Судно памяти
- -
- 100%
- +
Слово «служба» позволяло ему говорить так, будто решение было принято комнатой, стенами и печатями. Ива заметила это и пока не стала спрашивать, чья рука подписала приказ. Ответ висел у него на груди.
Тара забрала пустой сосуд.
— Мне всё равно, кто из вас победит в споре. Через четыре пальца проиграет корпус. Что можно сделать сейчас?
Ива подошла к борту. Серебряное русло выглядело гладким, но на уровне нижних портов по нему шли три разные ряби. Одна бежала вдоль судна, другая поперёк, третья расходилась кругами от каждого сосуда в трюме. Они пересекались, не гася друг друга.
Три вида движения. Три гнезда.
— Нужен сосуд, у которого сохранились старые бирки.
— Все заменены, — сказал Рей.
Тара покачала головой.
— Не все. В холодной секции есть треснувший. Писарь отказался принимать его по новому списку, пока я не заменю обойму.
Рей посмотрел на неё.
— Почему это не отражено в журнале готовности?
— Потому что он не готов.
На миг уголок рта Ивы дрогнул. Тара заметила, но сохранила невозмутимость.
Они спустились втроём. Рей приказал вахтенному держать курс, хотя курса у судна не было. У лестницы он снял футляр с печатью, словно в тесном трюме тот мог за что-нибудь зацепиться, и спрятал под китель.
Холодная секция находилась ниже счётной палубы. Воздух там был густым, с запахом снега и железа. На решётках белел иней. Каждый сосуд стоял в отдельной обойме, чтобы чужие воспоминания не согревали друг друга и не начинали общий сон.
Треснувший сосуд Тара нашла в дальнем ряду. Он был широкий, приземистый, обмотанный медной сеткой. Тонкая трещина тянулась от горлышка до основания, но свет внутри не просачивался наружу.
В трёх гнёздах сохранились бирки.
Первая, синяя: «Хранить до востребования. Лин Эмар».
Вторая, белая: «Слушать только в присутствии хранителя».
Третья, чёрная, была перевёрнута надписью к стеклу.
— Что на обороте? — спросила Ива.
— Закрыто владельцем, — ответил Рей.
— Тогда не переворачивайте.
Он удивился.
— Вы не хотите знать условие использования?
— Хочу. Права узнать у меня нет.
— Оно могло бы объяснить осадку.
— И заодно увеличить её.
Тара проверила обойму и поставила вокруг сосуда три измерительные скобы. Ива положила ладонь на решётку. Внутри стекла медленно падал снег. За белой завесой иногда проступала тёмная фигура у окна, но Ива не пыталась рассмотреть лицо.
— Перенесём сосуд на одну ячейку, — сказала она. — Вместе со всеми бирками. Ничего не читаем и не меняем.
Тара открыла замки обоймы. Рей взялся за правую ручку, Ива — за левую. Сосуд оказался неожиданно лёгким. Они подняли его и переставили в соседнее гнездо.
Корпус чуть качнулся, принимая физический вес. Осадка не изменилась.
— Теперь верните на место, — сказала Ива.
Они вернули сосуд.
— А теперь что? — спросил Рей.
— Теперь вы произнесёте общую формулу. Не крепите бирку. Только скажите, как служба считает этот груз.
— Слова не имеют силы без печати.
— Если вы правы, ничего не случится.
Рей взглянул на трещину. Потом отчётливо произнёс:
— Память принята архивом и допущена к служебному использованию.
Снег внутри сосуда взлетел вверх.
«Тихая мера» провалилась так резко, что Ива ударилась плечом о решётку. С верхней палубы донёсся крик. По лестнице хлынула серебряная вода, но остановилась на нижней ступени, словно ждала приглашения.
Тара бросилась к переговорной трубе.
— Осадка!
— Тринадцать локтей! — ответили сверху. — Нижние порты в воде!
В сосуде за снежной завесой фигура повернула голову.
Ива схватила Рея за рукав.
— Отзовите слова.
— Каким образом?
— Так же, как сказали. От своего имени.
Он замер. Вода поднялась ещё на одну ступень.
— Формула утверждена Советом.
— Совет сейчас не тонет.
— Отзыв капитана не отменяет приказ.
— Реке не нужен приказ. Ей нужно узнать, кто берёт право.
