на который не ответил.
* * *
В девять зашла Маргарита.
Она не стучит. Пять лет не стучит. Белова — мой исполнительный директор, лучший в отрасли, я переманил её из конкурентов за двойную зарплату и ни разу не пожалел. Безупречная. Строгий костюм цвета мокрого асфальта, волосы гладко назад, ни одной лишней детали. Она положила на стол папку по Накамуре и не ушла.
— Говорят, ты взял помощницу.
— Говорят быстро.
— Зоя Павловна в восторге. Первый раз вижу её в восторге. — Маргарита присела на край кресла. — Без опыта, Марк? Девять лет дома? Мы же обсуждали профиль. Нам нужен человек, который через месяц будет вести твой календарь с японцами, а не учиться отправлять письма.
— Она нашла задвоение паркинга в расчёте Сорокина.
Маргарита помолчала. Ровно секунду.
— Это случайность.
— Возможно.
— А если нет? — Она улыбнулась. Улыбка у неё точная, как всё остальное. — Тогда тем более странно. Человек с такими способностями девять лет сидит дома, а потом приходит именно к нам. Именно сейчас.
Она умная. Поэтому я её и держу.
— Я знаю, кто она, — сказал я.
— И?
— И она будет работать в приёмной. Под присмотром.
Маргарита смотрела на меня чуть дольше обычного. Потом встала, поправила манжету.
— Как скажешь. Только не жди, что я буду с ней нянчиться. — У двери она задержалась. — Ужинать поедешь? Я заказала столик, могу перенести на двоих.
— Нет. Работаю.
— Ты всегда работаешь, — сказала она. Без упрёка. С тем выражением, с каким говорят о погоде, которую надо переждать.
Дверь закрылась. Я открыл досье на Карпова ещё раз. Не по делу. Его страница в соцсети открыта для всех — он любит, когда на него смотрят. Последний снимок выложен вчера вечером. Мальдивы. Карпов в рубашке с пальмами обнимает девицу лет двадцати пяти. Подпись не его, перепост: «Мой человек. Мои Мальдивы. Моя жизнь».
Я пролистал вниз. Месяц назад — снимок с какого-то юбилея, Карпов во главе стола. Рядом с ним, чуть сбоку, почти за краем кадра, — женщина в бежевом платье. Русые волосы. Она не смотрела в камеру. Она поправляла салфетку у его тарелки.
Я закрыл страницу. Это ничего не доказывало. Человек, который хочет внедрить жену к конкуренту, может устроить и Мальдивы. Для достоверности.
Но я почему-то запомнил эту салфетку.
* * *
В десять я ещё сидел в кабинете. Офис пустой. Уборщица прошла по коридору и выключила свет в приёмной. Я не стал включать обратно.
Бабушка звонила дважды. Я не взял. Перезвонил в половине одиннадцатого. Она не спала. Она никогда не спит до полуночи.
— Мальчик мой, ты жив?
— Жив.
— Голос у тебя, будто ты кого-то хоронил.
— Уволю финансового директора. Наверное.
— А, — сказала она. — Это хорошо. Он мне никогда не нравился. У него руки потные.
— Ты видела его один раз.
— Мне хватило. Голубчик, а когда ты приедешь? Реставраторы опять что-то напутали с карнизом. Я им говорю: при вашем прадеде… ну, то есть при твоём прапрадеде… был другой профиль. А они мне показывают какие-то чертежи.
— В мае.
— Ты в марте говорил «в апреле».
— Ба.
— Хорошо, хорошо. Я старая женщина, мне можно ворчать. — Пауза. Слышно, как щёлкнула зажигалка. — Ты один?
— Не кури.
— Я не курю. Я держу сигарету. Это разные вещи, Пётр Ильич просто не понимает нюансов. Ты один, Марк?
— Я на работе.
— Это и значит «один», — сказала она и повесила трубку. Она всегда вешает трубку первой. Так у неё последнее слово.
* * *
Я снова взял анкету.
Почему она меня зацепила. Не ошибка в расчёте. Таких, кто находит ошибки, я могу нанять. Дорого, но могу.
Не лицо. Лицо обыкновенное. Серые глаза. Русые волосы, стянутые в хвост так туго, будто она держала себя за них. Костюм ей мал. Блузка велика. Видно, что собиралась на последние. Родинка над губой.
Не голос. Голос тихий, но не дрожал. Только один раз — на «было удобно не возвращаться». Тогда — да. Тогда в нём что-то треснуло.
