Мой личный антидот

Глава 1

Глава 1. Смерть на кончике ложки

Цифры в строке дедлайна издевательски мигали: 03:42. Мозг плавился где-то на уровне затылка, превращаясь в сладкую жижу с привкусом химозной гуавы. Пятый энергетик за ночь — мой личный рекорд и билет в один конец к кардиологу до тридцати лет. Но мне было плевать. Я была близка к нирване.

Курсовая по истории зарубежной журналистики «Трансформация образа женщины в глянце нулевых» лежала передо мной идеальным текстом. Введение выверено до последней запятой, сноски оформлены по ГОСТу (а это для меня как оргазм), а вывод бил прямо в сердце старпера-декана. Сорок пять страниц чистого филологического кайфа. Файл назывался ARINA_FINAL_V9_NO_ERRORS.docx.

Я торжественно нажала Ctrl+S, откинулась на жесткую спинку стула и позволила себе закрыть глаза ровно на три секунды. Где-то в кармане худи вибрировал телефон — наверняка мама проверяла, жива ли её единственная адекватная дочь. Дочь была почти мертва, но абсолютно счастлива.

Внезапно дверь аудитории номер 404 распахнулась так, словно кто-то пытался выбить её плечом. Удар был такой силы, что со стены посыпалась штукатурка.

— Господа присяжные заседатели! — проорал густой бас, перекрывая гул старого кулера. — Мы нашли свободный комп… Ого. Тут занято.

Я медленно открыла один глаз. На пороге стоял локальный апокалипсис в лице Максима Вольского. Сын владельца медиахолдинга, рок-звезда нашего задрипанного универа и просто ходячий геморрой факультета. От него разило дешевым крафтовым пивом и мятной жвачкой. За его спиной маячили две тени из группы поддержки — такие же пьяные и громкие.

На Максе были надеты очки-авиаторы. Внутри здания. Ночью. Он вообще знал, что такое стыд?

— Тихо, мышки, — фыркнул он, пошатываясь. Его взгляд упал на мой стол. — О, зубрила. Опять спасаешь мир печатным словом?

Его компания заржала. Я проигнорировала выпад, плотнее запахнув ворот худи. Главное правило выживания в универе: не смотри в глаза пьяному Вольскому, если хочешь дожить до диплома.

— Закругляйся, Арин, — Макс шагнул внутрь, пиная пустую пластиковую бутылку. — Общежитие закрывается, а нам нужно распечатать одну бумаженцию. Принтер только здесь живой остался.

Он обошел мой стол вальяжной походкой человека, которому никогда не ставили двойки. Мои пальцы инстинктивно дернулись закрыть ноутбук крышкой. Поздно.

Локоть Макса, облаченный в рукав растянутого свитшота Balenciaga (подделка, я видела швы), задел мой стаканчик. Тот самый, пятый, наполовину полный ледяной колы.

Время замедлилось. Как в кино. Стакан перевернулся. Коричневая жидкость хлынула водопадом прямиком на клавиатуру моего MacBook Air. Тонкая струйка стекла по экрану, заливай матрицу.

Бз-з-з-ть. Экран вспыхнул кислотно-синим цветом смерти и погас. Абсолютная, звенящая тишина повисла в воздухе, нарушаемая лишь шипением умирающего блока питания. Запахло паленой проводкой и моими разбитыми мечтами.

— Упс, — лениво протянул Макс, глядя на лужу на столе. — Кажется, я испортил твой реферат про динозавров.

Его дружки снова загоготали. Один из них попытался похлопать меня по плечу: — Не плачь, детка, папа купит новый. Золотой, с блютузом.

Я молчала. Я смотрела на черный прямоугольник ноутбука. Сорок пять страниц. Девяносто тысяч знаков. Три месяца бессонных ночей. Всё исчезло, потому что этот идиот решил поиграть в тореодора с дверью.