Рей посмотрел на её пальцы на своём рукаве. Ива отпустила его, прежде чем он попросил. Не время было превращать необходимость в привычку.
Он расстегнул китель и достал красную печать. В холоде воск казался почти чёрным.
— Я, Рей Варн, капитан «Тихой меры», — произнёс он, — не имею подтверждённого разрешения использовать память из этого сосуда. Служебную формулу, произнесённую мной, считать не согласием владельца, а моим заявлением.
Снег упал.
Вода отступила на ступень, но не исчезла. Судно поднялось только на половину потерянной высоты.
— Почему не всё? — спросила Тара.
Ива посмотрела на перевёрнутую чёрную бирку.
— Потому что он отозвал своё заявление. Но кто-то уже использовал эту память раньше.
— Вы не можете знать.
— Я и не знаю. Я измеряю.
Рей держал печать в раскрытой ладони. Красный воск оттаял от тепла кожи и блестел, как свежая рана.
— Есть способ облегчить судно, не читая содержимое? — спросил он.
— Есть способ перестать добавлять вес. Отделить то, что архив хранит, от того, что кому-то позволено слушать, и от того, что служба решила использовать. Но облегчение потребует настоящих записей. Не удобных.
— На их разбор уйдут дни.
— У нас нет дней.
— Именно поэтому я спрашиваю о другом способе.
Ива услышала в его голосе не нетерпение, а страх, тщательно уложенный под словами. Он боялся не своей смерти. Он смотрел на ряды сосудов, каждый из которых мог разбиться и вылить чужую жизнь в бесхозный сон.
— Можно сбросить груз, — сказала она.
Тара резко обернулась.
Рей сжал печать.
— Вы только что спорили против этого.
— Я называю доступный путь и его цену. Сбросить сосуд — не значит уничтожить вес. Память попадёт в реку, река построит из неё берег, и мы не будем знать, в чьём сне он возникнет. Судно, возможно, всплывёт. Люди на берегу заплатят.
— Возможно?
— Если разрешения останутся смешанными, выброшенная память может потянуть за собой остальные. Тогда не всплывём.
— Значит, вы не предлагаете решение.
— Я не продаю уверенность там, где её нет.
Тара закрыла обойму треснувшего сосуда.
— Зато у нас есть опыт. Общая формула добавляет осадку. Отдельные бирки удерживают её. Разберём хотя бы ближайший ряд и выиграем пальцы.
— Без чтения чёрных условий? — спросил Рей.
— Не условий, — сказала Ива. — Только самих разрешений. Содержание воспоминаний нам не нужно.
— Некоторые бирки запечатаны вместе с сосудами.
— Тогда не трогаем их.
— Некоторые владельцы умерли.
— Смерть не превращает чужое согласие в ваше.
Рей поднял взгляд. В тесной секции между ними оставался один шаг, но сейчас Ива чувствовала не близость, а границу — тонкую, ясную, необходимую. Он мог приказать. Она могла отказаться вести судно. Оба понимали цену.
— Если мы не успеем, — сказал он, — я буду обязан начать выброс.
— Если начнёте без промера, я остановлю проводку.
— В открытой реке?
— Мы уже не в открытой реке. Мы внутри решения, которое ваш архив принял раньше.
Сверху ударили в колокол: один длинный, два коротких. Впереди препятствие.
Они поднялись на палубу. Ложная гавань стала ближе, хотя судно всё ещё лежало в дрейфе. Теперь можно было различить башни, причалы и людей с фонарями. Все люди стояли лицом к воде. У каждого было лицо Ивы.
Тридцать, пятьдесят, сотня одинаковых женщин на берегу смотрели, как «Тихая мера» тонет.
Личная карта обожгла запястье. На ней появилась новая линия — короткая, серебряная, от судна к ложному причалу. Рядом проступило слово, написанное почерком Нэи:
«Дом».
Ива повернула медное кольцо один раз.
Кораллового ответа не было.
— Это сообщение вашей сестры? — спросил Рей.
— Её почерк.
— Я спросил не это.
Ива посмотрела на него. Впервые за ночь он различил свидетельство и вывод раньше неё.
— Нет, — сказала она. — Нэя никогда не назвала бы домом место, где меня ждут мои копии.
У борта Тара вытащила мерную пластинку. Тёмная риска поднялась ещё на полпальца.