Карандаш.
Вот что. Когда она закончила пересчёт, она положила карандаш на стол. Не бросила. Положила. И поправила — так, чтобы он лёг ровно параллельно краю стола. Маленьким движением, одним пальцем. Не думая. Как человек, который привык, что вокруг должен быть порядок, потому что больше ни на что повлиять не может.
Я это видел. И я знаю этот жест. Я сам так делаю. Всю жизнь, с пятнадцати лет. С того дня, когда мне сказали, что машина родителей ушла с трассы под Тверью, и всё вокруг стало непредсказуемым, и единственное, что я мог, — разложить ручки на столе ровно.
Я закрыл анкету.
Семь лет назад я тоже думал, что вижу людей насквозь. Кира смеялась, когда я так говорил. Она говорила: «Ты видишь цифры, Марк. Людей ты не видишь». Она оказалась права. За неделю до свадьбы она ушла к Денису. Денис был моим партнёром. Они забрали с собой половину клиентов и всё, что я считал своим. Я не увидел. Ни её, ни его. Два человека, которых я знал лучше всех, — и я не увидел.
С тех пор я проверяю. Всех. Всегда.
Шрам на ладони заныл. Он ноет к перемене погоды. Или когда я сжимаю руку слишком сильно. Я разжал кулак. Не заметил, что сжал.
Когда я держал её руку, она посмотрела на шрам. Не отдёрнула пальцы, как делают многие. Посмотрела. Потом на меня. Без жалости. С вопросом, который не задала.
Я держал её руку на секунду дольше, чем нужно. Это было ошибкой. Я не делаю таких ошибок.
Такие женщины не врут. Карандаш параллельно краю стола, голос, который треснул один раз, пустая графа там, где можно было соврать. Такие не врут.
Или врут лучше всех.
Кира тоже не врала. До последней недели.
Я выключил ноутбук. Убрал анкету в ящик стола, не в папку кадров. Сам не понял, зачем. Встал, подошёл к окну. Город горел внизу, равнодушный и большой. Где-то в нём, на окраине, в квартире, за которую она, судя по всему, едва может платить, сейчас сидит женщина с серыми глазами. Может быть, звонит бывшему мужу и рассказывает, что всё получилось. Может быть, укладывает дочь. Может быть, плачет. По ней не скажешь, что она умеет плакать.
Я поймал своё отражение в стекле. Человек в тёмном костюме, один в пустом офисе в одиннадцатом часу. Бабушка права. Это и значит «один».
В понедельник в восемь. Не опоздает. Я почти уверен.
Посмотрим, Вероника Сергеевна, чья вы.
Глава 6. Первый день
В воскресенье я отрезала волосы.
Не сама, конечно. Даша отвела меня к своей парикмахерше Ларисе, у которой салон на первом этаже жилого дома за кондитерской: два кресла, фикус и календарь с котятами за позапрошлый год. Лариса посадила меня в кресло, распустила мой вечный хвост, взвесила волосы на ладони и спросила:
— Что делаем? Подровнять?
Десять лет я подравнивала. Игорь любил длинные волосы. Не очень длинные — «чтобы было за что подержаться», говорил он, и смеялся, и я смеялась тоже, хотя не находила это смешным.
— Каре, — сказала я. — Короткое. Чтобы шею было видно.
Лариса посмотрела на меня в зеркало, потом на Дашу. Даша показала большой палец.
— Уверена? — спросила Лариса. — Обратно не приклею.
— Уверена.
Первая прядь упала на пол с тихим шорохом. Я смотрела, как она лежит на клетчатой плитке — русая, длинная, чужая. Потом вторая. Потом я перестала смотреть на пол и стала смотреть в зеркало. Там постепенно появлялась женщина, которую я давно не видела. Острый подбородок. Открытая шея. Глаза — почему-то сразу стали больше. И родинка над губой, которая раньше пряталась в тени волос, теперь была видна, как точка, поставленная уверенной рукой.
— Ну? — спросила Лариса, снимая с меня накидку.
Я повертела головой. Волосы, лёгкие, как пух, мотнулись и легли обратно ровно по линии подбородка.
— Шее холодно, — сказала я.
— Это свобода, — сказала Даша. — Свободе всегда холодно. Привыкнешь.
Дома Соня обошла меня кругом, как экспонат в музее, потрогала затылок и вынесла вердикт:
— Ты как мама из мультика, которая потом становится шпионкой.