Где-то внутри меня должен был включиться режим паники. Слезы, истерика, звонок маме. Но вместо этого в груди стало очень холодно. Так холодно, что даже перегар Вольского перестал казаться мерзким.

Я медленно перевела взгляд с мертвого ноутбука на лицо Макса. Он всё еще улыбался своей фирменной кривой ухмылкой победителя. Авиаторы он снял, и теперь его голубые глаза смотрели на меня с наглым превосходством.

— Ты хоть понимаешь, что ты сделал? — Мой голос прозвучал настолько спокойно, что мы оба вздрогнули. Даже его друзья перестали ржать.

— Слушай, Воробышек, — он закатил глаза. Слово «Воробышек» прилипло ко мне на первом курсе из-за фамилии Воробьева и привычки сутулиться. — Это всего лишь железка. Страховка есть? Нет? Ну вот. Бывает. Жизнь боль. Можешь написать на меня заяву в деканат, посмотрим, кого скорее отчислят — сына инвестора или тебя.

Это была угроза. Толстая, жирная, пахнущая папиными деньгами. Максима отчисляли каждый семестр. И каждый раз ректор лично приносил ему извинения.

Я глубоко вдохнула. Выдохнула. Энергетик смешивался с адреналином, создавая гремучую смесь абсолютного спокойствия маньяка.

— Железка стоит восемьдесят тысяч, — ровным тоном сообщила я. — Это проблема твоего отца. А вот то, что утонуло вместе с ней…

Я выдержала паузу. Макс наклонил голову набок, ожидая продолжения слезливой драмы.

— …это твоя жизнь, Вольский.

Он моргнул. Впервые за весь вечер алкоголь в его глазах уступил место недоумению. — Чё?

— Твой диплом, — уточнила я, отодвигаясь от липкой лужи. — Который ты забыл распечатать. Срок сдачи завтра в девять утра. Комиссия во главе с проректором. Помнишь? Или пиво отбило память окончательно?

Макс замер. Его плечи, до этого расслабленные, напряглись. Дружки за его спиной тоже притихли, осознавая, что шутки закончились.

— Откуда… — начал он, но осекся. Лицо медленно начало бледнеть под слоем искусственного загара. — Да ладно. Не гони. У меня копия на почте.

— На какой почте, Максим? — я чуть склонила голову, копируя интонацию нашей исторички. — Той, куда ты заходишь исключительно чтобы посмотреть мемы с котами? Ты удалил письмо с темой «ДИПЛОМ_СРОЧНО», когда оно пришло неделю назад, назвав секретаря старой дурой. Черновиков нет. Презентации нет. Текста нет. Есть только мокрая клавиатура и амбиции твоего папы, который пообещал лишить тебя кредитки, если вылетишь сейчас.

Я знала всё. Потому что именно я помогала секретарю кафедры верстать списки допущенных к защите. И я видела, как фамилия «Вольский» висела там на соплях из-за академических задолженностей. Декан дал ему последний шанс. Последний бумажный шанс.

— Ты блефуешь, — прохрипел Макс. Самоуверенности в его голосе убавилось процентов на сорок.

— Подними монитор, — кивнула я на свой погибший ноут. — Там лежит титульный лист. С твоей фамилией. Печать синий ручкой. Подпись научного руководителя. Единственное, что осталось сухим, потому что упало на пол.

Один из его друзей нервно хихикнул. Макс медленно, как в трансе, поднял крышку мертвого макбука. Уставился на белый лист бумаги, прижатый корпусом.

Тишина стала плотной, как бетон. Я допила остатки теплой, выдохшейся колы. Горечь во рту идеально соответствовала моменту.

— Двадцать минут двенадцатого ночи, — я посмотрела на часы на стене. — Защита через десять часов. Текст защищен моим паролем, восстановить ничего нельзя. Серверная бекапа библиотеки сгорела месяц назад, помнишь? Ты сам там курил рядом.

