Культ свободы: этика и общество будущего

2 Первобытный альтруизм

– Коллектив-организм

Итак, современный индивид – даже если он и вправду существует вокруг нас – не сразу стал таким индивидуальным. Давным давно было такое золотое время, когда человеческого индивида еще не было (а животного – уже не было), а был только дружный коллектив. Как раз где-то в самом начале появления человека, который и сам-то появился на свет как "гомо-коллективиус" – со множеством рук, ног, голов и сердец. Коллектив жил, думал, работал, размножался. Его члены не воспринимали себя отдельными особями, многие ученые полагают, что у них даже не было понятия "я". Проверить это конечно затруднительно, но выглядит это правдоподобно по нескольким причинам. Во-1-х, все те, кто начинал думать "я" вместо "мы", без задержки вымирали. Во-2-х, только в коллективе мог зародиться разум, а только разум способен увидеть себя в другом и воскликнуть: "Да это ж я!" Т.е. до всякого "я" уже должно быть "мы". В-3-х, все наши человеческие признаки – разум, речь, религия, интернет и даже сама большая наука, имеют не просто коллективную, а прям таки общественную природу. Они, если вдуматься, существуют вне индивида, предшествуют ему. Никакой нормальный индивид даже не в состоянии понять, что там у них происходит в этой науке. В-4-х, самоосознание и самоидентификация всегда требует кого-то еще и чем он опаснее – тем он полезнее для этой цели. Конфликт интересов, а тем паче смертельная вражда, очень хорошо помогает осознать разницу между "я" и "он". Но поскольку человек появился на свет в коллективе, кто-то еще, необходимый для целей идентификации, был не такой же неприметный стадный винтик, прозябающий рядом, а вражеский коллектив, страшнее которого ничего нет и быть не может. Даже до сих пор еще те, кого мы высокомерно относим к "чужим", выглядят для нас на одно лицо – вот он, атавизм первобытной коллективной идентичности.

Теперь пора приступить к обещанному черчению. Первобытный коллектив, нарисованный нашим воображением, выглядел как на рис. 1.1: сплошной равномерный круг – все общее, все как один, большая верная семья. Полная тождественность "я" и "мы". А вокруг, поодаль – и чем дальше, тем лучше – прочие круги, вражеские, "они". Или, точнее, "он". Большие и маленькие, все они озабочены одним – как жить дальше. И для этого желательно истребить соседей, пока они не успели истребить нас. В переводе на язык морали, которая пока еще не слишком отличалась от животного инстинкта, свои – это всё хорошее, чужие – всё плохое. По отношению к своим человек – полный альтруист, по отношению к тем, другим – полный, до степени абсолютного антагонизма, эгоист (рис. 1.2). Иными словами, абстракция "всё хорошее", несмотря на животный примитивизм, влекла за собой вполне конкретные ценностные ориентиры. Первой ценностью был свой коллектив, члены которого не просто исключались из питательного рациона, но были частью коллективной души и тела.

Если посмотреть на эту жизнь с точки зрения свободы, то ни о какой свободе и речи не шло. И внутри, и снаружи человека поджидал жесткий детерминизм. В таких условиях никакой иной, самостоятельной человеческой индивидуальности просто неоткуда было взяться. Можно сказать, что график на рисунке 1.2 – точная копия души каждого первобытного коллективиста не имеющего ни имени, ни фамилии.