— Это хорошо?
— Это очень хорошо, — серьёзно ответила Соня. — Шпионки самые крутые.
* * *
В понедельник, первого апреля, в семь пятьдесят две я вышла из лифта на сорок седьмом этаже. Я рассчитала маршрут с запасом на сорок минут, и запас мне не понадобился. Зоя Павловна уже сидела за стойкой. Она посмотрела на мою стрижку, потом на часы и сказала:
— Хм.
Это было, как я потом поняла, высшей формой одобрения.
Моё рабочее место оказалось прямо перед дверью кабинета Марка Александровича — стеклянный стол, удобное кресло, два монитора, телефон с двадцатью кнопками. Отсюда было видно всех, кто входил к нему, и всех, кто выходил. И его самого — через узкую прозрачную полосу в матовом стекле двери. Он уже был там. Сидел за столом, говорил по телефону и даже не поднял головы.
В восемь десять ко мне подошёл айтишник Стас — молодой, кудрявый, в толстовке с какой-то надписью — и выдал ноутбук, пропуск и жёлтый стикер с логином и временным паролем.
— Пароль потом смените, — сказал он, зевая. — У нас политика: система сама попросит через девяносто дней. Ну или раньше, если захотите.
Я наклеила стикер на край монитора. Ещё не знала, что так делать нельзя.
В восемь двадцать в приёмную вошла Маргарита Белова.
Я узнала её сразу, хотя мне её никто не представлял. Такие женщины входят в помещение так, будто оно им принадлежит. Высокая, в тёмно-сером костюме, сидящем так, словно его шили прямо на ней. Гладкие тёмные волосы, собранные в низкий узел. Безупречная кожа, безупречный маникюр, безупречно холодный взгляд. Лет тридцать пять, может, чуть больше. Она остановилась у моего стола и посмотрела на меня сверху вниз — на мою стрижку, на мой серый костюм, на жёлтый стикер на мониторе.
— Соколова?
— Да. Доброе утро.
— Маргарита Викторовна Белова, исполнительный директор. — Она не протянула руки. — Марк Александрович сегодня занят весь день. Вводить в курс дела буду я.
— Спасибо.
— Не за что. — Она положила на мой стол флешку. — Здесь реестр договоров всех дочерних компаний холдинга за последние три года. Одиннадцать юрлиц. Каждое ведёт учёт в своём формате. Нужно свести в единую таблицу: контрагент, предмет, сумма, сроки, статус исполнения, просрочки. И короткий аналитический вывод — где у нас риски по срокам. Это для совещания с японскими партнёрами. Завтра в девять утра.
Я посмотрела на флешку. Потом на неё.
— Завтра?
— Это проблема?
Я открыла флешку. Сто сорок три файла. Таблицы, сканы, текстовые документы. Одна из компаний, судя по всему, вела реестр в обычном блокноте, сфотографированном на телефон.
— Нет, — сказала я. — Не проблема.
Маргарита чуть улыбнулась — краешком губ, без глаз.
— Отлично. Предыдущая помощница на этом задании плакала. Надеюсь, вы крепче.
Она ушла, оставив в воздухе запах дорогих духов — что-то холодное, с полынью. Я сидела и смотрела на сто сорок три файла. За стеклянной дверью Марк Александрович всё ещё говорил по телефону. Он так ни разу на меня и не взглянул.
«Никаких слёз в офисе», — подумала я. И открыла первый файл.
* * *
К обеду я поняла, что в офисе обо мне говорят все.
Не вслух, конечно. Но когда я шла к кофемашине, разговоры у неё стихали. Когда шла обратно, возобновлялись — чуть тише, чем нужно, чтобы я не разобрала, и чуть громче, чем нужно, чтобы я не поняла, о чём речь. В лифте две девушки из юридического переглянулись и одна сказала другой шёпотом, отчётливо долетевшим до меня: «Князь взял секретаршу без опыта. Без опыта, представляешь?» Вторая ответила: «Может, у неё другой опыт». И обе фыркнули.
Я сделала вид, что смотрю в телефон.
В час дня у моего стола возникла женщина в ярко-розовой кофте, с пушистой рыжеватой химией и тарелкой печенья.
— Вы новенькая? — спросила она, ставя тарелку прямо на клавиатуру. — Я Лена. Мухина. Из бухгалтерии. Печенье овсяное, сама пекла, ешьте, а то вы с утра ничего не ели, я видела.
