Бывшая жена. Новая секретарша.

Галине Фёдоровне я позвонила в восемь и сказала, что буду к десяти. Она сказала, что Соня как раз дорисовывает «маму-шпионку, часть третью», и что я могу не торопиться.

В девять двадцать я выключила компьютер и вышла в коридор. Пусто. Лампы в вечернем режиме. Я нажала кнопку лифта, и пока он поднимался, за моей спиной открылась дверь кабинета.

Он вышел с портфелем в руке, на ходу надевая пальто. Увидел меня — и на долю секунды остановился.

— Вы ещё здесь.

— Сводка по цементу. Я отправила вам на почту.

— Видел.

Лифт открылся. Мы вошли. Двери закрылись, и в полированной стали отразились мы оба — я в своём сером костюме, он в тёмном пальто, на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Он нажал кнопку первого этажа. Лифт мягко тронулся вниз.

Сорок седьмой. Сорок пятый. Сорок второй.

Где-то на тридцать восьмом лифт дёрнулся. Не сильно — так, будто кто-то невидимый толкнул его сбоку. Потом раздался длинный скрежещущий звук, и кабина встала. Свет мигнул и погас.

На секунду стало совсем темно. Я услышала собственное дыхание. Потом над дверью зажглась тусклая красноватая лампа — аварийная подсветка, — и в её свете лицо Марка Александровича показалось вырезанным из камня.

— Не двигайтесь, — сказал он спокойно.

— Я не двигаюсь.

Он нажал кнопку вызова диспетчера. Раздалось шипение, потом заспанный мужской голос:

— Диспетчерская.

— Лифт номер шесть, башня, между тридцать седьмым и тридцать восьмым этажами. Двое человек. Свет аварийный.

— Ага, видим. — Пауза, шорох бумаг. — Там авария на подстанции, у вас полздания легло. Мастер выехал, ждите. Минут сорок.

— Сорок минут, — повторил Марк Александрович таким тоном, что диспетчер, кажется, вжался в кресло.

— Ну… тридцать, если повезёт.

Шипение оборвалось. Я достала телефон. Связи не было — ни одной полоски, металлическая коробка в бетонной шахте глушила всё. Я посмотрела на время: 21:24. Галина Фёдоровна будет ждать меня к десяти. Соня будет ждать.

Он заметил, как я смотрю на телефон.

— Дочь?

— Соседка сидит с ней до десяти. Я не успею. И позвонить не могу.

Он помолчал. Потом снова нажал кнопку диспетчера.

— Диспетчерская.

— Это снова шестой лифт. У вас есть городской телефон?

— Ну… есть.

— Позвоните по номеру, который вам продиктует женщина. Скажите, что она задерживается. Что всё в порядке. — Он повернулся ко мне. — Номер.

Я продиктовала номер Галины Фёдоровны. Диспетчер, недовольно сопя, записал. Через минуту в динамике снова зашипело:

— Позвонил. Бабушка сказала, ребёнок спит, пусть не волнуется.

— Спасибо, — сказала я в динамик.

— Спасибо, — сказал Марк Александрович ровно в ту же секунду.

Мы оба замолчали. Диспетчер хмыкнул и отключился.

* * *

Сначала мы молчали долго.

Он стоял у одной стены, я у другой. Он смотрел на дверь, будто мог открыть её взглядом. Я смотрела на красную лампу. Было слышно, как где-то далеко внизу гудит ветер в шахте. Пять минут. Десять. Время в остановленном лифте течёт иначе — то тянется, то проваливается.

— Сколько ей? — спросил он вдруг.

Я вздрогнула.

— Соне? Восемь.

— Соня, — повторил он, будто пробуя имя на вкус. — Что она любит?

Никто никогда не спрашивал меня, что любит Соня. Игорь не знал. Свекровь знала только, что Соня «слишком много рисует, лучше бы музыкой занималась». Даже на родительских собраниях спрашивали об оценках, а не о том, что она любит.

— Рисовать, — сказала я. — Всё время. На всём, что не приклеено к полу. Мультики. Пирожки соседки. Задавать вопросы, на которые нет ответа.

— Например?

— Например, почему у облаков нет фамилий. Или почему взрослые говорят «потом», если «потом» никогда не наступает.

Он чуть заметно усмехнулся. В красном свете я едва разглядела это — дёрнулся уголок губ.

— Хороший вопрос. Про «потом».

— Я тоже так подумала. Так и не нашла, что ответить.

Пауза. Потом я сама не знаю, что на меня нашло. Может быть, красный свет. Может быть, то, что мы застряли между этажами — не наверху, где он Князь, и не внизу, где я никто, а где-то посередине.

— Можно спросить про ваши часы?

Он посмотрел на своё запястье. Старые часы на потёртом ремешке. Я видела их каждый день и каждый день удивлялась. Ни у кого в этом здании не было таких часов — механических, советских, с пожелтевшим циферблатом.

— Дедовы, — сказал он. — Он носил их сорок лет. Отдал мне, когда мне было пятнадцать.

— Почему в пятнадцать?

Он ответил не сразу.

— Потому что в пятнадцать мне нужно было, чтобы что-то тикало. Ровно. Каждый день.