Эту стройную картину несколько усложняет стадная иерархия. Конечно, типичный первобытный коллектив не был абсолютно однороден. Силовые возможности его членов были разными и когда сила – главное человеческое качество, иерархия, вероятно, естественна. С другой стороны, абсолютный альтруизм подразумевает ее избыточность. Когда каждый стремится самоотвержено отдаться общему делу, внутреннее давление излишне и непродуктивно – оно только озлобляет и вносит раскол. Поэтому я склоняюсь к тому мнению, что альтруизм в какой-то момент – или на какой-то короткий момент – вытеснил природные иерархические задатки в пользу первобытного равенства и сплоченности. Тем более, что и многие находки антропологов упрямо свидетельствуют в защиту существование золотого века. Так или иначе, сама по себе иерархия не повод, чтобы ломать нашу концепцию, разбирать коллектив на индивидов и рассматривать их по отдельности. Как раз напротив. Во всяком организме есть разные части – и чтобы он стал единым целым, каждая должна занимать отведенное место. Для концепции важно, что с моральной точки зрения, т.е. точки зрения межколлективной, все одинаковы – альтруисты до мозга костей.

– Насильственная "мораль"

С тех самых пор, еще до зарождения настоящей морали, все первые, самые основные моральные категории оказываются связаны с коллективом, с отношениями между людьми, а не, скажем, с полным брюхом или ясной погодой. Да друзья, не все что приятно или полезно – истинное добро, даже если мы походя именуем сытость и комфорт добром и благом. Напротив, истинное добро иногда требует крайне неприятных жертв. Оно оказывается чем-то абсолютно чужеродным биологическому организму – оно требует задуматься о вечности. Коллектив, в отличие от индивида, потенциально не умирает и, более того, именно это его свойство напрямую связано с добром, напрямую требует принесения жертвы. Умирая во имя коллектива, человек как бы обретает в нем бессмертие, что и есть добро. Мораль, стало быть, можно в какой-то мере рассматривать как механизм по превращению индивидуальной смерти в коллективную жизнь. Хотя механизм, прямо скажем, несовершенный.

Однако почему первобытная "мораль" в кавычках? Она что – ненастоящая? Разве умереть во благо родных – не морально? Почти. Пока люди не свободны, ни альтруизм, ни эгоизм – вовсе не то, что мы имеем в виду под этими словами сейчас. Это лишь их жалкое принудительное подобие. Коллективная мораль, в общем, всегда принудительна. Умереть может и добро – но другого выхода все одно нет! И не будь подобного принуждения – что бы осталось от этих коллективистов? Но, однако, от этого "мораль" не была все же в каком-то смысле менее моральной – а именно в том, что она прямо противостояла эгоистичным инстинктам.

Коллективный моральный субьект испытывал два вида принуждения – внешнее и внутреннее. Внешнее просто и понятно – злой враг был силой, с которой надо бороться, и коллективное "я" не испытывало по этому поводу никаких сомнений. Внутреннее насилие во имя добра было не столь понятно. С одной стороны внешнее давление вызывало необходимость сплоченности – внутреннее насилие как бы следовало из внешнего. С другой стороны оно шло изнутри, от своих сородичей, которые полностью отождествлялись с собой – ведь взаимное насилие не имеет одного, определенного источника. А значит можно сказать, что насилие внутри коллектива было не только необходимым, но и желанным, насколько вообще может быть желанным насилие к самому себе – это было общее насилие во имя общей цели, во имя самого себя. Поэтому оно и было "желанным" – все, что идет изнутри организма желательно, даже если вызвано неясной внутренней необходимостью. В человеке-коллективе таким образом появился новый силовой центр, помимо потребностей и инстинктов. Этот центр общей воли, центр внутреннего принуждения – хотя внутренним он был только с точки зрения коллективного сознания – был порожден непреклонными сородичами, и впоследствии получил название морали, совести, а у некоторых философов – даже "супер" эго.

Тут можно спросить, как же эта "совесть", а точнее то, что ей предшествовало, оказалась в голове каждого из нас, если она родилась вне? Да так же, как существует всякий феномен общественного сознания, включая язык и науку. Он явно вне каждого из нас и одновременно – внутри, так как иначе ему быть просто негде.

