Перья в неположенном месте

И я умолк, принявшись копить энергию, чтобы суметь помочь, когда они не будут справляться. Это единственное, что я мог сделать… и мне было тошно от осознания. Снаружи приближались демоны. Прохор тихо всхлипнул. И тут лопнуло окно, осколки упали на пол, я почувствовал, как Антон пытается справиться с рвотным позывом от аромата серы, гнилого мяса и крови. Закричала Федота.

В доме началась суматоха. Антон весь сжался вокруг Прохора, трясся как осиновый лист. Слышался лязг оружия, чавканье, какие-то противные визги, крики и хрипы — демоны залезали в дом. Кто-то ворвался со второго этажа, судя по звукам. Фёдор зашипел в ответ и, судя по звукам, выпустил крылья. Я знаю, что полукровки не очень хорошо летают по сравнению с ангелами, но дерутся крыльями лучше, чем иным оружием.

Не знаю, сколько прошло времени. Прохор начал тихо плакать, Антон же нашептывал ребёнку что-то успокаивающее, качался из стороны в сторону. И тут снаружи раздался какой-то протяжный вопль, я узнал голос Ефима и стук упавшего тела на пол. Антон рванул вперёд, но мальчик вцепился в него и не мог отпустить. Антон вновь прижал ребёнка к себе, бледный, трясся и, кажется, не мог сдерживать слёзы. Господи, что там творится? Я дал сосуду немного энергии, чтобы выползти из кармана и погладить Антона по руке. Он не успокоился, но пусть хотя бы знает, что я рядом.

И тут дверь в кладовку вылетела. Антон с Прохором заорали в унисон. До меня донёсся визг Федоты, которая была с матерью в окружении. Антон закрыл собой ребёнка, орал, скалился и плакал. Словом, он выглядел очень жалко, если бы я не знал контекста. Но момент истины настал, когда Антон не заметил, что у него из спины вырвались крылья… Небольшие, слабые пуховые, торчали в разные стороны. Демоны довольно заурчали.

Я понял, что если ещё помедлю, то потеряю их всех. И выбрался из кармана и шлёпнулся на пол. И, собрав все силы, сделал выброс энергии. Помню, что Антон вскрикнул и отвернулся, чтобы не ослепнуть, загородив Прохора собой. Я слышал шорох рассыпающейся демонической плоти, разъярённые крики этих адских тварей. Я держался сколько мог… сознание ускользало от меня. Я… я сделал всё, что мог. Я слаб. Надеюсь, Антон продержится без меня.

Конец записи.

---

Антон наконец повернулся и увидел, что дом пуст, да и поле. Но взгляд упал на фигурку Рагуэля. Тело ангелочка покрылось сеткой тонких трещин. Он был похож на старую фарфоровую чашку, которую склеили, но не до конца.

Он резко рухнул на пол, бережно взял фигурку в руки, пытался растормошить, гладил пальцем по голове, бормотал под нос. Прохор рыдал от страха. Антон оторвался, чтобы разглядывать ангелочка, и одной рукой прижал ребёнка к себе, гладил по перьям на спинке мальчика. Его всё ещё трясло. Ещё никогда за свои тридцать два года он не был так близко к смерти. Он думал, что быстрее скончается от разрыва сердца.

Антон не сразу понял, что за спиной что-то изменилось. Только когда он перестал задыхаться от страха и увидел, как Прохор смотрит на него с удивлением. Он обернулся — за его спиной торчали молодые коричневые крылья. Пуховые, беспомощные, но — его.

— Посиди тут, Прошка, — сдавленно сказал Антон, поднялся с места и, прижимая Рагуэля к груди, выглянул из кладовки.

Дом был разнесён в пух и прах. Мебель разбита, стены расцарапаны, пол заляпан какой-то чёрной серной жидкостью, от которой шёл гнилостный запах. Пахло кровью и смрадом. Антон поморщился, но замер, увидев лежащего на полу Ефима. Врач внутри победил страх — Антон кинулся к юноше, перевернул его и принялся ощупывать, осматривать.