— Первая группа в холодную секцию, — приказал Рей. — Вернуть отдельный учёт там, где разрешения доступны без вскрытия. Ничего не слушать. Ничего не использовать. Каждую спорную бирку оставлять на месте.
Матросы замешкались. Их взгляды нашли красную печать в его руке.
Рей вставил её обратно в футляр.
— Это приказ капитана, — сказал он. — Не печати.
Люди двинулись к люкам.
Ива подошла к чистой судовой карте и поставила первую отметку — не дом, не гавань и не берег. Три расходящиеся черты, перечёркнутые одной серой полосой.
— Что это значит? — спросил Рей.
— Груз без веса.
— Такой метки нет в лоцманских книгах.
— Теперь есть.
С ложного берега разом подняли фонари. Сотня лиц Ивы улыбнулась.
А в трюме одна за другой начали лопаться серые бирки.
Глава 3. Капитан с красной печатью
Первая серая бирка лопнула в холодной секции. Вторая — на счётной палубе. Третья разорвалась прямо под рукой писаря, оставив на его пальцах серый след.
С каждым хлопком ложный берег становился ближе.
Копии Ивы уже не просто улыбались. Они повторяли её движения с небольшим опозданием: она подняла руку — сотня рук поднялась следом; шагнула к борту — фигуры подошли к краю причала. Только одна осталась неподвижной. У неё на груди алела капитанская печать.
— Всем отойти от левого борта, — приказала Ива.
Матросы послушались. Береговые двойники остались на месте, будто людей на судне не замечали.
— Они повторяют вас, — сказал Рей.
— Они повторяют то, что считают мной.
— Есть разница?
— Для человека — всегда.
Тара показалась из люка с обрывком серой бирки.
— Они не сами рвутся. Старые записи проступают сквозь новые, и бумага не выдерживает двух текстов.
На обрывке поверх служебной формулы проступали синие буквы: «Хранить до возвращения».
— Чьего возвращения? — спросил Рей.
— Оборвано, — ответила Тара. — Но нижний ряд поднялся на четверть пальца. Ещё три бирки, наоборот, утянули секцию глубже.
Ива взяла обрывок за чистый край. Бумага была тёплой. Из неё пахнуло мокрой землёй и дымом, как от сада после раннего заморозка.
— Разные старые условия дают разный результат, — сказала она. — Значит, нельзя срывать серые бирки подряд.
— Мы их не срываем.
— Река срывает за нас.
С ложного берега донёсся голос. Сотня ртов заговорила одновременно, но слова принадлежали Нэе:
— Ива, швартуйся. Я держу дом.
Медное кольцо в кармане оставалось холодным.
Рей повернулся к людям:
— Никому не отвечать берегу. Не называть имён.
Ива посмотрела на него.
— Верно.
— Удивлены?
— Отмечаю полезное решение.
— Вы умеете отмечать их без колкости?
— Если решение переживёт проверку.
Он хотел ответить, но с носа крикнули:
— Препятствие по курсу!
Поперёк серебряного русла натянулась красная цепь. Её звенья не лежали на воде — висели чуть выше, соединяя два невидимых берега. На каждом звене стоял тот же знак, что на печати Рея: закрытый глаз над чашей весов.
— Служебный заслон, — сказал он.
— Здесь нет вашего служебного фарватера.
— Но знак подлинный.
— Подлинная вещь может стоять в ложном месте.
Рей вынул печать из футляра. Красная цепь задрожала в ответ.
Ива перехватила его запястье прежде, чем он успел поднять руку.
— Не открывайте.
Он посмотрел сначала на её пальцы, потом ей в лицо.
— Отпустите.
Она отпустила.
— Печать уже добавила вес одному заявлению. Мы не знаем, что она сделает с заслоном.
— Зато я знаю служебный порядок. Такая цепь ставится перед карантинной гаванью. Печать капитана подтверждает состав груза и открывает проход.
— Состав какого груза вы подтвердите?
— Того, что указан в реестре.
— Реестр врёт об осадке.
— Реестр не врёт. Он устарел.
— Для тонущего судна разница небольшая.
Цепь приближалась. Или судно приближалось к ней — на этой реке различие снова стало вопросом толкования.
Тара положила ладонь на фальшборт.
— Столкновения корпус не выдержит. Нижние крепления уже мокрые.