В отличие от вполне рационального внешнего насилия – от врагов и к врагам, насилие к себе ради себя (как и к своим сородичам ради их самих) – иррационально, оно никак не вытекает из простой логики индивидуального выживания. Такое насилие отсутствует у животных, и естественно было бы предположить, что оно чревато серьезными последствиями для психики. Какая часть животной природы подвергается насилию? Инстинкт самосохранения. Страх – вот что мешает стать хорошим и достигнуть желанного единения с другими. Преодоление самого сильного инстинкта, пусть для начала с помощью еще более сильных сородичей, освобождает человека, позволяет ему бросить вызов самому детерминизму. И как следствие, делает возможным существование бессмертия и воплощающего его коллектива. Ибо, в конечном итоге, обьединение во имя борьбы невозможно без морали. Не достаточно ни грубого насилия, ни тонкого осознания причин и следствий. Человек может сколько угодно понимать, что в единстве сила, но чтобы преодолеть страх перед грозным противником, требуется некое иное качество – надо выстоять сначала не физически, а морально. И эту роль выполняло самопринуждение коллектива, которое можно назвать "героической моралью" (или лучше "протоморалью" изза ее насильственной природы), ибо это есть способность к настоящему, с точки зрения животного, подвигу – к преодолению инстинктов. До сих пор идеал мужественного борца с вселенским злом остается одним из самых захватывающих моральных идеалов. В чем его смысл? Он подает пример, воодушевляет и обьединяет. А в случае первобытного человека-коллектива, во время дикого самоотверженного боя, подвиг облегчает подражание и отождествление с лучшими, стимулирует ярость атаки и азарт борьбы.

Иными словами, мораль родилась не как скромность, благонравие, любовь к ближнему или щедрость души, а как необычная, но вполне реальная сила, способная противостоять детерминизму. И как обьединяющая сила, и как способность преодолеть себя, и как общий порыв к самоотречению, она – необходимое условие совместной борьбы и выживания, превращающая группу особей в единое целое. И в силу этой принудительной обусловленности мы берем ее в кавычки.

– Рационализация иррационального

Но не следует думать, что поскольку понимания всей безысходности ситуации оказывается недостаточно, разум тут не при чем. Это именно он, в конечном итоге, скрывается за моралью. Просто не все, что мы мыслим выглядит разумно и здраво. Чаще бывает наоборот. Там, где логика видит бесперспективность сопротивления, разум заставляет идти на подвиг, а там, где логика подсказывает необходимость насилия, разум самоубийственно отказывается творить зло – и для всего этого он выдумывает самые нелепые оправдания.

А началось все именно тогда. Человеку пришла пора впервые задуматься, и абсолютная необьяснимость принуждения к себе нашла выход в соответствующем способе обьяснения – абсолютно неправдоподобном. Что очень понятно, если вспомнить какое нервное то было время – время глубокой перестройки психики эгоистичного животного.

Всепроникающий страх, поглощавший первобытных людей, – за себя, сородичей, многочисленное потомство, оберегаемое всей стаей – проявлялся в различных формах неврозов, а коллектив-организм искал обьяснения – почему, помимо всего прочего страха, он боится сам себя? Иррациональность самопожертвования естественным образом дополнилась мистическим обьяснением этой потребности. Суеверие – первая попытка зарождающегося, пока еще коллективного разума дать ответ, и чем он был нелепей и красочней – тем казался убедительней, ибо примитивная фантазия, броская и безвкусная праматерь красоты, была такой же неестественной и внешней этому миру, как и мораль. В глубинах психики принуждение к жертвенности базировалось на все том же страхе, но его источник новорожденный разум обнаружил теперь вовне, придав ему форму некой трансцендентной сущности. Страх перед врагом подавлялся более страшным страхом – неведомого. Нечто уму непостижимое и принципиально отвергающее всякую попытку постижения; всемогущее но хорошее; требующее абсолютного подчинения и поклонения но при этом милостиво вознаграждающее усердных, воплотилось в понятии… Впрочем, тогда оно было настолько Великим и Ужасным, что не только не имело имени, но и карало всякого, кто имел наглость к нему обратиться. Так возникло понятие "священного" и зародились примитивные верования. Это был первый росток культуры, обосновавший насилие, а заодно и все вокруг, причудливыми мифами, и материализовавшийся в обрядах, которые соединяли в себе страх, фантазию и желание умилостивить неведомое божество.