Грудь наискосок была процарапана огромными когтями, откуда сочилась кровь. Половину щеки съели, голень тоже была покусана. Антон поморщился, притащил крынку воды и принялся промывать раны. Крикнул Прохора и попросил принести бинты и ту баночку с чёрной жидкостью, карболку.

Антон прижался ухом к груди Ефима, выслушивая слабое, едва заметное сердцебиение и тихое бульканье лёгких. Видимо, тоже пробили. Когда Прохор принёс бинты с карболкой, мальчик уже почти успокоился — к удивлению Антона, который начал всё обрабатывать, промывать, бинтовать. Руки не дрожали — годы практики давали о себе знать.

В дом ворвалась Февронья с перекошенным лицом. У неё был вырван клок волос, перья с переломами волочились по полу. Антон уже закончил работу и подложил под голову Ефима подушку. Февронья увидела сына и издала какой-то нечеловеческий вопль, кинулась к нему:

— Фимочка! — она почти оттолкнула Антона, прижалась к сыну, утробно урча. — Сыночек мой, — бормотала она, лихорадочно гладя Ефима. Из её глаз текли слёзы, смешиваясь с грязью на расцарапанном лице.

Фёдор вошёл молча, помогая идти Федоте, которая была цела, правда рыжину её волос разрезали седые пряди. Антон не уходил, пошевелил крыльями. Он почти забыл о них. Они были пуховые, молоденькие, с коричневым пушистым оперением. Фёдор встал в углу, опершись на стену. Он тяжело дышал, держался за плечо, где кожа висела лохмотьями. Но он был жив.

Федота рухнула рядом с Ефимом и прижалась к его боку, накрыв крылом.

— Живой, — смогла лишь выдохнуть она и прикрыла глаза.

Прохор забрался к брату на колени, лёг и обвил его маленькими ручками. Антон не знал, имеет ли он право, но расправил крылья, неуклюже и неумело, положил Рагуэля на грудь к Ефиму, а сам наклонился к юноше и сказал, сжав его ладонь:

— Ты сильный, Ефим, ты нас защитил. Слышишь? Мы живы. Ты спас.

Антон не ждал ответа, но ему показалось, что рука Ефима едва заметно сжалась в ответ. Рагуэль не двигался на груди юноши.

— И тебе, Рагуэль, — обратился он к ангелочку шёпотом, себе под нос. — Спасибо, что не ушёл…

И замолчал, слушая сдавленные рыдания Февроньи, прихрамывающие шаги Фёдора, сопение уснувшего от переутомления Прохора и едва заметное дыхание Ефима.

Лучи рассветного солнца мягко пробились в окно. Февронья уже уложила Ефима на кровать и мазала его своими настойками. Антон, конечно, недолюбливал все эти народные методы, но препятствовать не стал — он ведь всё ещё тут, если что подстрахует. Прохор уже утихомирился и мирно спал на печи под боком Фёдора, которого Антон вчера зашил и перевязал. Федота спала на лавке, нервно подрагивая во сне.

А он всё ещё держал в руках треснувшую фигурку Рагуэля и ощущал пустоту. Он не знал, вернётся ли Рагуэль, поговорит ли он снова с ним. Он гладил фигурку по голове и бормотал, что Рагуэль обещал не уходить, не оставлять его.

Прижав фигурку к груди, Антон поднялся и едва не рухнул из-за тяжести в спине. Крылья он еле как умудрился сложить, но всё ещё привыкал к ним. Пол с кровавыми разводами скрипел под ногами. Ветер подул из разбитых окон, заорал петух в курятнике.

Стараясь ступать тихо, Антон вышел на улицу и вдохнул свежего воздуха. Крылья непроизвольно расправились в свою небольшую ширину, ловя потоки ветра, шелестели молоденькие перья.

— Ну вот, теперь я точно нелюдь, — улыбнулся он себе и пошёл к забору.

Он не знал, зачем идёт туда, но в доме больше сидеть не мог — страх прошлой ночи всё ещё был силён. Антон сел на землю, аккуратно откинувшись на спину, чтобы не помять крылья. Фигурка в руке молчала.