Макс выпрямился. Очки-авиаторы вернулись на нос, но теперь они выглядели не как аксессуар крутого парня, а как щит. Он обвел взглядом аудиторию, своих друзей, затем уставился на меня.

— Ты сделала это специально? — вдруг тихо спросил он. Агрессия сменилась холодной подозрительностью. — Стерва. Решила утопить меня, чтобы самой сиять ярче?

Мне захотелось рассмеяться ему в лицо. Настолько нелепым было предположение, что ради красного диплома я готова стать убийцей электроники.

— Расслабься, пупсик. Мне своего геморроя хватает. Просто констатирую факт. Завтра утром ты выйдешь к комиссии. Что скажешь? «Извините, моя курсовая совершила самоубийство, бросившись под струю латте?»

Макс молчал. Он смотрел на свои руки. Костяшки пальцев побелели. Вся эта вечеринка, пиво, понты — всё испарилось. Передо мной стоял двадцатилетний мальчишка, которого отец купил вместе с местом в этом вузе, и который впервые понял, что деньги не сушат залитый кофе.

— Ладно, — наконец выдавил он. Голос сел. — Допустим. И что ты хочешь? Денег? Новый макбук? Проси что угодно, только восстанови файл.

Я закрыла свою сумку. Проверила замок.

— Во-первых, денег у тебя нет. Карточку заблокируют сразу после того, как узнают об отчислении. Во-вторых, восстанавливать нечего. Пароль знаешь только ты и я. А ты будешь молчать, иначе я отправлю копию одной статьи о теневых схемах вывода активов вашего холдинга в прокуратуру. Думаю, налоговая будет рада почитать мои аналитические выкладки. Они лежат у меня на внешнем диске. Сухом.

Глаза Макса расширились. Он прекрасно знал, о чем я говорю. Моя вторая специализация — экономическая безопасность. Я писала эту статью полгода, собирая данные буквально по крупицам. Это был мой джокер.

— Шантажистка, — прошипел он.

— Реалистка, — поправила я. — Итак, условия сделки. Простые, как дважды два.

Я встала из-за стола. Ноги затекли, но голова работала кристально чисто. Энергетик добрался до синапсов.

— Первое. Мы идем в круглосуточное кафе. Нам нужен Wi-Fi, литры кофе и твои мозги, если они еще способны генерировать текст сложнее «lol». Второе. До девяти утра мы пишем твой диплом заново. С нуля. Третье. После защиты ты покупаешь мне точно такую же модель ноутбука. Нового. В заводской пленке. Цвет «космический серый».

Макс выслушал список, тяжело дыша. Алкоголь боролся с паникой, и пантика пока побеждала. — Ты в своем уме? Написать диплом уровня магистратуры за шесть часов? Это невозможно!

— Для тебя — да. Для меня — рутина. Вопрос лишь в цене стимуляции моих интеллектуальных ресурсов. Кстати, цвет можешь выбрать любой, кроме розового. Я ненавижу розовый.

Один из его друзей осторожно кашлянул: — Макс, чувак, она права. Батя реально кастрирует нас всех без наркоза, если…

— Заткнись, — оборвал его Макс, не сводя с меня взгляда. В его глазах плескалось чистое бешенство. — Почему ты мне помогаешь, Воробышек? Из-за ноута? Могу отдать тебе свой старый.

— Твой старый выглядит так, будто им забивали гвозди, — отрезала я. — Я помогаю тебе, потому что люблю порядок. Когда таких, как ты, вышвыривают за неуспеваемость, воздух в университете становится чище. Но поскольку ректорат любит кэш больше, чем чистоту, я решу проблему. Взамен получу компенсацию. Это называется бартер.

Я застегнула куртку до самого горла. — Ну? Время идет. Либо мы едем писать историю медиа, либо ты едешь собирать вещи в родной особняк. Выбор за тобой.