Так, в условиях отсутствия личности, коллективный разум смог найти успешно работающий механизм поддержания морали, механизм настолько успешный, что его и сейчас невозможно остановить – "благоговение и трепет". Сами видите, друзья – с тех и до сих пор, "священное" намертво приклеилось ко всякому долгу, а страх неизбежного наказания за грехи остается надежной основой самого дикого мракобесия. Боязнь могущественных духов, стыдливо таящихся под каждым кустом, стала нашим своего рода биологическим наследием, таким же, какое демонстрируют давно одомашненные животные, по прежнему пугающиеся всякого шороха. Правда в отличие от животных, страх божественного дополняется любовью к нему, чистой и бескорыстной, гарантирующей счастливым влюбленным спасение и безмятежный сон праведников.

Каким могут спать только люди, не несущие ответственности за собственные поступки! Процесс "интернализации" самопринуждения – укрепление морали и воспитание личной воли – не останавливается, как и всякое движение к свободе. Но подмена свободы запугиванием себя сверхестественным, находящимся вовне, сдерживает его. Ибо ответственность, свобода и мораль в результате так же остаются где-то вовне, а обессиленный разум все никак не придумает более осмысленную причину, по какой ему надо себя принуждать.

– Коллективный быт

Любовь эта оказалась взаимной. Священное одобряло поклонение и проявляло благосклонность – а в чем еще был смысл поклонения? Так неведомое, или по крайней мере его лучшая часть, стало восприниматься как защитник, как помощник, а также как несущий компонент "мы", превратившись в дух коллектива, его бог и тотем. Другая часть породила запреты – табу, причины которых были часто случайны.

Сверхестественность принуждения, а особенно удобство подобного обьяснения, в качестве побочного эффекта привела к тому, что право сильного стало казаться таким же сверхестественным. Вероятно, это оживило иерархические инстинкты и придало иерархии новый смысл. В животных стаях воля вожака – еще не повод для воодушевления. Однако, чем больше требуется самоотречения, тем важнее роль вожака. Не просто сильнейшие, но уже главные, ведущие, несли больше ответственности и больше рисковали. Вожак породнился с неведомым, стал духовным лидером и образцом для подражания. Так к силовому авторитету добавился освященный суеверным страхом моральный, что придало потусторонним нравственным идеалам земное воплощение. Эта моральная узурпация также породила почитание старших, а потом и старейших, что будет понятнее, если учесть, что коллектив тогда был одной большой семьей, а вождь являлся и главой рода.

Почитание вышестоящих – пример морального чувства, возникшего в условиях коллективного быта. Но как возможно межиндивидуальное чувство в коллективе-организме? Я думаю ответ в том, что если на уровне рассудочном человек мыслил себя как "мы", чувства на такое не способны. Именно чувства помогали выявлять и убивать трусов и эгоистов, именно чувства были ответственны за сплоченность и героическую мораль, именно чувства регулировали коллективный быт. Ведь наши сложные чувства, по сути, имеют моральную основу, а значит и возникнуть могли только во времена подобного коллективного существования. Другим примером этих древних чувств могут служить чувства отвращения и стыда, которые находятся практически на границе бессознательного.

