Видения Нестордамуса

Глава

Видения Нестордамуса

роман

Никогда бы не подумал, что всем хорошо известная еще со школьной скамьи, изученная вдоль и поперек «Повесть временных лет», написанная Нестором в 1111 году (мне эта цифра напоминает частокол, что внушает смутную тревогу) может произвести переворот в литературоведении, дополнить квантовую теорию, стать поводом для уголовного расследования и уж тем более не мог себе представить, что она способна изменить мою жизнь.

В какой-то момент вокруг нее начали происходить странные, если не сказать, страшные, пугающие вещи. Я понял это, когда одни люди, имеющие к ней хотя бы отдаленное отношение, стали проваливаться в никуда, а другие появляться из ниоткуда; давно почившие вдруг оживали, ныне живущие исчезали. Нашлись даже такие, кто настаивал на том, что видел Нестора-летописца собственной персоной в шестидесятые годы прошлого столетия в Великом Новгороде. Там он явился под именем Нестордамуса, а летопись его, дополненная его же видениями, превратилась в «Повесть вневременных лет». В новом изводе она оказалась тем бурным потоком, в котором рушились хронологии, смешивались эпохи, всплывали и тонули лица, исторические свидетельства, вещие сны и пророчества. И все это происходило не где-то далеко, в Киевской Руси двенадцатого века, а здесь и сейчас.

У меня не было объяснения этому факту. Кроме одного: граница между жизнью и смертью достаточно прозрачна и вполне преодолима, время разнонаправленно — прошлое, настоящее и будущее существуют одномоментно. Или я сошел с ума.

Но до этого открытия, кажется, было, еще далеко.

1

Из рукописи Нестордамуса

Се блаженыи Нестеръ в летописце написа об участи святого града Иерусалима и грядущей судьбе Русской земли на века вперед. Быть тому, если ты, раб Божий, зришь и уразумеешь это.

Итак, ведай!

И послал я одного черноризца Киево-Печерской обители, третьего жребия Богородицы во Вселенной, в полуденные страны, дабы передал он корсуньской братии рукопись «Повести временных лет» с прорицанием о земле обетованной. И были в той повести такие слова «…пусть те из них, которые приняли крещение, получат возмездие от Бога вседержителя, осуждение на погибель в загробной жизни, а те из них, которые не крещены, да не имуть помощи от Бога, ни от Перуна, да не ущитятся щиты своими, и да погибнут они от мечей своих…» После сих словес следовало описание привидевшегося мне сна о сече злой, не случавшейся доселе в святых местах с сотворения мира.

И мнилось мне, будто проснулся я в ином времени и в ином обличии посреди каменистой пустыни, усеянной павшими воинами, над которыми кружили стаи алчущих добычи птиц и рыскали насытившиеся мертвечиной псы. Рядом со мной два падальщика с шипением и пронзительным кликом рвали плоть сраженного рыцаря. Сабля бусурманина срезала ему лицо, обнажив кости черепа.

Ко мне вприпрыжку, боком подскакал черный ворон, ворог мой, предвестник смерти. Склонил голову и зрит. Осмелев, вознамерился он было выклевывать мой глаз. Я равнодушно смотрел в его фиолетовый зрак и думал — откуда здесь, в Палестине, где на падаль слетаются только стервятники и всякая пернатая тварь русский ворон? Или мертвые всегда возвращаются на Родину? А в том, что я мертв меня убеждали распростертые на земле, лежащие вповалку изрубленные тела крестоносцев и немногих упокоившихся на поле брани русичей, братьев моих по оружию. Уже и ангелы пели панихиды в успокоение душ тех, коих имена, отечество и вера были им неведомы.

Тут ворон, ворог мой, предвестник смерти куда-то исчез, испугавшись надвинувшейся на него исполинской тени.

— Кто ты, воин? Назови свое имя, — гулко, словно из глубины горного ущелья, проговорила тень.

— Скончайте волю пославшего вас, — ответил я и не услышал себя.

— Он единственный, кто тут жив, — произнесла другая тень. – Прикажешь сохранить ему жизнь, мой господин?