Мы вышли в коридор. Пол четвертого утра. Университет напоминал заброшенный космический корабль — тусклый свет ламп, гул вентиляции и наши шаги, эхом отражающиеся от кафеля.

Его дружки остались сторожить вход в аудиторию, получив приказ найти любые черновики Вольского дома. Задача невыполнимая, учитывая, что Макс считал ручку инструментом для самозащиты.

Мы шли молча. Он впереди, широкими злыми шагами, засунув руки в карманы. Я следом, считая плитки под ногами. Шагов до выхода — сто двадцать четыре.

— Если батя узнает, что я работал с тобой… — процедил он сквозь зубы, открывая тяжелую входную дверь на улицу.

— Узнает, что ты чудом сдал благодаря собственному усердию, — закончила я за него, ежась от холодного ночного ветра. — Скажи спасибо, что я не попросила процент от акций.

У главного корпуса стояло такси. Желтая «Киа» с сонным водителем. — Куда? — буркнул таксист, опуская стекло.

— Самый адский фастфуд на Садовой, — скомандовал Макс, садясь вперед. Он хлопнул дверью так, что зазвенели стекла. — И двойной эспрессо водителю. Иначе уснет.

Я села сзади. Кожзам сиденья неприятно холодил ноги. Внутри салона воняло освежителем воздуха «Новая машина» и отчаянием.

Макс обернулся ко мне. В свете уличных фонарей его лицо казалось усталым и хищным. Маска золотой молодежи дала трещину, и оттуда выглянуло что-то настоящее. Пугающее.

— Знаешь, что самое обидное? — сказал он, наклоняясь ближе. От него всё еще несло пивом, но теперь этот запах вызывал тревогу. — То, что ты, наверное, действительно сможешь это сделать.

— Смогу, — подтвердила я, доставая из сумки блокнот и карандаш. Карандаш всегда надежнее ручки — не течет и не требует идеальных условий. — Начнем с методологии. Открывай рот, сыпь умными словами, которые слышал на лекциях. Я переведу их на человеческий.

Водитель завел мотор. Радио тихо запело голосом какого-то грустного репера. Макс отвернулся, уставившись в окно. Он сидел неподвижно минут пять, пока мы выезжали на проспект. Я уже начала думать, что он отключился, положив голову на подголовник.

Затем он резко повернулся. Хищная улыбка вернулась на место, но теперь в ней было гораздо меньше веселья и гораздо больше азарта.

— Хорошо, Воробышек, — он щелкнул пальцами перед моим лицом. — Играем. Но учти: если к девяти утра это говно не превратится в конфетку, я сожгу твой будущий макбук прямо у тебя на глазах. А потом скажу папе, что ты пыталась меня изнасиловать в сортире. Посмотрим, чей PR-отдел круче.

Я посмотрела на его ухмыляющееся лицо. Потом на чистый лист в блокноте. Сердце стучало быстро, но не от страха. От предвкушения. Это будет самая длинная ночь в моей жизни. И, черт возьми, самая веселая.

— Пристегнись, Максим, — сказала я, открывая чистую страницу. — Турбулентность начинается сейчас.

Такси тронулось, увозя нас в сторону круглосуточной обжорки. За окном мелькали огни города, которым не было дела до тонущего студента и девочки с убитым ноутбуком.

Мой идеальный план курсовой умер в луже колы. Вместо него рождался монстр Франкенштейна из чужого диплома, пяти банок энергетика и лютой ненависти.

Но знаете что? Монстр обещал быть великолепным.

Глава 2. Методология выживания, или Анатомия мажора

Кафе «Ночной Дозаправ» на Садовой пахло пережаренным маслом, хлоркой и безысходностью — стандартный парфюм любого заведения, которое не закрывается после полуночи. Под потолком лениво вращались лопасти вентилятора, разгоняя сигаретный дым, хотя курить внутри было запрещено лет десять назад.