— Ты знаешь, я думал, что буду рад, что ты молчишь и больше не называешь меня придурком, — хмыкнул Антон и зачем-то вытер глаза, где оказалось влажно. Погладил ангелочка по голове. — Как же я теперь буду? Ты вернёшься? Ты ведь обещал, что не бросишь меня. Ты ведь знаешь, что мне до сих пор страшно…

Он поджал губы, прижав фигурку к груди. Щёки горели от обиды и комка в горле. От него всё ещё пахло кровью Ефима и ночным страхом. Антон сглотнул и вновь посмотрел на ангелочка. Треснувшее деревянное личико ничего не выражало.

— Ты прости меня, дурака, что огрызался… ты ведь хотел как лучше, я понимаю… Спасибо, что спас, — тихо прошептал он. — Я… я постараюсь быть лучше, — улыбнулся Антон. — Слышишь меня, Рагуэль? Я буду лучше. Обещаю. Ты не молчи только… пожалуйста. Скажи, что ты живой. Скажи, что ты рядом. Я тебе кошечек своих разрешу гладить…

И тут его прорвало. Антон ненавидел плакать, но сейчас уже не мог сдержаться. Он не помнил, когда плакал так в последний раз. Может, когда отвергли в стае? Может, когда впервые увидел запой отца? Может, когда увидел слёзы матери? Может, когда лет в десять понял, что он не такой, бракованный? Может, когда понял, что на него зря тратят силы?

Но сейчас слёзы текли по щекам, он почти выл, лёг на землю, свернувшись калачиком вокруг фигурки и укрывшись крыльями. Тридцатидвухлетний мужик, полукровка, валялся в траве у забора и рыдал от всего: от страха после сегодняшней ночи, от накопившихся эмоций, от молчания какой-то фигурки, которая была его другом, кто подбадривал его, поддерживал, слушал его нытьё, осуждал, но не уходил.

— Не уходи… пожалуйста, — тихо сказал Антон, гладя фигурку по голове. Он так кошечек своих не гладил, как сейчас пытался. Фигурка потеплела и вдруг засветилась. Антон резко сел, утирая слёзы и глядя на ангелочка с надеждой. Он почувствовал, как фигурка в руке растворяется и сильнее озаряется светом, тёплым.

Антон прикрыл глаза от яркости, но когда привык и убрал ладонь от лица, смог разглядеть сгусток света и неясные очертания высокой фигуры с крыльями. И вдруг ему стало спокойно. То, что он вытер слёзы, не помогло — они снова начали стекать по щекам, он шмыгнул носом.

— Рагуэль?

Фигура подошла чуть ближе и присела напротив Антона. Он не видел лица, но почувствовал, как большие ладони с длинными пальцами бережно взяли его лицо. Фигура смотрела на него, глаза в глаза.

— Антон Яковлевич, — прозвучал вдруг знакомый голос, но глубже, взрослее, не как у фигурки, но интонация была та же. Антон улыбнулся, пытаясь разглядеть лицо. — Вы хоть и идиот, но вы мой идиот, — ангел наклонился ближе и поцеловал его в лоб, благословляя. — Живите дальше, я присмотрю за вами, хорошо? — он потрепал Антона по щеке и снова чмокнул его в лоб.

— Рагуэль, не уходи… пожалуйста.

— Вы справитесь, — ласково ответил голос. — Только живите. И кошечек гладь.

— Я хочу, чтобы ты мной гордился. Хотя бы ты, — прошептал Антон, прижавшись щекой к ладони Рагуэля.

Ангел погладил его по голове и сказал, что ему пора. Дальше Антон должен сам. Впереди жизнь. Полукровки живут намного дольше людей, если не убить раньше, так что… они ещё встретятся.

— Ты придёшь? — спросил Антон, когда Рагуэль поднялся на ноги.

— Только когда вы будете нуждаться, но я наблюдаю. Всегда. Ты не один.