И эхо разнесло по долине, от камня к камню, от убиенного к убиенному – аладин, аладин, аладин…

— Такова воля Аллаха…

Тут свет выкатился из моих очей.

Не знаю, как долго я был в забытьи, но спустя время очнулся на какой-то арбе, грохочущей по камням под дрожащими, будто на потревоженной водной глади, южными звездами. Огромная луна посреди этого звездотечения сияющим ореолом обрамляла чалму возницы, отчего казалось, будто предо мной православный святой. Но это был не святой. Это был магометанин. И я был его пленником — чужим в чужом краю, где всяк сущий в нем язык бранчлив и неблагозвучен.

Чужим было для меня и мое собственное тело, до краев наполненное болью. Но сильнее телесной муки, горче страданий от нанесенных ран, перевязанных какой-то грязной, бурой от крови рваниной, была лютая тоска, теснившая мою грудь.

Душа моя изболелась об Анастасии, оставшейся в богохранимом граде Иерусалиме в ожидании моего возвращения. Не менее того истосковался я о неродившейся еще кровиночке, которую она носила под сердцем. С нее, с любви к моей лебедушке начались мои скитания по белу свету и самое паломничество в Палестину ко гробу Иисусову.

При воспоминании о ней неизреченное блаженство, смешанное с глухой болью, разлилось по моей груди и вся моя жизнь развернулась перед мысленным взором, как берестяной свиток…

Немного лет тому назад довелось мне править службу у князя моего – сначала младшим дружинником, потом десятником, а когда освободилось место старшего дружинника, которое долго оставалось праздно, одарил меня государь своей милостью и сделал сотником, одним из своих думцев. Купил я сие право мечом и верностью принесенным клятвам. Воспитанный среди опасностей и шума воинского, я не страшился ни хищных ятвягов, диких обитателей Подляшья, ни свирепых литовцев, ретиво оберегал князя на постое и в походах, и в любой схватке был впереди — водил сотню свою, куда велела княжья воля, никогда не обращал хребта ее к неприятелю и слава моя была славой государя моего.

Но настали иные времена. Прежде сильный плотью и духом богатырь, храбровавший в числе лучших витязей, стал князь ненасытен в пирах и любострастии, охоч до девиц и жен без разбору. Явил он себя как женолюбивый Соломон, настоящий maximus furnicator — величайший прелюбодей, перебрав полдвора своего. Всех, кто приглянулся ему приводил он к себе на растление, невзирая на лица, заслуги и звания отцов и мужей их, попирая все христианские законы и людские обычаи. Но сим не кончились его беззаконные женитьбы. Дошел черед и до моей суженой. Задумал он было покрыть бесчестием молодую жену мою Анастасию, красавицу, какую поискать, денницу и луну спасения моего.

А надо сказать, что в те поры был у нас медовый месяц – и миловались мы вволю, и чуть ли не каждый божий день ходили в мыльню, и ели кашу на постеле, пили квас да пьяную березовицу. Как же была она хороша, как люба мне! Лицо у моей Настеньки светлое, брови союзные, глаза красоты несказанной, взглянет – душа к небесам воспарит, а когда блистали в них слезы умиления или жалости и вовсе невмоготу было, все во мне обрывалось и сладко ныло. Понятно, детьми мы еще не успели обзавестись, но по взаимному согласию питали надежду нарожать кучу ребятишек, ибо не ветвится дерево без корней и не шумит дубрава вокруг одиноко стоящего дуба. Словом, любил я ее крепко, с ясным пониманием, что только смерть разлучит нас, однако власти над собою не давал, а поступал так, как должно поступать главе семьи — где с мужней строгостью, где с потаканием, уступчивой лаской и нежностью.

Видя наше счастье, задумал князь худое – подговорил своего верного холопа оклеветать меня. По его навету я был обвинен в чародействе, поклонении деревам, в особенности же дупловатым, и в умысле извести своего государя. А к этому добавил князюшка и вовсе несусветное, мол, через жену свою прельщаем я бесовскими волхованиями, ибо искони бес женщину соблазнил, она же следом мужа своего.