Мы заняли кабинку в самом дальнем углу. Идеальный наблюдательный пункт: виден вход, кухня и единственный туалет, где Макс уже дважды пытался уснуть прямо на бачке.

— Еще два двойных эспрессо, — бросила я официантке, женщине с лицом древнегреческой трагической маски. — И пепельницу. Я знаю, что нельзя, но мне сегодня можно всё.

Макс сидел напротив, закинув ноги в грязных кедах на противоположную сидушку. Он молчал последние двадцать минут пути, пока мы тряслись в такси, и это молчание пугало меня больше, чем его пьяные вопли. Пьяный Вольский был предсказуемым идиотом. Трезвый и злой Вольский напоминал акулу, запертую в бассейне с золотыми рыбками.

Он медленно снял очки-авиаторы и устало потер переносицу. Без темных стекол лицо выглядело иначе — острее. Появились тени под глазами, а сама радужка оказалась не просто голубой, а цвета штормового моря перед бурей.

— Повтори еще раз, Воробышек, — он щелкнул пальцами, подзывая официантку. — Мне нужно сорок страниц воды про то, как телевидение влияло на умы масс? Или про влияние интернета?

— Тебе нужно сорок страниц связного текста, который декан сможет прочитать вслух, не засыпая, — я подвинула к нему по липкому столу свой блокнот. На первой странице красовался заголовок, написанный моим идеальным каллиграфическим почерком: «Дипломная работа. Вольсий М.А.». — Тема звучит так: «Эволюция клипового мышления потребителя контента в эпоху социальных сетей». Звучит умнее, чем ты есть на самом деле. Это твой спасательный круг.

Макс скривился, глядя на надпись: — Серьезно? Клиповое мышление? Да во сне интереснее. Напиши лучше про баб. Про психологию измен. У меня друг разводится, там драма такая, Тарантино отдыхает.

— Психология измен стоит в списке за прошлый год, — отрезала я, открывая ноутбук Макса. Тот самый, розовый, со стразами вокруг камеры — подарок какой-то инстаграм-модели. — А теперь слушай сюда. Времени мало. Сейчас три пятнадцать. К шести утра у нас должен быть готовый черновик введения и первой главы. Иначе в девять тебя отчислят, карточку заблокируют, и тебе придется жить на вокзале. Ты когда-нибудь спал на вокзале, Максим? Там нет ортопедических матрасов.

Я начала печатать. Звук клавиш моего старого Lenovo казался выстрелами в этой утренней тишине кафе. Тр-р-рак. Тр-р-рак.

— Итак. Актуальность темы обусловлена тотальной цифровизацией...

— Стой, — Макс перехватил мою руку над клавиатурой. Его пальцы были горячими. — Что значит «обусловлена»? Мы же не в суде. Пиши нормально. Типа... ну... сейчас все тупые из-за тиктока. Давай отсюда плясать.

Я посмотрела на него долгим взглядом. Затем перевела взгляд на его руку, лежащую поверх моей. Ногти обгрызены, костяшки сбиты — следы гитарных струн и уличных драк. Контраст между его внешностью бунтаря и полным отсутствием мозга для написания академического текста был настолько комичным, что уголок моих губ дернулся вверх.

— Если мы напишем «все тупые», диплом сожжет комиссия, — спокойно сказала я, высвобождая руку. — Но если написать «наблюдается деградация навыков глубокого анализа при переходе к сверхдинамичному визуальному контенту», декан кончит от счастья. Понял разницу?

— Понял, что ты заноза в заднице, — буркнул он и жестом заказал бармену двойной виски. — Мне тоже плесни!

— Ему воду без газа, — рявкнула я через плечо. — Если он окосеет раньше, чем закончит абзац, я лично выкину его в мусорный бак.

Бармен посмотрел на меня с уважением. Кажется, впервые за пять лет учебы кто-то поставил Максима Вольского в угол. По крайней мере, интеллектуально.