— Сколько времени? — спросил Рей.
— До цепи — десять минут. До воды в холодной секции — меньше, если ещё какая-нибудь бумажка вспомнит, чем была.
Рей убрал печать в футляр.
— В мою каюту. Нужно сверить реестр.
— Сверим здесь, — сказала Ива.
— Он закрытый.
— Тогда несите закрытым.
— Лоцман Ларн, существуют сведения, к которым у вас нет допуска.
— Существуют решения, после которых у вас не останется судна.
Тара встала между ними не телом, а голосом:
— Возьмите журнал на мостик. Ива увидит цифры, капитан закроет имена. Если начнёте мериться полномочиями, делайте это у помпы.
Рей ушёл за реестром сам. Вернулся с тонкой книгой в красном переплёте и положил её на штурманский стол. Замок открылся от прикосновения печати. Страницы перелистнулись без ветра и остановились на списке из ста восьмидесяти семи сосудов.
Имена владельцев закрывали восковые полосы. Открытыми оставались номер, дата приёмки, физическая масса и решение цензора.
Ива провела пальцем по последней колонке.
«Сохранить». «Сохранить». «Изъять копию». «Ограничить». «Сбросить при угрозе архиву».
Последняя формула повторялась сорок два раза.
— Лишние версии, — сказал Рей. — Так они обозначены в аварийном предписании.
— Версия чего?
— Событий, уже подтверждённых архивом по другому свидетельству.
— То есть если двое помнят одно событие по-разному, одно воспоминание лишнее?
— Не автоматически. После проверки.
— Где результаты проверки?
Он перевернул страницу. В графе основания стояли номера решений Совета, но даты были одинаковыми — вчерашний день.
— Сорок два решения за сутки, — сказала Ива.
— Экстренное заседание.
— С участием владельцев?
— Нет.
— Свидетелей?
— Совет исследовал архивные копии.
— При каком разрешении на прослушивание?
Рей промолчал.
Красная цепь была уже так близко, что её тень легла на носовую палубу. На ложном берегу копии Ивы перестали улыбаться. Та, что носила печать, подняла руку и указала на реестр.
— Река строит препятствие из вашего приказа, — сказала Ива. — Цепь пропустит только тот груз, который вы объявите правильным. Остальное потребует сбросить.
— Это предположение.
— Да. Поэтому проверим.
Она взяла три пустых сигнальных флажка: белый, синий и чёрный. На белом написала «свидетельство», на синем — «толкование», на чёрном — «решение». Разложила их у края стола.
— Возьмите любую строку без имени и содержания. Что здесь известно наверняка?
Рей выбрал сосуд семьдесят два.
— Существует память о пожаре в Западном доме.
Ива положила реестровую закладку на белый флажок.
— Что истолковано?
— Она противоречит основному свидетельству о причине пожара.
Закладка перешла на синий.
— Что решено?
— При угрозе судну сосуд подлежит сбросу.
Чёрный флажок коснулся страницы.
Красная цепь дёрнулась. Одно звено раскрылось, но прохода не образовалось.
— Ещё раз, — сказала Ива. — Только без слова «лишняя».
— Я его не произносил.
— Оно стоит в предписании и определяет все три ответа.
Рей снял печать с груди и положил рядом с реестром. Воск потянулся к чёрному флажку тонкой красной нитью.
— Печать связывает решение с двумя предыдущими слоями, — сказала Тара. — Как серая бирка.
— Печать подтверждает ответственность должностного лица, — возразил Рей.
— Тогда почему она лезет в свидетельство?
Нить коснулась белого флажка. На нём проступил закрытый глаз.
Судно осело ещё на палец.
Рей резко поднял печать. Нить оборвалась, оставив красную точку.
— Никто не открывает заслон, — сказал он.
— И что дальше? — спросила Тара.
— Проверка.
Он раскрыл реестр на первой из сорока двух строк и ногтем соскоблил слово «лишняя» с заголовка колонки. Под ним обнаружилась прежняя надпись: «оспариваемая».
Ива заметила, как изменилось его лицо. Не удивление — узнавание.
— Вы видели эту колонку раньше, — сказала она.
— Видел старую форму.
— И подписали новую.
— Да.
Он не спрятался за Советом. Одно короткое слово не исправляло вреда, но впервые помещало его руку внутрь решения.
— Почему?