И фигура исчезла. Антон лишь почувствовал, как ему в руки упала деревянная стружка, которая раньше была ангелочком. Он глядел на стружку с позолотой и не чувствовал привычного опустошения. Внутри внезапно стало спокойно, словно внутренний шторм улёгся и стал штилем. Антон сглотнул и выдохнул, прижав стружку к себе.

Посидев так несколько минут, он поднялся с земли и пустил стружку по ветру, глядя, как маленькие частички уносятся потоком воздуха. Он не видел стоящую на крыльце Февронью с синяками под глазами, да и не знал, что утром все в доме вдруг вздохнули с облегчением.

Первое, что Антон почувствовал, очнувшись, это был запах перегара. Он поморщился, отодвигая запах от лежащей рядом пустой бутылки с коньяком. В комнате было тихо, пахло пылью, алкоголем и выкуренными сигаретами, а теперь ещё и полукровочным запахом Антона: озоном, ладаном и ежевикой.

Он повёл плечами, чувствуя, как маленькие крылышки за спиной встревоженно хлопнули. Антон принюхался — пахло так, словно тут ночевал пьяный полк гусар, который умудрился устроить погром и наораться до немоты. Потухший камин, благо, что ещё фарфоровые кошечки на привычных полках не тронуты.

Но Антон помнил всё. И месяц в доме семейства полукровок. И поле, и лампадки у образов, и руны, и Прохора с Федотой, и Фёдора с Февроньей, и смех Ефима, и кровь демонов, и деревянную стружку фигурки на руках. Он помнил и слова Рагуэля, которые въелись в подкорку.

— Что тут… стряслось? — проворчал Антон, морщась от головной боли, которая ударила обухом. Перед глазами поплыло. Он простонал, зажмурив глаза, чтобы не видеть пляшущих белых пятен. Во рту было сухо и явно не очень приятно пахло. Антон еле поднялся и дотащился до умывальника, куда сплюнул. Набрал в руки ледяной воды и плеснул на лицо. Наконец, собравшись с силами, он поднял взгляд на отражение. Он видел себя… без пенсне. Оно валялось под столом, треснувшее.

Антон вглядывался в собственное отражение и понял, что не боится, а даже улыбается своими чуть удлинёнными клыками на обеих челюстях. Да и выглядел сам он уже не болезненным, а вполне себе крепким, загорелым, на руках коготки, которые он принялся аккуратно подпиливать. Крылья довольно двигались за спиной.

На кухне гремела посуда, слышались какие-то голоса. Антон втянул носом запах и чуть не расплакался: Авдотья готовила его любимую кашу, да и пар от самовара. Но среди привычных запахов он обнаружил и ещё один неизвестный — озон, ладан и старое дерево. Антон нахмурился, вновь принюхался (благо полукровочное обоняние позволяло) — нет, запах был ровным, спокойным, и, судя по ритму шагов, на кухне внизу было как минимум двое.

Он узнал шаги Авдотьи — шаркающие, валкие — и ещё какие-то, лёгкие, плавные. Такие шаги были у всех в семье Ефима, даже у Прохора, который умудрялся носиться со скоростью звука и влезать на дерево, как шаловливый котёнок. Антон улыбнулся воспоминаниям о сне, вытащил сюртук. И у него заняло минут пять, чтобы аккуратно сложить крылья за спиной и не помять чувствительное оперение жёсткой тканью сюртука.

— Ладно, — глянул он на себя в водичку из умывальника в тазике, пригладил волосы рукой. — Я теперь симпатичная загорелая нелюдь. Загрызу Авдотью, если за сало ругать будет, — хмыкнул он себе и вышел из комнаты.

Запах с кухни усилился по мере приближения, старая, выкрашенная лаком лестница скрипела под ногами. Из открытых ставней первого этажа доносился запах августовской травы, аромат стоящего под окнами курятника. Авдотья что-то уронила на кухне и выдала огромную тираду, от которой у Антона всегда уши сворачивались в трубочку. В ответ на её тираду раздался громкий смех. Мужской.

Антон резко распахнул дверь на кухню, обводя глазами помещение. Он не был готов, чтобы к нему приходили с утра. Только вот… это явно был пациент.