Следующие полчаса прошли в сюрреалистичной симфонии. Я строчила текст, периодически пиная ногой ножку стола, чтобы Макс очнулся от полудремы.

— ...Таким образом, формируется феномен «золотого окна внимания», составляющего примерно восемь секунд, — диктовала я сама себе. — Превышение данного лимита ведет к когнитивной усталости реципиента…

— Реципиент — это болезнь почек? — сонно спросил Макс, катая по столу пустой стакан из-под воды.

— Это ты, если не перестанешь ныть, — я ткнула в него карандашом. — Открывай рот. Расскажи мне о своем детстве. Только правду. Чем вы давили людей в элитной гимназии? Словарным запасом или весом кошелька отца?

Макс фыркнул, подавляя смешок. Алкоголь окончательно выветривался, уступая место адреналину загнанного зверя. Он откинулся на спинку диванчика, скрипнув кожей куртки.

— Ладно, зубрила. Хочешь правды? — он наклонился вперед, упираясь локтями в стол. Свет лампы упал на его лицо, делая черты резкими, почти хищными. — Гимназия была адом. Папа платил за охрану, которая била морду любому, кто смотрел на меня косо. Учителя ставили пятерки, потому что боялись увольнения. Я ненавидел каждый день в этом зоопарке. Единственное место, где ко мне относились как к человеку — это гараж. Где мы с пацанами играли панк-рок. Гроши на барабанах лупили так, что уши закладывало. Там я чувствовал себя живым. А не золотой копией своего папаши.

Повисла пауза. Шипел автомат с газировкой. За соседним столиком похрапывал таксист, которого мы притащили с собой, пообещав оплатить поездку.

Я замерла с занесенной над клавиатурой рукой. Ожидала услышать историю про яхты и шлюх, а получила исповедь ребенка из золотой клетки. Это плохо. Очень плохо. Эмпатия мешает торговаться. Если я начну ему сочувствовать, то не смогу потребовать новый макбук.

— Какое отношение гаражи имеют к клиповому мышлению? — холодно спросила я, возвращая маску ледяной стервы.

— Прямое, — ухмыльнулся Макс, мгновенно захлопывая створки своей раковины. Панцирь вернулся на место. — Люди смотрят тикток по восемь часов не потому, что они дебилы. Они пытаются найти этот… эффект гаража. Чтобы мозг отключился. Чтобы ничего не чувствовать. Мой отец смотрит новости по телевизору часами — он старпер, ему норм анализировать. А мы смотрим челиков, которые взрывают микроволновки, потому что реальность слишком сложная. Она требует решений. А решение у нас одно — ждать наследства.

Я моргнула. Записала тезис. «Блокировка эмоционального интеллекта как защитный механизм поколения наследников...» Черт. Это гениально. Это свежо. Это тянет не просто на диплом, а на публикацию в научном журнале.

— Почему ты не пошел в психотерапевты? — пробормотала я. — Из тебя бы вышел отличный шарлатан.

— Платят меньше, чем папа выдает на карманные, — парировал он. — Так, дальше что? Я устал. Хочу в кроватку. Можешь уложить меня рядом? Обещаю не храпеть.

— Ты ляжешь в кроватку только в камере предварительного заключения, если завалишь защиту, — я нажала Ctrl+S. Файл назывался DIPlOM_SPASIT_NECHTO.docx. — Переходим к объекту и предмету исследования. Объект — потребитель. Предмет — его пустая голова. Формулируй.

— Голова не пустая, — обиделся Макс. — Там много места для пива.

Официантка принесла наш заказ. Передо мной дымящийся кофе, перед ним — графин воды. Макс понюхал воду, поморщился и выпил залпом половину.

— Ладно, уговорила, — он вдруг стал серьезным. Откинул волосы с лица. При свете дешевых люминесцентных ламп стало видно, что он чертовски красив той самой порочной красотой, от которой школьницы теряют рассудок. — Работаем. Но у меня условие.