Не менее причудливой, чем протомораль, была и вся остальная культура. Жизнь внутри первобытного коллектива не сахар, что знает каждый живший в религиозной секте или на худой конец при научном коммунизме. Можно только догадываться, как из простых людей ваялись героические войны-альтруисты, чего стоит хотя бы обряд инициации! Первоначально "ядро" культуры было как бы бесструктурным, простым и цельным – полный отказ от своего интереса, взаимозаменяемость, никакой личной жизни. Вражда снаружи и давление внутри не позволяли упорядочить и сбалансировать отношения. Отношений, можно сказать, не было. Слепое подражание, стадный инстинкт, жесткое соблюдение бессмысленных ритуалов и обычаев, хранимых старшими и вошедших не просто в коллективную привычку, а затвердевших до уровня инстинктов, были единственными правилами поведения. Так надо, потому что так было всегда. Сомнение равнозначно гибели, причем от рук испуганных и рассерженных собратьев, ибо покушение на обычай – угроза всем нам, нашей идентичности. Степень косности иллюстрируется тем, что эта жизнь без всяких изменений протекала аж миллион лет. Разве можно такое вообразить в наше время, когда все рушится буквально на глазах?

– Мозг

Миллион лет оставили неизгладимый отпечаток в человеческом мозге. Эволюционная теория обьясняет возникновение и быстрый рост мозга необходимостью кооперации ради выживания, а некоторые этологи даже считают главной задачей быстрорастущего мозга необходимость отличать лгунов от честных кооператоров – конкуренция между теми и другими, то бишь волками и овцами была, так сказать, главным мотором роста. На менее циничный взгляд, все было иначе. Если посмотреть вокруг, то мы увидим, что люди и сейчас не особенно умны в этом отношении. Основная их масса потрясающе наивны и постоянно обманываются. Даже такой, куда более важный чем кооперация, инструмент эволюции, как брак, и то не привел к сколь-нибудь заметному улучшению в работе мозга. Для выживания отпрысков критично, если их родители были обмануты. И что мы видим тут? Уж как женщины умны в том, что касается разгадок мужских хитростей, чего стоит только женская интуиция – и то постоянно прокалываются. А мужчины? Вся их аналитика бессильна против женского коварства. А брак имел в запасе куда больше времени, чем кооперация. Более того – оба пола специализировались в своих распознавательных способностях, что намного эффективнее конкуренции с самим собой.

Мне представляется, что у лгунов не было сколько-нибудь серьезных шансов развить свой мозг – еще и сейчас предателей ненавидят сильнее врагов. Да и сама борьба велась не слишком мудреным образом – засады, дубины. Покорение природы тоже еще не стояло на повестке дня – сладить бы с себеподобными. Мне представляется, основным мотором роста мозга и его основной задачей как раз и был честный альтруизм, необходимый для сплочения рядов. Ведь что такое альтруизм на самом деле? Борьба с лгуном и эгоистом – но внутри себя. Замена животного "я", встроенного в гены, на человеческое "мы", встроенное в нечто несуществующее; замена своего интереса на полное слияние с коллективом; замена логики индивидуального насилия на коллективные беспредметные фантазии. Это только со стороны могло показаться, что все, что требовалось – слепое и беспрекословное подчинение. Коллектив – не командир и не начальник, отдающий четкие команды, одним подчинением тут не обойдешься. Чтобы "материализовать" коллектив, требовались иные способности – понимание коллектива, как самого себя, и поведение самого себя, как требуется коллективу. Суеверие – только одна сторона процесса. Суть коллектива как способа бытия – полное умственное единство во всех аспектах, будь то трансцендентные сущности, духи, обряды и обычаи, радость любви и победы над врагом, единое происхождение и общая судьба. Создать один большой мозг из многих маленьких – задача нетривиальная. Необходимость материализации коллектива как особого существа, как носителя коллективного сознания, потребовала появления речи и мышления, понимания и предвидения, а также общей памяти – возможности накопления и передачи информации между поколениями. Материализовался коллектив, таким образом, в голове каждого "гомо-коллективиуса", что теперь создает определенные сложности индивидуалистам.