— А, неуч, эт к тебе с утреца, — кивнула Авдотья на незнакомца.

Антон уже открыл рот, но замолк, разглядывая мужчину. Выглядел он как столичный щеголь: в светленьком сюртуке, с нагрудным платком, золотистой цепочкой часов. Лицо было странно знакомым, миловидное, чуть вытянутое, голубые глаза смотрели на Антона с озорством. Незнакомец был загорелым, светлые волосы — выгоревшими, да и сама его довольно крепкая комплекция и высокий рост выдавали в нём работягу, пусть и с деньгами на тряпки. И от него пахло тем самым незнакомым запахом из озона, ладана и старого дерева. У ног незнакомца стоял дорожный обшарпанный саквояж, к подлокотнику стула приставлена трость с золотистым набалдашником.

Антон замер чуть ли не с открытым ртом. «Это ещё кто таков?.. Зачем припёрся? Здоров, как бык? Или… ну как эти столичные всякие, кому скучно, чисто за единением с природой. Не дай бог, Авдотья его ко мне заселит. Только бы это… не жило со мной. Оно меня сожрёт!» — начал он по привычке накручивать себя, но выдохнул и заставил себя улыбнуться.

— Здравствуйте, вы ко мне? — вежливо поинтересовался он, стараясь не показывать подозрение.

Незнакомец расплылся в дружелюбной улыбке, встал во весь рост. Авдотья уже вышла во двор гонять кур, которые норовили зайти на крыльцо и нагадить.

— Ну, Антон Яковлевич, вы что ж? Не признали? — спросил незнакомец до боли знакомыми голосом и интонацией. Антон узнал их и застыл с раскрытым ртом, не в силах вымолвить. — Антон Яковлевич, я же обещал, что буду следить, — подмигнул незнакомец. — Как же я вас, своего идиота, одного оставлю? Вот и решил прийти, — довольно улыбнулся мужчина, уперев руки в бока.

— Р-Рагуэль? — тихо спросил Антон.

И замолк. Он не верил своим глазам. Но запах… он понял, почему запах не вызывал у него тревоги. Старое дерево… это было как раз в духе ангелочка. А вот мужчину он видел впервые, однако словно знал его всю жизнь.

— Здравствуйте, мой идиот, — развёл ангел руками. — Соскучились?

Антон вновь открыл рот, но слова застряли. По щеке медленно скатилась слеза, которую он машинально утёр. Лицо перекосило от кривоватой, искренней улыбки.

— Очень.

— Это поправимо, Антон Яковлевич, — Рагуэль усмехнулся и первым сократил расстояние, крепко обняв, стараясь не давить на крылья Антона под сюртуком. Прижал к груди, как старого друга. Антон на секунду замер — он не привык к объятиям, но запах, уже словно ставший родным, успокаивал.

Он медленно поднял руки и положил их на спину ангела, сжимая светлую ткань пальцами. Его немного трясло то ли от похмелья, то ли от переизбытка чувств, а из груди вырвалось урчание, которому он научился у семьи Фёдора.

Антон вслушивался в мерное, глубокое сердцебиение Рагуэля, втягивал носом запах, слушал чужое ровное дыхание. С улицы донёсся запах свежего навоза и куриного помёта — Авдотья уже вовсю орала и гоняла кур по двору.

— Почему ты здесь? — наконец пробормотал Антон в грудь ангела.

Рагуэль немного отстранился, глядя ему в глаза.

— Так я же обещал. Вот выполняю. Буду следить. Теперь уже всегда, — подмигнул ему ангел и вновь обнял, заурчав в ответ.

Антон не стал спорить и просто принял. Он больше не один.

— Как… как теперь тебя будут звать? — невпопад спросил Антон, слабо улыбнувшись. — Не могу же тебя звать Рагуэль. Они и так чокнутым меня считают. А тут ещё и перья, и это, и то, и другое…

— Успокойтесь. Что ж вы такой нервный с утра?

— Я проснулся с похмельем после того, как во сне жил почти месяц, да ещё и крылья отрастил. Главное, чтобы Авдотья не увидела, иначе на суп пустит.