— У тебя нет права на условия. Твоя позиция снизу, милый.

— Условие такое, — он проигнорировал шпильку. — Никаких упоминаний моего отца в тексте. Вообще. Никакого плагиата из Forbes. Если декан поймет, что я живу за чужой счет, он меня утопит чисто из принципа. Мы пишем про абстрактного студента. Бедного. Талантливого. Борющегося с системой.

Я чуть не поперхнулась кофе. Абстрактный бедный студент Максим Вольский — это сюжет для черной комедии. — То есть ты хочешь, чтобы я написала сказку? Манифест угнетенного миллионера?

— Я хочу спасти свою задницу, — он перегнулся через стол. Расстояние между нашими лицами сократилось до десяти сантиметров. — И твою новую игрушку стоимостью в сто тысяч. Не беси меня, Арина. Просто делай красиво.

От него пахло мятой и озоном. Такой запах бывает после грозы. Я инстинктивно отпрянула, чувствуя, как предательски теплеют щеки. Спокойно, Арина. Это всего лишь физиология. Недостаток сна плюс тесное помещение. Плюс Стокгольмский синдром — начинаешь симпатизировать захватчику.

— Хорошо, — сухо согласилась я, увеличивая дистанцию до безопасной. — Будем лепить образ юного гения-самоучки. Текст будет держаться на теории Бодрийяра и твоей якобы глубокой рефлексии. Главное — не засмеяться в голос, когда будешь защищать эту чушь комиссии.

— Я могу быть очень убедительным, когда надо, — промурлыкал он.

И началось самое странное сотрудничество в истории высшей школы. Я стала его голосом. Моей задачей было переводить хаос, творящийся в голове Вольского, на язык академического снобизма. Он генерировал идеи уровня кухонной философии («Инста-блогеры крадут наши души!»), а я упаковывала их в термины вроде «симулякр гиперреальности».

— Пиши, — командовал он, размахивая руками. — Корпорации продают нам иллюзию выбора. Мы думаем, что сами выбираем эти шмотки, а на деле алгоритм подсунул нам рекламу того парня, которому заплатили. Свобода воли умерла вместе с кассетными плеерами. Мощно звучит? Используй это.

— Это Маркс для бедных, — комментировала я, быстро печатая. — Но сойдет для второго курса. Для пятого маловато глубины. Добавь статистики. Сколько процентов подростков страдают СДВГ?

— Все мои знакомые, — хмыкнул Макс. — Особенно после солей… Ой. В смысле, после энергетиков. Пиши: высокий уровень тревожности.

К пяти утра «Ночной Дозаправ» начал заполняться людьми. Приходили водители маршруток, заканчивающие смены, проститутки, пересчитывающие выручку, и такие же несчастные студенты, дописывающие курсовые.

Мой текст пух на глазах. Пятнадцать страниц. Двадцать. Структура держалась на честном слове и трех литрах кофеина. Глаза начало жечь огнем. Буквы на экране расплывались в желтые пятна.

Макс тоже сдавал позиции. Он перестал ерзать. Теперь он просто сидел, положив подбородок на кулак, и неотрывно смотрел на меня.

— Что? — не выдержала я, отрываясь от монитора. Спина хрустнула. — У меня рог во лбу вырос?

— Нет, — тихо сказал он. — Ты красивая, когда злишься и сосредоточена одновременно. Обычно ты похожа на библиотекаршу, которая ищет предлог вызвать полицию. А сейчас… выглядишь живой.

Комплимент застал врасплох. Я привыкла быть невидимкой. Функцией. Девочкой, которая знает ответы на семинарах. Женская привлекательность никогда не входила в мой бизнес-план.

— Следи за текстом, философ, — огрызнулась я, надеясь, что румянец не заметен в полумраке. — Осталось введение и заключение. Потом форматирование. Поля, отступы, шрифты. Это займет час.