Недолго думая, поклепал меня князь по речам своего раба и, вместо того, чтобы возложить на меня умеренную опалу, вознамерился предать на смертную муку. По его велению я был бессрочно посажен в клеть и закрыт на засов. Посему обоюдное наше доброе расположение рассеялось, дела запутались и воспрянула меж нами лютая ненависть.

День и вечер просидел я взаперти, томясь и мечтая лишь о том, чтобы выйти из заточения и разведаться с князем мечом. Тут пришли верные мои, связали охрану и, вельми кручинясь, молвили, что случилось недоброе — явился князь в дом ко мне, чтобы снасильничать, зная, что не в моей власти тотчас заступиться за Анастасию. Тошно было мне даже представить себе гнусные восторги его сластолюбия мерзостного, лобзания и плотские утехи княжеские, предстоящие моей возлюбленной. И упросил я другов своих выпустить меня из-под засова. Аки вепрь ворвался я в палаты и увидел жену свою, распростертую на полу, заплаканную, с распущенными волосами и князя над ней в исподнем. Обернулся он и, не удосужившись прикрыть свой срам, рек: воды принеси, супруга твоя, Анастасия, меня обмоет да приласкает, коли будет на то моя воля.

Тут в глазах у меня почернело, как в грозу. Только мысль, точно молонья мелькнула: быть сегодня грому на Каяле! Схватил я первое, что под руку попало – братину, бадью или скамью, не помню, будто саваном меня накрыло — и раскроил князю голову. Тот и упал без чувств.

Но недолго млел князюшка, ибо крепок был – тотчас пришел в себя и был таков. Тут же донесли мне, будто свирепея час от часу в своих палатах, распаляясь все боле и боле, грозно топая сапожищами, придумал он для меня кару смертную. Велика была скорость его к обиде и скорость к мести. А я и рад был тому, поелику об Анастасии он прочно забыл, а если бы и вспомнил – постоял бы я за нее в доме своем, где и стены, говорят, помогают.

И вот велел князь слугам своим обшить меня в медвежью шкуру и затравить псами, чтобы затем полуживого засадить в короб и бросить в воду на верную погибель. Но ослушались они и, изрыгая хулы на князя своего, под страхом смерти пошли на подмену, подвергнув предназначенной мне участи лихого человека, убивца огнещанина, пойманного ономнясь на месте его темного деяния.

Не теряя драгоценного времени, в надежде, что вера возмогает и надежда не посрамит подались мы в бега – с Анастасией и десятком дружинников, не пожелавших остаться при дворе изверга, поправшего княжескую честь.

И летели мы с ней навстречу неизведанному счастью легко и быстро, как златоперсистый голубь и сладкоглаголивая ластовица, в сопровождении лучших витязей моей сотни. И погоня, за нами посланная и показавшая нерадение при поимке, не остановила нас, а пополнила наши ряды, ибо то были мои же воины.

Прошли мы Великую Скуфь, страну курганов и могил, припонтийские области, известные толпами своих кудесников и гадателей, морем достигли Царьграда, где увидели чудо чудное — цепь, протяженую отъ Галаты до Лахерньския церкви, и стогны великие, и храмы великолепные. И там добровольно вошли в службу царьградскому кесарю, как то и в старину делалось невозбранно.

Но пробыл я у него недолго — занятые важным намерением ратоборствовать в Палестине в защиту Гроба Господня я и малая дружина со мной, получив благословение кесаря, отправились в путь трудный и неблизкий, чтобы искать опасностей и славы под знаменами крестового воинства. Потеряли мы счет пройденным верстам, однако, усердно молясь и непрестанно напояя ум свой божественными писаниями, я и жена моя, сопровождаемые верною дружиной, преодолели все препоны и без малого через месяц достигли вожделенной цели — Иерусалима с его и христианскими святынями.

Но постигло меня горькое разочарование — увидел я не древний и вечно юный, велением Божьим созданный град, знамение победы и торжества Благой вести в пределах зловерия, а настоящее осиное гнездо, сборище искателей богатств, легкой наживы и приключений, рядящихся под воинов креста, кои из любви к мнимой чести не боялись бесчестия истинного. Не было в становище крестоносной братии единства во мнениях, а тем паче в делах. Приняв веру Спасителеву, далеко не все они вышли из купели усердными христианами, каждый толковал о своем, считал себя единственно правым и не наблюдал правило верности в союзах.