Рагуэль фыркнул, а потом засмеялся. Антон чувствовал эту вибрацию, прижимаясь к ангелу. Ему всё ещё было немного неловко от такой близости, но это хотя бы живой человек, пусть и ангел…

— Не знаю пока, — честно признался Рагуэль. — Я пока не думал над именем.

— Но ты придумал себе костюм, как у денди, который зажрался в столице и приехал в деревню сводить с ума местных доярок. А на имя ума не хватило? Ты же ангел!

Ангел вновь засмеялся, отстранился и похлопал Антона по плечу, указывая на стол, где дымилась ароматная кашка и стоял заваренный чай с любимыми тремя ложками сахара.

— Буду Романом, — с крайне серьёзным и задумчивым видом выдал ангел, почесывая подбородок, где даже щетины не было.

Антон машинально провёл по своему лицу, где топорщилась небритость, хотя ранее он всегда крайне трепетно следил за внешним видом. Сегодня был день-исключение из правил.

— Романом… Антоновичем. Как вам? А фамилия… я даже не знаю ваших фамилий, — Рагуэль действительно задумался, перебирая в своей тысячелетней памяти человеческие имена и фамилии. Антон же едва не поперхнулся, услышав выбранное отчество, а сейчас хотел заржать — такое смешное лицо было у Рагуэля в момент задумчивости. — Я придумал! — важно поднял ангел палец. — Пусть будет Столяров. Фигурку ведь Ефим вырезал. Как столяр. А я в деревянном сосуде принадлежал столяру. Буду ныне Роман Антонович Столяров.

И вот Антон не сдержался и начал ржать, подавившись чаем. Это было настолько абсурдно, что он не знал, куда себя деть. Рагуэль же, видимо, воспринял этот смех в свой адрес и, слегка покраснев, отвернулся, явно обидевшись. Скрестил руки на груди.

Антон встал с места и положил ему руку на плечо, заставил посмотреть на себя.

— Ты чего? Просто это смешно, — криво улыбнулся он. — Не хотел обидеть. Правда. Извини. Не буду смеяться… ну только по праздникам.

Рагуэль смерил его взглядом, фыркнул, но сменил обиду на милость. И улыбнулся в ответ:

— Идиот, идите ешьте. У вас всё стынет уже.

У Антона отлегло в груди. Теперь он точно никогда не будет один. И тень Антона была на месте, полноценная, с большими здоровыми крыльями, которые обещали вырасти.

Следующие дни Антон привыкал к Рагуэлю. Ангел был крайне любопытным и с каким-то божественным интересом изучал быт подопечного. Он даже умудрялся пробираться к Антону и смотреть, как тот пытается влезть в старый сюртук, который уже не налезал, Антон ведь батрачил почти месяц в хозяйстве при доме Федора, загорел, набрал вес и мясо, став похожим на нормального мужика.

Естественно Антон тосковал по своему песне, Рагуэль притащил ему какое-то декоративное и подарил с новой фарфоровой кошкой. От вида фигурки, Антон сразу сменил гнев на милость и принял подарок, принялся тщательно искать место для котика в коллекции.

— Вы и правда так одиноки? — как-то вечером спросил ангел, сидя на кровати Антона, где тот развалился без рубахи, выпустив крылышки, которые начали крепнуть и потихоньку расти. Ангел медленно, почти медитативно проводил пальцами по его перьям и крыльям, разминал, убирал колтуны. Антон тихо урчал в ответ — он вымотался после объезда деревень, да и старика с лихорадкой принял вечером.

— У меня есть ты, — пробормотал в ответ Антон, не поднимая лица от подушки. Рагуэль хмыкнул в ответ, взял с тумбочки специальную щетку, которую притащил с собой в саквояже, и принялся чесать перья дальше. — Если бы ты хотел, ты бы ушел… правда ведь? А так ты тут… терпишь меня.

— Вы мой подопечный, я за вас отвечаю.