— Вы видели?
— У нас бухгалтерия напротив, через стекло, — радостно сообщила Лена. — Мы всё видим. Вы Соколова? Вероника? А по отчеству? Ой, неважно, у нас тут все по имени, кроме Князя. Князя только по имени-отчеству, а то он смотрит вот так, — она изобразила взгляд, от которого, наверное, замерзали реки, — и всё, ты уже не человек, а ледяная скульптура.
Я засмеялась, впервые за день. Лена просияла.
— Вот! А то сидите тут, как на экзамене. — Она понизила голос и наклонилась ко мне. — Вам Белова задание дала?
— Реестр договоров.
— Сто сорок файлов?
— Сто сорок три.
— Ой, мамочки. — Лена покачала головой. — Она его всем даёт. Инна до вас, она три недели продержалась, так она с этим реестром до двух ночи сидела, а утром Белова сказала, что формат не тот. Инна в туалете рыдала, а Князь её на следующий день уволил. Потому что, говорит, слёзы в офисе. А до Инны была Света, та вообще через неделю сама ушла. А до Светы…
— Лена, — сказала я. — Где взять реестр «Стройресурса-Север»? У них только фотография блокнота.
Лена замолчала. Посмотрела на меня с новым уважением.
— А вы шустрая, — сказала она. — Это к Ирине Павловне, она у нас по северным дочкам. Но она до пяти, а потом в бассейн. Я вам её номер дам. И скажу, что вы от меня, а то она чужим не отвечает.
К пяти вечера у меня было четыре из одиннадцати компаний. К восьми — семь. В восемь пятнадцать позвонила Галина Фёдоровна и сказала, что Соня поела, сделала уроки и смотрит мультики, и что я могу не торопиться, «а то голос у вас, Вероника, как у моих пятиклассников перед контрольной».
В девять офис опустел. Свет в коридорах перешёл в вечерний режим, приглушённый и жёлтый. Ушла Лена, помахав мне от лифта. Ушла Маргарита — она прошла мимо моего стола, не замедлив шаг, но я заметила, как её взгляд скользнул по моему монитору. Ушла Зоя Павловна.
Марк Александрович не ушёл. Он сидел в своём кабинете, и через матовое стекло я видела его силуэт — неподвижный, склонённый над столом.
Я работала. Фотографии блокнота «Стройресурса-Север» Ирина Павловна всё-таки переслала мне в нормальном виде, с припиской «не благодарите, просто никому не говорите, что я так веду учёт». Я сводила столбцы, переводила форматы дат, отлавливала дубли. В одной из компаний один и тот же договор был заведён трижды под разными номерами — я отметила это отдельно. В другой — две просрочки по оплате от одного и того же контрагента, которые никто не заметил, потому что они висели в разных отчётных периодах.
В десять сорок я закончила таблицу. В одиннадцать ноль пять — аналитическую записку на две страницы: шесть рисков по срокам, три из них серьёзные, с цифрами и рекомендациями.
Я перечитала всё дважды. Потом отправила письмо Маргарите — как она и просила. Подумала минуту. И поставила в копию Марка Александровича. Совещание было его. Пусть увидит, что задание выполнено, — до того, как кто-то скажет ему, что формат не тот.
Когда я подняла голову, силуэта за матовым стеклом уже не было. Я даже не заметила, когда он ушёл.
Я ехала домой в почти пустом вагоне метро. Напротив меня спал рабочий в оранжевом жилете, уронив голову на грудь. Рядом с ним девушка с огромными наушниками беззвучно шевелила губами — подпевала. В тёмном окне вагона отражалась женщина с коротким каре, в сером пиджаке нараспашку, с сумкой на коленях. Я не сразу поняла, что это я.
Сто сорок три файла. Одиннадцать юрлиц. Шесть рисков. Я перебирала это в голове, как перебирают чётки, и с каждой станцией внутри становилось теплее. Не от гордости — от чего-то более простого. Я снова умела. Девять лет никто не проверял, умею ли я, — и я сама перестала проверять. А сегодня проверили. И оказалось, что всё на месте. Всё, чему меня учили, всё, что я когда-то любила, — лежало внутри, сложенное ровными стопками, и только ждало, когда я открою ящик.
На «Бабушкинской» рабочий в оранжевом жилете проснулся, посмотрел на меня мутными глазами и вдруг сказал: «Вы чего улыбаетесь?» Я сказала: «Работу нашла». Он кивнул с большим уважением, как будто я сообщила, что выиграла в лотерею, и снова уснул.