Открылось мне, что крестоносцы не знают жалости и сострадания, ибо насаждают веру огнем и мечом, нападают на караваны, грабят полудикие соседственные народы, в особенности богатые золотом, драгоценными каменьями и мягкою рухлядью, разоряют их селения, не щадя ни женщин, ни стариков, ни безгрешных младенцев, и за мзду получают отпущение грехов. Вот и получается: у россов крестный ход, у латинян крестовый поход. У нас молитва о мире, у них проповедь войны.

Но дали мы клятву, утвержденную печатями и рукоприкладством, что будем верно служить царю иерусалимскому и останемся верны слову своему, покуда не истечет срок сей хартии или смерть не заберет нас. С того дня стали мы мечом своим, истинным марсовым оралом, возделывать землю палестинскую, непрестанно помышляя при этом о своей далекой отчизне и возможных средствах возвратиться с безопасностию в ее недра.

И не ведал никто, долго ли судьба намерена метать меня и братьев моих на рогах злосчастия, только не страшился я своего будущего и терпеливо сносил все тяготы, живя по закону милости и правды, утешаясь любовью и заботой моего земного ангела – Анастасии. В редкие досужие часы мы вместе учились языку и письму чужестранному, навыкали обычаям фряжским, читали мудреные книги и ходили в храмы, раздавая милостыню, ибо сказано: дая нищему, Богу в заим даете. И не было для меня большей услады, чем ласкаться с моей нареченной, глядеть в синие озера ее глаз, слушать тихие ее глаголы, журчащие, будто реченька, оберегать ее драгоценный покой. А когда был я в дальнем походе по приказу царя иерусалимского, то у самого моего сердца всегда хранился ее живописный образ, выполненный на кипарисовой доске искусным мастером иконописи. И Бог хранил меня от смерти, болезней и тяжких ран, когда я первый между своими дружинниками, добрыми молодцами, бился в челе их.

Так продолжалось не один год, пока главный крестоносец в усыплении хора льстецов не вознамерился окружить себя знаками побед и славы, стать властителем народов многочисленных, повелителем войска непобедимого. В слепой надежде на помощь Божью решил он вывести рать свою в пустыню, где бусурманин дышит свободно и пылает мужеством, чтобы нанести ему смертельный удар в самом сердце его владений. И оповещенный об этом народ уже торжественно молился о счастливом успехе христианского оружия против язычников — contra paganos, не помышляя даже о том, что предводитель их, коим владела гордыня в счастии и малодушие в бедствиях, обрекает тем самым воинов креста на полное истребление.

В ночь перед роковым походом все улицы и площади в Иерусалиме заперлись пехотой и конницей. Казалось, нет силы на земле, способной сокрушить эту твердыню. Но я понимал, что все эти закованные в латы, обвешанные кольчугами люди в железных шлемах, вооруженные тяжелыми мечами и копьями, обессилят от жары и жажды, когда вступят в пределы мусульманских песков. Их спасением был Иерусалим, у его стен надо было встречать магометан.

Но что я мог сделать, чтобы предотвратить это безумие? Единственный случай изменить предначертанное представился мне, когда стоял я на часах и мимо меня под надежной охраной проходил в свою опочивальню царь иерусалимский. Едва он поравнялся со мной как я осмелился обратиться к нему:

— Не вели казнить, вели миловать, мой государь! Не начинай подвига выше меры: если не осилишь — только укоризну себе примешь. Не ходи в пустыню…

— Чего хочет этот варвар? – спросил главный крестоносец, чуть опешив.

— Он пытается убедить нас, чтобы мы не выступали из Иерусалима с намерением сразиться с неверными в открытом поле, — перетолмачил сказанное кто-то из сопровождавших его.

Царь иерусалимский поначалу рассвирепел, слыша такие речи, потом вдруг успокоился и не дерзнул обнажить меча, дабы снести мне голову.

— Пойдешь со своим отрядом во главе войска, — только и сказал он.