— Потому что три года назад судно с оспариваемыми свидетельствами вошло в общий сон. Противоречия разорвали русло. Погибли одиннадцать человек.
Тара замерла у мерной пластинки.
— «Северная чаша»?
Рей кивнул.
— Я был старшим цензором рейса. Мы не смогли выбрать, какие версии удерживать. После этого Совет ввёл правило единственного подтверждённого свидетельства для аварийной проводки.
— Вы не смогли выбрать, — повторила Ива. — И решили заранее назвать лишним всё, что не выбрали.
— Я решил не повторять одиннадцать смертей.
— А сколько людей лишились своих свидетельств?
— Я не считал.
Честность ответа ударила сильнее оправдания.
С цепи сорвалась красная капля и упала в воду. Серебряное русло вокруг неё потемнело. На ложном берегу одна из копий Ивы исчезла.
— Девять минут кончились, — сказала Тара. — У нас, возможно, одна.
Ива быстро перелистнула реестр. Сорок два сосуда находились не в одном отсеке, а по всему трюму. Физически собрать их до столкновения было невозможно.
— Не двигаем груз, — сказала она. — Меняем способ счёта. Писарь, откройте новый лист. Три колонки. В первую перепишите только существование свидетельства. Во вторую — все отмеченные противоречия, без вывода. Третью оставьте пустой.
— Решения уже приняты, — сказал помощник.
— Но сейчас не подтверждены капитаном.
Все посмотрели на Рея.
Он держал красную печать так, словно впервые почувствовал её вес.
— Исполнять, — сказал он. — Аварийные решения по сорока двум сосудам приостановлены до проверки.
— Совет не давал вам такого права, — прошептал писарь.
— Совет дал мне ответственность за судно.
— Печатью?
Рей закрыл футляр и передал его Иве.
Она не взяла.
— Я не хранитель вашей власти.
Он положил футляр на стол между тремя флажками.
— Тогда пусть лежит там, где все её видят.
Писарь начал переписывать первую строку. Тара диктовала номера. Ива следила за цепью.
После пятой записи красный знак на ближайшем звене побледнел. После двенадцатой цепь опустилась и коснулась воды. После двадцатой одно из звеньев раскрылось.
Судно всё ещё не могло пройти.
— Быстрее! — крикнули с носа.
Ложный берег был в двух длинах корпуса. Копии Ивы стояли у самого края. Теперь каждая держала стеклянный сосуд.
Рей встал рядом с писарем и начал читать номера сам. Он не касался печати. На тридцать первой строке голос у него сорвался: сосуд семьдесят два, память о пожаре, оказался в списке на сброс.
— Продолжайте, — сказала Ива.
— Я продолжаю.
Он дочитал до сорок второй.
Писарь провёл последнюю черту и оставил колонку решений пустой.
Красная цепь распалась.
Не упала и не исчезла — каждое звено превратилось в отдельное красное кольцо. Между ними открылось сорок два узких прохода, ни один не был достаточно широк для «Тихой меры».
— Руль не пройдёт, — сказала Тара.
— Пройдёт не судно, — ответила Ива. — Пройдут версии.
Она поставила ладонь на судовую карту и соединила три расходящиеся черты с первым кольцом. Потом со вторым. Линии начали множиться, прокладывая сорок два фарватера одновременно.
Боль вошла в запястье, будто карту резали изнутри. Личный маршрут дрогнул. Кухня матери побледнела, лестница Нэи потеряла одну ступень.
Ива отняла руку.
— Нет, — сказала она. — Моя карта не понесёт весь архив.
— Что требуется? — спросил Рей.
— Сорок два независимых якоря. По одному от каждого человека, который согласится считать сосуд существующим, не решая, что в нём правда.
— Команда не знает содержимого.
— Поэтому может подтвердить только наличие груза. Этого достаточно.
Тара первой подошла к карте и прижала большой палец к первой линии.
— Сосуд существует. Чинить его буду как сосуд, не как человека внутри.
Кольцо расширилось.
Писарь выбрал вторую линию.
— Сосуд существует. Я внёс его номер, но не читал память.
Матросы подходили по одному. Кто-то говорил уверенно, кто-то запинался. Ива не позволяла повторять чужую формулу: каждый должен был назвать предел собственного знания.
На тридцать девятой линии людей не осталось.