— Да… — угукнул Антон и заснул. Рагуэль закончил вычесывать ему крылья, осторожно сложил их на загорелой и окрепшей спине подопечного, погладил и пошел к себе. Теперь у него была вечность впереди, чтобы следить за своим идиотом, который наконец-то становился тем, кем должен был быть. Полукровкой.

Через две недели закончились мелкие вещи и Антон, скрепя сердце и пытаясь еле как застегнуть тесный сюртук, потащился на рынок. Рагуэль же увязался за ним.

— Ты за мной хвостиком теперь ходишь? — буркнул Антон, быстро шагая по дорожке, чувствуя, как тесные штаны давять ноги, и стараясь не дышать слишком глубоко, дабы пуговицы еще держались на рубахе. Рагуэль шел рядом, игриво покачивая тростью и выглядел, как денди на прогулке.

— Да, буду. И вы еще спасибо скажете, — отозвался ангел, глядя на Антона. — Вы же все там скупите, как обычно. Вам не нужны ни гвозди, ни верёвки, ни тем более тот захудалый чай в красивой упаковке. Если надо, я достану лучше.

— Ты меня балуешь и унижаешь одновременно.

— Для этого и есть хранители, — пожал плечами Рагуэль, оглядываясь по сторонам. Он сменил тему. — Вы ведь зайдете к портному? Больно смотреть, как вы в этих тряпках двигаетесь.

— Молчи вообще. Ты ангел, да еще и одеваешься так, что у меня жалование плачет.

— Вы просто тратите все на котиков.

— Не смей! — прошипел Антон. — Котики — это святое.

— Так и я тоже, — галантно улыбнулся Рагуэль, потрепав подопечного по голове. Антон зашипел громче, обнажив клыки, но руку ангела не убрал. Рагуэль хихикнул и пошёл быстрее.

В мелочной лавке их встретил Никифор Савич. Увидев Антона, лавочник удивился.

— Батюшки, — хлопнул он в ладоши. — Да вас не узнать, Антон Яковлевич! Неужто вы наконец-то есть начали? Смотри-ка, рубаха вся дырками пошла.

— Никифор Савич, — улыбнулся ему Антон, понимая, что рад этому родному голосу. — Да я по делам заскочил. Вот… — он оглянулся на Рагуэля, который с любопытством все осматривал. — Это мой друг, Столяров. Роман Антонович.

Рагуэль поднял на лавочника глаза, смерил его взглядом и вернулся к изучению товаров.

— Что-то он не очень-то дружелюбный, ваш друг-то. Из столичных небось? — прошептал Никифор Савич на ухо Антону. Тот хмыкнул и бросил на Рагуэля взгляд.

— Как вам сказать, Никифор Савич? Он…он специфический.

— Это я уже понял, пахнет от него…странно, — принюхался лавочник. — Да и от вас тоже, — глянул он на Антона. Тот махнул рукой и просто купил себе сахара с чаем.

Когда они вышли из лавки, Рагуэль глянул на купленную заварку. И спросил, Антон правда это пьёт.

— Да, пью. Мне нравится. А что?

— Выбор сомнительный, — фыркнул ангел.

— А ты, я смотрю, чайный сомелье.

— Не сомелье, а ангел, Антон Яковлевич. Мне тысячи лет. Вы думаете, я не разбираюсь в чае?

— Рагуэль, это просто чай, я же не заставляю тебя его пить. Ты наверняка только божественной амброзией питаешься, — сказал Антон, держа путь к портному.

— Ошибаетесь, Авдотья мне пироги свои замечательные скармливает. А на вас она жадничает?

— Это ты меня пытаешься заставить ревновать к пирогам Авдотьи? — Антон остановился и поднял бровь с вопросом. Его тошнило от пирогов хозяйки… но тон Рагуэля, этот самодовольный голос, его бесил. — Серьезно?

— Просто говорю, — лукаво улыбнулся Рагуэль, поигрывая тростью. Набалдашник пускал яркие блики на солнце. — Меня кормят пирогами…а вас нет.

— Тварь ты… пусть и божественная, — пробурчал ему вслед Антон. За пироги было обидно.