Рассвет я встретил, уповая лишь на то, что предводитель крестоносцев отменит свое пагубное решение. Но ошибся — его намерение было непоколебимо. На военном совете, собравшемся утром, больше думали-рядили не о том, как лучше разведать о делах бусурманских и не замедлить в управе, а когда и в каком порядке построиться. Не имел царь иерусалимский ни духа ратного, ни прозорливости в советах и выборе наперсников. Посему окончательно постановили только одно – выступать с первыми лучами солнца. Словом, понадеялись на помощь Господа и оплошали.

О, велика бяше беда въ часъ тый!

И вот все крестоносное войско вышло из Иерусалима, вытянувшись на много верст подобно древнему змию в сверкающей чешуе. К вечеру раздался вдали прыск и ржание табунов. Следом бусурманин внезапным ударом изумил воинов христовых, смял конницу и замешал пехоту. Крестоносцы дали тыл. И повсюду была латинянам засада и немногие из них ускакали на борзых конях — большая часть их легла на месте, другие, гонимые раздраженным победителем, сгинули в песках; иные попытались спастись бегством, вернувшись в Иерусалим, но были поражены или взяты в полон и в их числе – главный крестоносец со свитой своей. Мечтавший, чтобы сама смерть его казалась потомству чудесною, испил царь иерусалимский чашу позора до самого дна. И по недомыслию его изгибли славнейшие, и где подвизались они, там и положены были в кровавых одеждах.

И втоптал бусурманин жалкие остатки крестоносного войска в город, наполненный людьми, но скудный запасами. Так пал ветхий орден хранителей святой земли. Погибли и дружинники мои, многие в цветущей младости своей, сгинули на чужбине, не оставив и самой памяти своих счастливых дел воинских, верности в обетах и любви к отечественной славе, их же нет ныне ни племени, ни потомства.

Узнал я об этом, когда вдругорядь предстал предо мной черный ворон, ворог мой, вестник смерти. Знамо, ворон тот был вещий. И возвестил он мне о падении Божьего града, погибшего под пятой неверных. И поведал о судьбе супруги моей, сказав так: имев мужа верного, дружинника храброго, с силой в руке и доблестью в сердце, она, узнав о гибели оного, не снесла выпавшего ей жребия — бросилась с крепостной стены с ребенком во чреве и отдала Богу душу, после чего была раздета бродягами и брошена среди иерусалимских камней нагая на съедение диким псам.

С того дня стало называться то место убоем.

И не мог я даже вообразить себе, как, нося уже смерть в груди своей, истерзанной рыданиями, поднималась моя Анастасия на предназначенную ей Голгофу, как падала в разверзстую перед ней пропасть, как терзали звериные клыки ее нежную плоть. И хотелось мне выть волком и в исступлении биться о землю при одной мысли об ужасной кончине ее. И понимал я в душе своей, что это мой последний предел и ничто уже не способно меня утешить, спасти от отчаяния, и время, будь оно хоть мафусаиловым веком не властно залечить эту последнюю из нанесенных мне ран.

Но что мне время – ему ли принадлежу? О том ли ныне тужу и скорблю и плачуся? Бездомок от юности, изнурив жизненные силы в потугах наемника, при дверях гроба не знал я, где найду свою могилу. Зачем мне жить и что теперь моя жизнь без Анастасии даже если случится чудо и я выживу? И где это видано, чтобы человек бедовал с зияющим проломом вместо сердца?

И вот уже ворон черный взмахнул крылом и обратился в знакомую мне прежде тень исполинскую, посланную мне с вестию о вечности. А смерти все не было, подзадержалась она в дороге, собирая обильную жатву свою.

И спросила тень:

— Будешь служить мне, приняв веру нашу? Пожалую тебя щедро, свыше чаяния.

Долго молчал я, тяготясь наплывающими думами и спрашивая себя, к чему это последнее испытание, этот нелепый вопрос — могу ли состоять я нескудным гридником в дружине неверного? Если хочет бес причинить какое-нибудь зло своим кознодейством, отлучивши меня от Бога и святого места, то вот ему оказия. Но не войдут со святыми в будущий век живущие в вере латинской или иной какой. Мне ли, потеряв самое дорогое, что есть у меня, убояться серпа магометанского, срубившего цвет европейского рыцарства, горделивого и самонадеянного? Мне ли не трепетать при виде серпа небесного, виденного пророком Захариею, да снидет он на главу сынов ослушных!