– Разум, версия β

Только нарождающемуся разуму были по плечу задачи материализации коллектива, а посему для последующего изложения полезно подчеркнуть различие между рассудком, как функцией индивидуального мозга, и разумом, как функцией коллективного сознания. Что такое рассудок животный? Это чистая рациональность, способность быстро считать, как у гончей, срезающей углы чтобы опередить зайца, или много помнить, как у белки, помнящей все места своих запасов. А что такое рассудок "сознательный"? Это внешне тот же рассудок, но сам ставящий себе цель – для начала, разумеется, выживание. Слово "цель" и предполагает "сознание" – счастливый обладатель улучшенной версии рассудка уже осознает себя как то, ради чего ему надо срезать углы, он самоидентифицировался, увидел "себя", свой "смысл", свой "интерес".

Ключ, запустивший процесс рождения разума – коллектив. Первоначальное сознание было коллективным, а выживание – совместным. "Интересы" проистекали в мозг извне, и этим четко отделялись от детерминированной внутренней программы, долгое время не оставлявшей ни малейшей возможности рассудку задуматься – а почему я, собственно, вечно срезаю углы? Внешняя к индивиду цель и стала родителем разума. Она сломала персональную эволюционную программу, внесла в мир диссонанс и заставила рассудок отделить "себя" – в виде коллектива – от остального, "привычного и понятного" мира. Цель, не заданная природой – точка, где начинают расходиться пути холодного детерминированного рассудка и мятежного свободного разума, озаботившегося первой абстрактной идеей – идеей "я", которое ≡ "мы".

И хотя до торжественного момента появления полноценного, автономного разума было еще довольно далеко, фактически, этот миллион лет в мгновение ока перечеркнул предыдущий миллиард. Он окончательно закрепил мозг внутри головы каждого члена коллектива и тем создал новую коллективно-биологическую сущность – сплоченное племя, где каждый готов умереть за всех. Долгое, успешное принуждение к отказу от эгоизма, к иррациональной жертве, непостижимой логически – не только причина появления чуждой животным героической морали, но и причина того, что мы до сих пор не можем постигнуть, почему другие нам иногда дороже себя, почему так хочется слиться с толпой и подчиниться массовому безумию, а также откуда же взялись эти загадочные нравственные законы, требующие отказа от своего интереса, когда в этом нет никакой ясной нужды. Эта непостижимость только подтверждает, что, как и миллиардный эгоизм, миллионный альтруизм для нас сегодня одинаково естествен – он следствие эволюции, а не тонкого расчета или пришествия неземных сил. По крайней мере, не для всех.

3 Справедливость и нормы

– Разлом альтруизма

Однако ничто не вечно. Миллион лет прошли безвозвратно, а вместе с ними и абсолютный альтруизм. Почему? Время всегда проходит безвозвратно. Что касается альтруизма, развитие мозга и непрерывное тесное взаимодействие в конечном итоге расшатали монолитное "мы". Самоотождествление со стадом постепенно устарело и в его члены закралось подозрение в непохожести, отличности их друг от друга. Коммуникация приводит к пониманию не только другого, но и себя, а "мы" неизбежно порождает "я". Ведь в конце концов, просто так жертвовать собой бессмысленно. Ради кого? Чем они лучше? В дело самоидентификации опять вступил конфликт "интересов", но уже на ином уровне – внутри коллектива. Амебный эгоизм, всегда таящийся в глубине каждой живой твари, перешел в новое качество и просочился в мозг. Можно сказать, что он был "разбужен" упорно проникающим извне героическим насилием протоморали. Ее проникновение внутрь шло параллельно с превращением "мы" в "я" (или, точнее с расщеплением первичной, исходной идентичности "мы" на "мы" и что-то еще – "я"). Это в сущности, был один процесс – процесс рождения автономного разума и свободного индивида. И будучи еще слабым, разум, однако, уже начал утверждать свою волю и отвергать безграничное насилие. В нем возникло робкое чувство справедливости – необходимости баланса взаимного давления членов коллектива, необходимости согласования их интересов, необходимости замены беспощадного альтруизма на более взвешенный.