* * *
Домой я добралась в одиннадцать сорок. Ну, почти — в без двадцати двенадцать я стояла у двери Галины Фёдоровны и стучала тихонько, чтобы не разбудить весь этаж.
Соня спала на её диване, свернувшись калачиком под клетчатым пледом. Рядом на полу лежал альбом и рассыпанные фломастеры.
— Она хотела вас дождаться, — шёпотом сказала Галина Фёдоровна. — Нарисовала вам картинку. Потом уснула на полуслове.
Я подняла Соню на руки. Восемь лет — уже тяжёлая, уже ноги свисают почти до моих колен. Она пахла шампунем и фломастерами. Сонно завозилась, приоткрыла один глаз.
— Мам?
— Я.
— Ты пришла.
— Пришла.
— Мам… — Она зевнула, уткнувшись мне в шею, прямо в голое место под новой стрижкой. — А ты теперь начальница?
Я подумала о Маргарите с её флешкой. О девушках в лифте. О матовом стекле, за которым целый день сидел человек, ни разу не поднявший головы.
— Почти, — сказала я.
— Круто, — пробормотала Соня и снова уснула.
Я перенесла её домой, уложила в кровать, накрыла одеялом. Подобрала с пола альбом, который Галина Фёдоровна сунула мне в руки. На последнем листе было нарисовано высокое-превысокое здание, а на самом верху, в окне, — человечек с чёрной квадратной головой. Каре. Под ним кривыми печатными буквами: «МАМА НА РАБОТЕ. ОНА ШПИОНКА».
Я села на кухне, не снимая пиджака. Ноги гудели. Глаза слипались. Я сделала себе чай и даже не стала его пить — просто держала чашку обеими руками, грея пальцы.
Телефон завибрировал на столе. 23:40.
Неизвестный номер. Я открыла сообщение.
Таблица верная. Завтра в 8:00. Не опаздывайте.
Подписи не было. Она была не нужна.
Я перечитала сообщение три раза. Таблица верная. Не «спасибо», не «хорошо», даже не «получил». Просто — верная. Сухо, коротко, как проверка домашнего задания. Я хмыкнула и потянулась, чтобы положить телефон.
Он завибрировал снова. Второе сообщение. Одно слово, потом ещё одно.
Хорошая работа.
Глава 7. Лифт
К середине апреля я выучила три вещи.
Первое: Марк Александрович Ланской приходит в офис в семь двадцать, а уходит, когда уходит, и никто, включая охрану, не знает, когда это случится.
Второе: он никогда не повышает голос. Когда он недоволен, он говорит тише. Когда он очень недоволен, он молчит. На второй неделе я видела, как начальник отдела продаж вышел из его кабинета после пяти минут тишины белый, как бумага в принтере, и попросил у меня стакан воды.
Третье: я его не боюсь. Это было открытием, к которому я сама относилась с подозрением. Его все боялись — Зоя Павловна, юристы, девушки в лифте, даже Маргарита, хотя у неё это выражалось в особой, подчёркнутой безупречности. А я — нет. Мне было с ним трудно, мне было с ним холодно, я никогда не знала, что он думает. Но страха не было. Может быть, потому что я десять лет прожила с человеком, который кричал, и знала: тот, кто кричит, гораздо опаснее того, кто молчит.
Он говорил со мной исключительно о делах. «Соедините с Тверью». «Перенесите Накамуру на четверг». «Подготовьте сводку по поставщикам цемента». Я соединяла, переносила, готовила. Он кивал или не кивал. Ни разу больше не написал «хорошая работа». Иногда мне казалось, что того сообщения не было — что я его придумала, засыпая на кухне над остывшим чаем.
Но иногда, поднимая голову от монитора, я ловила его взгляд через узкую прозрачную полосу в двери. Он сразу отводил глаза. Или мне так казалось.
* * *
В тот вечер я задержалась из-за сводки по цементу.
Поставщиков было девятнадцать, и у троих цены за последний квартал прыгали так, будто их рассчитывал генератор случайных чисел. Я хотела понять почему. Поняла к девяти — двое из троих, судя по всему, работали через одного и того же посредника, и этот посредник накидывал сверху по-разному, в зависимости от того, кто в «Ланской Групп» подписывал заявку. Я записала это в сводку очень осторожно, без фамилий. Фамилии пусть ищет Громов.