Я не стала спрашивать дальше. Я поняла, что за этим стоит что-то, о чём не спрашивают в застрявшем лифте. Он, кажется, оценил, что я не спросила. По крайней мере, его плечи чуть опустились.

— Я вырос не в Москве, — сказал он через какое-то время. Сам. Без вопроса. — Под Тверью. Там есть дом. Старый, с колоннами. Его построил мой прапрадед. Потом… потом его долго не было у нашей семьи. В нём была школа, потом санаторий, потом ничего. Мы с бабушкой жили в деревне рядом, и я в детстве лазил туда через забор. Там была оранжерея с выбитыми стёклами. Липовая аллея, пруд. Я знал там каждую доску.

— Фотография у вас в кабинете, — сказала я. — Чёрно-белая. Это он?

Он повернул голову. Посмотрел на меня внимательно.

— Вы заметили.

— Это единственное, что у вас там висит. Трудно не заметить.

— Да. Это он. Снимок девятьсот одиннадцатого года. — Он помолчал. — Четыре года назад я его выкупил. Теперь восстанавливаю.

— Сами?

— С реставраторами. И с бабушкой, которая считает, что знает про карнизы лучше всех архитекторов Твери вместе взятых. — Снова этот едва заметный изгиб губ. — Она, кстати, права. Обычно.

Я засмеялась. Тихо. И вдруг поняла, что мне холодно. Вентиляция не работала, но сквозь щели в шахте тянуло апрельской сыростью, а мой пиджак был тонким, совсем весенним. Я обхватила себя руками.

Он заметил это раньше, чем я сама успела сообразить, что дрожу. Молча снял пальто. Шагнул ко мне через всю кабину — два шага — и накинул его мне на плечи.

— Не надо, вам самому…

— Мне не холодно.

Пальто было тяжёлым и тёплым. Ещё тёплым от него. Оно пахло чем-то сухим и древесным — кедром, может быть, и ещё чем-то горьковатым, как кожа старой книги. Не духами. Им самим. Я стояла, утонув в этом пальто до колен, и не знала, куда девать руки.

Он не отошёл обратно. Остался рядом — не вплотную, но ближе, чем стоял до этого. Его рука легла на поручень у стены. Моя лежала на том же поручне. Между нашими пальцами было, может быть, сантиметров пять.

Я смотрела на эти пять сантиметров. Я видела в красном свете белую линию шрама у основания его большого пальца. Я чувствовала тепло его руки — не касаясь, через воздух, через эти пять сантиметров. Сердце стучало глупо и громко, как у школьницы, и я злилась на себя за это и ничего не могла поделать.

Он тоже смотрел на поручень. Я видела. Он смотрел туда же, куда и я.

Никто из нас не сдвинул руку. Ни на миллиметр. Ни ближе, ни дальше.

— Вероника Сергеевна, — сказал он тихо, не поднимая глаз.

— Да?

Он помолчал. Будто собирался что-то сказать — и передумал. А может быть, просто хотел произнести моё имя в этой тесной красной темноте.

— Сводка по цементу хорошая. Посредник — Луговой. Я давно подозревал.

— Я не писала фамилий.

— Я знаю. Поэтому и хорошая.

Где-то наверху что-то громко щёлкнуло. Лифт дрогнул. И свет вспыхнул — резкий, белый, ослепительный после красной полутьмы. Я зажмурилась.

Когда я открыла глаза, он уже стоял у противоположной стены. Руки в карманах брюк. Лицо спокойное, холодное, как утром. Как будто последних сорока минут не было.

Он отступил первым.

Лифт плавно поехал вниз. Тридцатый. Двадцатый. Десятый. Я сняла пальто и протянула ему. Он взял, не глядя на меня.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что.

Двери открылись в холле первого этажа. Там суетились охранники, светили фонариками. Кто-то спросил, всё ли в порядке. Марк Александрович коротко ответил, что всё. Потом повернулся ко мне.

— Водитель довезёт вас до дома.

— Не нужно, я на метро…

— Половина метро не работает, авария на подстанции. — Он уже шёл к выходу. — Это не обсуждается. Спокойной ночи, Вероника Сергеевна.

Водитель довёз меня до Медведкова. Всю дорогу я сидела на заднем сиденье и смотрела на свою ладонь, лежащую на колене. Пять сантиметров. Ничего не случилось. Совершенно ничего.

* * *

Утром я пришла в семь пятьдесят. На моём столе, ровно посередине, между двумя мониторами, стоял бумажный стакан с кофе. Крышка ещё тёплая.

Я сняла крышку. Капучино. Сверху, на молочной пене, — тонкий коричневый узор. Я наклонилась, и запах ударил в лицо. Корица.

Я пила кофе с корицей с семнадцати лет. Каждый день. В «Ланской Групп» я носила с собой маленькую баночку молотой корицы и добавляла её в стаканчик из кофемашины, отвернувшись к окну. Я никому об этом не говорила. Ни Лене. Ни Зое Павловне. Никому.

Я подняла голову. Через узкую прозрачную полосу в двери кабинета был виден его силуэт. Он сидел за столом и говорил по телефону. И не смотрел в мою сторону.