— Нужно ещё трое, — сказала Тара.
Рей положил палец на карту.
— Сосуд существует. Я признал его лишним без достаточной проверки.
Сороковое кольцо расширилось.
— Это не предел знания, — сказала Ива. — Это признание решения.
— Другого честного якоря у меня нет.
Она приняла ответ. Не простила — приняла как точную запись.
Ива коснулась сорок первой линии.
— Сосуд существует. Я веду его по реке, но не владею его дорогой.
Оставалось последнее кольцо.
С ложного берега шагнула фигура с печатью. Она поставила сосуд на воду и назвала имя:
— Нэя Ларн.
Медное кольцо в кармане Ивы обожгло ладонь.
На этот раз коралловый свет вспыхнул не снаружи, а в трюме.
— Последний якорь уже на борту, — сказала Ива. — Маяк Нэи попал в один из сосудов.
Ложный берег качнулся. Все копии разом подняли сосуды, готовясь разбить их о камень.
— Какой номер? — спросил Рей.
Ива повернула кольцо дважды. В ответ под палубой прозвучали два коротких удара и один длинный.
Тара уже бежала к люку.
— Двести одиннадцатый!
Рей раскрыл реестр. Последней строки не существовало. Официально на «Тихой мере» было только сто восемьдесят семь сосудов.
— Незаявленный груз, — сказал он.
— Без веса? — спросила Ива.
Судно осело ещё на палец.
— Нет, — ответил Рей. — Похоже, самый тяжёлый.
Глава 4. Берег спящего ребёнка
До холодной секции Ива добралась последней.
Тара спустилась туда первой, Рей — следом за ней. Но лестница под ногами Ивы всё время удлинялась. Между ступенями возникали новые пролёты, на стенах — рисунки углём: дом с четырьмя окнами, женщина в широком платье, мужчина с квадратными плечами и девочка между ними. На каждом рисунке девочка держала взрослых за руки.
У последней ступени семья уже стояла под цветущим деревом. У всех троих были одинаковые улыбки.
Ива не коснулась рисунка.
— Это не наше судно, — сказала она вслух.
Лишний пролёт сложился гармошкой. Подошва ударила в настоящее железо, и Ива едва удержалась за поручень.
— Ещё раз так сделаете — предупреждайте, — донёсся снизу голос Тары.
— Я сама не знала, что сработает.
— Тогда предупреждайте особенно громко.
Холодная секция была рассчитана на сто сосудов. В стеллажах стояло девяносто четыре, ещё шесть ячеек оставались пустыми и были перечёркнуты мелом после прошлогоднего ремонта. Сосуда двести одиннадцать среди них быть не могло.
Однако коралловый свет маяка Нэи бил именно отсюда.
Он проходил сквозь заднюю переборку, превращая заклёпки в тёмные точки. На металле проступала дверь — маленькая, белая, с латунной ручкой на высоте детского плеча.
Рей держал закрытый реестр под мышкой. Красную печать он оставил наверху.
— В плане судна за этой переборкой балластный карман, — сказал он. — Вход только снаружи, ниже ватерлинии.
— Значит, это не вход в карман, — ответила Ива.
— А что?
— Предложение считать, что он здесь.
Тара провела рукоятью отвёртки по краю белой двери. Металл отозвался обычным звоном; там, где проходила нарисованная щель, звук не менялся.
— Корпус цел, — сказала она. — А температура падает. Если берег продолжит перестраивать отсек, сосуды замёрзнут.
Один из них тихо звякнул.
Ива повернула медное кольцо. Два коротких сигнала, один длинный. Коралловый свет мигнул тем же рисунком.
— Нэя отвечает, — сказала она.
— Или река научилась отвечать за неё, — сказал Рей.
— Поэтому я не спрашиваю того, чего не знает только моя сестра.
Она повернула кольцо один раз, подождала и трижды нажала ногтем на зарубку. Старый условный вопрос сестёр означал: «Ты у двери?»
Ответ пришёл не кольцом.
Из-за белой двери девочка сказала:
— Тётя Нэя велела ждать лоцмана.
Ива почувствовала, как Рей рядом перестал дышать.
— Я лоцман, — ответила она. — Как мне к тебе обращаться?
— Мама зовёт меня Лея.
— А ты сама хочешь, чтобы я звала тебя Леей?
За дверью стало тихо.