И тогда явился предо мной како столпъ огненъ отъ земля и до небеси Блаженыи князь Володимиръ, внукъ Олжинъ, которыи крестився самъ, и чяда своя, и всю землю Рускую крести от конца до конца. И рече мне: буди же со мною заодинъ.

И ответил вопрошавшей тени, безмолвно стоявшей рядом:

— Клятву не преступлю и веру свою не предам. Есть Бог, и ты погибнешь, когда исполнится мера злодеяний твоих.

Тем и кончил свой земной путь, пронзенный магометанской саблей. И увидел я тотчас гору Афонскую, с которой воспаряли в небесный Иерусалим братья мои, и ангела моего Анастасию, восседающую среди херувимов на облаке, да будет всем им милость получить жизнь вечную о Христе Иисусе, о Господе нашем, ему же слава и держава с Отцом.

Сие открылось по воле Господа нашего в год 6682 (1174) декабря 13 дня. И да исполнится по прочтении.

Если день начинается с телефонного звонка из приемной – жди неприятностей. Нет, даже не так: считай, что ты уже дождался их.

Я поднял трубку.

— Бегом к министру, — раздался примораживающий голос секретарши Леночки. В свое время она так удачно отстажировалась в нашем ведомстве, что сразу после окончания журфака получила распределение в минкульт. Да… Всех сотрудников она называла чиновниками, очевидно, никак не ассоциируя себя с этой категорией человеческих ничтожеств, мужчин, попадавших в поле ее зрения, откровенно презирала. Впрочем, женщин она презирала тоже. К начальству относилась снисходительно.

Я со времен срочной службы в армии не люблю, когда мне говорят «бегом». И откровенно недолюбливаю слово «министр». Могла бы сказать и проще – Лазарь. Так мы называли нашего начальника, Сергея Петровича Лазарева, с недавних пор занимавшего министерский пост.

— Один? – на всякий случай спросил я, заглядывая в приемную.

Ничто не дронуло в лице Леночки, когда она, не поднимая глаз от экрана монитора, с прохладцей ответила мне:

— У него посетитель.

«Так какого черта!» – хотел сказать я, но удержался. Бесполезно. Если блоковская Незнакомка являлась пред очи поэта, дыша духами и туманами, то наша Леночка, по всей вероятности, родилась в морозильной камере и ее атмосферой был фреон – газ без цвета и запаха.

Пришлось коротать время в приемной, поочередно глядя то на часы, то на календарь, то на Леночку. Часы шли скорее назад, чем вперед, календарь, запечатлевший крепкое рукопожатие президента и губернатора, внушал социальный оптимизм и уверенность в завтрашнем дне, Леночка излучала мраморный холод и полное отсутствие интереса ко мне. Красивая. С безупречной фигурой. И ко всему равнодушная, до краев наполненная карьерными и, как легко было предположить, матримониальными планами. За глаза ее называли у нас Снежной Королевой.

К традициям и ритуалам минкульта Леночка относилась пренебрежительно. Я как старожил ведомства, переживший трех министров, такого рода афронты не одобрял. Для меня это был очевидный и очень существенный минус.

Во-первых, она чуралась нецензурной лексики. Чистоплюйство в чистом виде. Столько мата, хорошего и разного, я не слышал ни в мотострелецком полчку, где проходил срочку, ни в братских министерствах и подведомственных им организациях. Этот пласт национальной культуры мы не только активно использовали, но и творчески развивали.

Во-вторых, Леночка совсем не интересовалась генеалогическим древом нашего ведомства. А стоило. В новейшей истории минкульта было много поучительного и назидательного. Долгие годы им руководила бой-баба, до этого возглавлявшая горводоканал. Она научилась распределять финансовые потоки так же профессионально, как и струи воды, смешивая их в правильной пропорции и не путая горячую с холодной. Чтобы не замерзнуть и не обжечься. Именно с ее стилем руководства был связан ритуал проникновения в приемную, которого я строго придерживался.

Входя, посетитель на всякий случай спрашивал: