Лед в твоем сердце
- -
- 100%
- +
– Вась, на секунду, – подхватила я на эмоциях Климову. Пока тащила ее к подоконнику, заметила, как девчонка оглядывается. Да черт побери! Ленка тут всю школу, что ли, подогнула.
– Маша, я это…
– Я все понимаю, Вась! Но почему ты хотя бы не написала? Ты думаешь, это правильно? Кто бы и что вам ни говорил про меня, кто бы ни угрожал, однако ты могла смс-ку кинуть? Капец просто!
– Прости, Маша, – Климова тяжело вздохнула. Руки ее прижались к телу, словно обессиленные конечности. Да и сама она словно усохла.
– Толку от твоих извинений? Ладно, иди. Что разговаривать с тем, кто боится собственной тени?!
– Не говори так! – воскликнула рыжая. Губы ее свились в тонкую нитку.
– А что, разве не так? Если бы мы все взялись за руки и дали отпор…
– Почему мы должны давать отпор? – прикрикнула Вася. Такая уверенная со мной и такая трусливая с Ленкой.
– Ты права, вы никому ничего не должны, кроме себя. Извини, что отняла твое время.
Больше разговаривать смысла не было, поэтому я молча развернулась и пошла в сторону библиотеки. В голове не укладывалось, как мы все вместе дружили. Почему-то, когда я видела несправедливость, пыталась помочь, поддержать. Но когда несправедливость выпала на мою долю, все решили дружно отвернуться и не вмешиваться. Веселая штука жизнь, ничего не скажешь.
Возле библиотеки замечаю Вовку. Он стоит в компании друзей, болтает о чем-то, правда, вид у него угрюмый.
– Приветик, – машу рукой, когда оказываюсь максимально близко. Парни как по команде поворачиваются, кивают головой, а затем почему-то резко начинают уходить в класс.
– Привет, – как-то натянуто отзывается Ларин. И опять замечаю, как его глаза бегают, как мышцы на лице напряжены. Да и сам он будто в тугой узел превратился. То ли у меня наваждение, то ли здесь что-то не так.
– Вов, – пытаюсь выдать подобие улыбки, – насчет свидания…
– А, это… – он поджимает губы, опуская голову. Разглядывает свои найки, будто там клад неземной.
– Что – это?
– Сегодня… в общем, планы поменялись. Ты прости, Маш.
– Да ничего, я… понимаю. – Теряюсь немного. Может, он обиделся из-за вчерашнего? Любой бы обиделся, верно.
– Я пойду, ладно? – мнется Вовка. Никогда он так скованно со мной себя не вел. Обычный веселый парень, с шуточками, активно заигрывал, а сейчас… Словно подменили. Только кого? Меня или его?
– Да, конечно. А! Вов, – все же решаюсь попросить. Я в школу уже хожу как на минное поле: ноги трясутся, а сердце ждет кол в спину из-за любого угла.
– Что? – поднимает он на меня глаза. И такие чужие они мне вдруг кажутся, что я не сразу вспоминаю свою фразу.
– Может, проводишь меня после школы домой?
– Прости, – снова опускает голову. – Сегодня не могу. Дела.
– Точно не можешь? – будто не спрашиваю, а умоляю его. Вспоминаю, как переступала порог школы. Да Господи! Всю ночь мне снились кошмары, где я убегаю от волков. Но в итоге они настигают и начинают кусать: ноги, руки, шею. Проснулась в поту, а сердце колотилось как ненормальное. Ад наяву какой-то, не иначе.
И вот теперь эти стены, люди, нагнетающее молчание. Насколько должен быть человек сильным, чтобы не сломаться? Почему кто-то считает, что имеет право ломать других? Имеет право угрожать, обзываться, настраивать товарищей против? И, главное, за что? Почему? Почему я?
Эти мысли не покидали меня ни на минутку. До сих пор они звучат на затворках сознания. Возникает ощущение, что и Вовка меня предал. Как все они. Отвернулся. Потому что своя одежда дороже, потому что фраза «я все для тебя» остается лишь на словах.
И сейчас я искренне ждала от него опровержения. Ждала поддержки. Ну хоть кто-то же должен остаться на моей стороне. Хоть кто-то на этой чертовой планете может не пройти мимо?..
– Точно… не могу, – озвучил свое решение Ларин.
– Ясно. Ну… в другой раз.
4.2
Впервые в жизни я почувствовала себя настолько одинокой. Казалось, меня добили по всем фронтам. Я ощущала себя приведением. Нет, это не бойкот. Это предательство чистой воды. На физре мне не давали пас, когда мы играли в тридцать три. Майку после урока я надела задом наперед, задумалась просто. Никто ничего не сказал, пока милая уборщица не ткнула меня носом, мол, ты чего так ходишь.
Гева со своими дружками-придурками кидал неоднозначные взгляды, а иногда показушно облизывал нижнюю губу. Мерзко. А Вовка старался меня избегать. Нет, здоровался при встрече, конечно. Но задерживался максимум на минуту, потом же ссылался на дела. Лелька больше не подходила. Звонить и писать она не могла. Я замечала, что они с Лариным о чем-то разговаривали пару раз на перемене, но, если честно, обида настолько сильно грызла горло, что хотелось разреветься.
И я ревела. Приходила домой, обнимала подушку и плакала до икоты, до хрипа. Не понимала, что сделала не так. Но и поделать ничего не могла. Как найти крайнего? Где вообще его искать? Что это за парень и в чем мы не сошлись характерами? Я не знала.
Апогеем стал скандал дома. Все началось в школе. Так уж получилось, что я задумалась на математике. Просто смотрела в окно и представляла своего врага. Какое у него лицо, какой голос, в чем я виновата перед ним, за что должна извиниться. А тут учительница. Она у нас строгих нравов. Сделала раз мне замечание, но я не услышала. На второй раз крик ее стоял на весь кабинет. Дальше, думаю, и рассказывать нет смысла. Математичка нажаловалась классной, а та в свою очередь позвонила папе.
Дома меня ждал сюрприз. Отец пришел с работы злой, он уже который день был не в настроении. И тут я как кипяток на живую рану.
– Чем ты, в конце концов, занимаешься на уроках? – причитал родитель, расхаживая из угла в угол по кухне. На улице уже было темно, десятый час как-никак.
– Я просто задумалась.
– Маша, ты то грязная приходишь, то задумалась? – подливала масло в огонь Аллочка. – У меня такое ощущение, что ты связалась не с той компанией. Может, еще и встречаешься с кем-то?
– Что? – закричал отец. Ноздри его расширились, а щеки покрылись багровым цветом. Для него отношения до университета – табу. Девочка должна думать об учебе, а не о мальчиках. Наверное, поэтому я до сих пор ни с кем и не целовалась ни разу. Разве что с учебниками.
– Пап, ну о чем ты говоришь? Я правда задумалась. А математичка…
– На тебя никогда не жаловались, Мария! Мне крайне не нравится, что под конец школы и перед самыми экзаменами ты начала себя так вести.
– Как – так? Я что, хуже учиться стала или что?
– А что за мальчик тебя домой провожал? – влезла Аллочка. Я перевела на нее взгляд, в котором явно читалось желание убить. В ответ она лишь надменно хмыкнула.
– Какой мальчик? – папа моментально в лице поменялся. Теперь все мои оправдания полетят в обрыв. Это ж бомба замедленного действия.
– Алл, тебе не стыдно? Что ты врешь?! – закричала я.
– Я вру? Я лично видела его. Он тебя еще в щеку поцеловал. Да, да. И не надо делать такие невинные глазки.
– Алла! Ты следишь за мной? – я подскочила со стула. Внутри все кипело от злости, ненависти, отчаяния. Жизнь мне решила подкинуть сто пятьсот черных полос сразу? Мало в школе накаленной атмосферы, так теперь еще и дома.
– Мария, это правда? – холодно отозвался отец. Он не смотрел на меня, всегда так делал. Хотел показать разочарование.
– Мое поведение на математике никак не связано с тем, что говорит Алла. И это был всего лишь друг. Бывший друг. Мы больше не общаемся. – Последние слова мне дались тяжело. Порой кажется, если молчишь, то проблема вроде и не такая глобальная. Но стоит только озвучить вслух, как начинаешь осознавать, насколько все плохо.
– Ага, бывший, – усмехнулась Аллочка, складывая руки на груди. Мне вдруг так обидно стало, так неприятно. Почему я вообще должна оправдываться?
– Уму непостижимо, – покачал головой отец.
– Хватит, – отрезала я. Чувствовала просто, что еще немного, и разревусь. Выложу им все, да только хуже себе и сделаю в итоге.
– Маша, ты пойми, – пищит Алла. Тот еще психолог года.
– Хватит, я все поняла, – выхожу из кухни. Закроюсь в комнате у себя. Сделаю пару вдохов и выдохов, отпустит.
– Больше никаких встреч с подругами! – вдруг повышает голос папа. И именно эти слова становятся для меня роковыми. Они будто плетью прилетают по спине, будто разрывают и без того уязвимую кожу на части.
Закидываю ноги в кроссы, поворачиваю ключ в дверях. Если сейчас не уйду, задохнусь.
– Маша! Мария! – прилетает в спину, но я уже не слышу. Быстрыми шагами мчусь вниз навстречу темноте и хоть какому-то спокойствию.
***
Когда оказываюсь на улице, понимаю, что надо было накинуть олимпийку. Еще не лето, вечерами в одной майке и коротких шортах без колготок холодно. Зубы начинают медленно отбивать, но, вероятно, это от нервов. Бью себя по карманам, но понимаю – телефона нет. Забыла дома. Черт. Да почему ж все так.
Однако не возвращаюсь. Мне нужно немного времени, чтобы прийти в себя. Сейчас самое оно для звонков маме. Теперь и предложение о переезде не кажется таким уж неинтересным. Может, в самом деле стоит уехать. Да, осталось всего два месяца, но это же целых шестьдесят дней. Не сойду ли с ума, выдержу ли?
Пока копаюсь в собственных мыслях, осознаю, что забрела в какой-то незнакомый двор. Не была еще здесь, а если и была, то уже не помню. Фонари не работают, людей на улице нет. Хотя ошибаюсь, есть возле детской площадки. Сидят трое, громко гогочут и явно распивают алкогольные напитки.
Разворачиваюсь. Лучше уж не проходить мимо таких. Однако умудряюсь споткнуться и упасть.
– Ауч, – достаточно громко отзываюсь я. Коленка поцарапана, но крови, к счастью, нет. Присаживаюсь на корточки, отряхиваю грязь.
– Эй, милая, – слышу из-за спины. Голос такой хриплый, прокуренный, однако не старый. Кидаю взгляд из-за плеча, пытаюсь разглядеть, но темно, ничего особо не видно. Понимаю лишь, что передо мной трое. Явно те самые, которые недавно смеялись.
– Не видел тебя раньше здесь, – певуче тянет лысый парень. Остальные двое в кепках. Один немного шатается, перебрал, похоже. Перегаром несет аж до меня.
– И-извините, – выдаю зачем-то ненужные извинения. Быстренько поднимаюсь, но кто-то нагло хватает меня за локоть и резко разворачивает. Сердце моментально подпрыгивает в груди, отчего я нервно сглатываю. Какое-то нехорошее предчувствие.
– Эй, с нами весело, – говорит и смеется одновременно лысый. Он крепко сжимает мою руку. Дергаюсь. Еще. Рывок. Ничего не выходит.
– Отпусти, – прикрикиваю.
– Ну ты что, милая? – наклоняется и выдыхает адский запах мне в губы. Боже, да они под чем-то, не иначе. Ноги у меня начинают трястись. Дышать становится тяжело, но я продолжаю бесчисленные попытки освободиться.
Да что ж такое! За что мне все это!
– Отпусти! Я кричать буду! – голос мой дрожит, да что уж там, все мое тело вот-вот сдастся. Как же устала, как устала бороться.
Почему я?
Почему все вокруг хотят меня добить?
За что?
– Нам ка-а-а-к раз не хватает де-в-вочки, – пьяным голосом произносит парень в кепке и подхватывает меня под свободную руку. Поднимаю ногу в надежде врезать лысому, но он будто читает мои мысли и блокирует атаку.
– Помогите! – срывается с губ, когда до меня доходит весь смысл происходящего. Я одна. В незнакомом дворе. Какие-то пьяные парни или мужики тащат в неизвестное место. К глазам подкатывают слезы.
– Отпустите! Пожалуйста, – то ли плачу, то ли умоляю, то ли требую я. А кругом никого. Ни одной души. Хотя какая разница, есть ли кто? В школе учится тысяча человек, и никто… Никто не подошел ко мне. Почему здесь должны? Своя шкура важней.
– Ты чего такая громкая? – извергает слюну мне на ухо пьяный урод.
– Отпустите! Ну пожалуйста, ребят, – кажется, слезы все же взяли свое. Медленно покатились по щекам, а громкие всхлипы теперь звенят у меня в перепонках. Сердце не бьется, оно словно остановилось. Я вообще жива еще или часы моего личного ада закончились?..
– Эй! – доносится где-то эхом за спиной.
А дальше все как в тумане. Я падаю на колени, меня больше не держат. Слышу лишь шум. Потом чье-то кряхтение, в какой-то момент поднимаю глаза и замечаю тело лысого на земле. Чья-то мужская нога бьет его в живот, а с губ того урода начинает скатываться медленно кровь.
Закрываю лицо ладошками, машу головой. Впиваюсь ногтями в кожу.
Боже, пусть все закончится! Пусть этот ад кончится. И почему-то именно сейчас вспоминаю момент в туалете, когда Гева пытался дотронуться до моей груди. Тогда ему позвонили. Кто-то спас меня. Неосознанно, но спас.
– Эй, – мужской голос с легкой хрипотцой где-то близко, безумно близко. Он как свет в конце туннеля.
– Эй, – снова зовет. А потом горячие руки ложатся поверх моих ладоней, за которыми я старательно прячусь от мерзкой реальности. – Ты в порядке?
Свет от фонаря, видимо, телефона, неожиданно попадает на меня. Секунда, другая, и я наконец убираю ладошки. Замираю просто. Засматриваюсь на парня передо мной. Реальный. Этот человек реальный. Кто-то не прошел мимо. Кто-то решил мне помочь.
Ничего не замечаю, кроме его бирюзовых глаз. А в них… Будто тысячи эмоций переплелись воедино: растерянность, удивление, может, и испуг. Так смотрят только на тех людей, кого знают. Но мы не знакомы.
Глава 5 – Тимур
– Тим, по-братски, во как надо, – Андрюха едва на коленях не стоял с этой своей просьбой. Вообще, мы с ним не друзья, даже не товарищи. Хотя я ему должен, было как-то дело. А долги надо возвращать.
– Твоя баба трахалась с Олегом, встречаясь с тобой. Нахрен ты вообще в это вписываешься?
– Любовь – это такая дрянь, – взывал этот недоромео. В ответ я лишь качнул головой. Мы стояли на улице, за школой. Андрей курил, а я пил редбулл.
– В любом случае стенка на стенку за какую-то ш… прости, конечно, но другим словом не назвать. И ты хочешь, чтобы я в это впрягся? Не, честно, не буду. Давай я тебе телохранителя найму или еще чего, а? Бред же.
– Тим, пожалуйста! Я… никто не пойдет за меня. А если ты пойдешь, то и другие подтянутся.
Сперва я отказался. Потому что нафиг оно мне надо, и без этого проблем хватает. Но позже, когда столкнулся с новеньким Олегом Рудковским, а он у нас всего полгода, поменял решение. Чувак захотел взять меня на понт, мол, либо ты не идешь, либо у тебя будут проблемы.
И проблемы случились. То ли Рудковский слил нашу драку за школой вечером, то ли кто-то сторонний стукнул директору. Потому как на следующий день меня на ковер вызвал самый важный человек в школе.
Разговор сложился не особо приятный, скажем так.
– Вам, молодой человек, не надоело еще? – склонил голову новый кадр в нашей элитной гимназии. Директор с большой буквы в кавычках.
– Слушать ваш треп? Есть немного, – устало вздыхаю, потому что проторчал в этом огромном белом кабинете уже минут двадцать. Предыдущие директора обходились пятиминутными нотациями, но этот постоянно заставляет выслушивать часовые лекции. Достал капец как.
– Авдеев, – протер переносицу наш новобранец. Сколько ему, лет сорок? Совсем зеленый, места своего еще не знает. – Я здесь с сентября, а вы уже столько всего учудили, что у меня и пальцев на руках не хватит. Выложили фото вашего классного руководителя на сайте знакомств, сорвали нам два открытых мероприятия. На Новогодний концерт для родителей явились вообще со своими друзьями пьяными. Дальше и вспоминать не хочу. В общем, мы либо сейчас договариваемся по-хорошему, либо придется принимать более жесткие меры.
– Что-что? – вытягиваю шею, даже плечи расправляю. Вот это уже интересно. За все одиннадцать лет ни один учитель не борзил мне так открыто.
– Вы не ослышались, – серьезным тоном заявляет этот умник.
– Анатолий Викторович, это угроза? Я не ослышался?
– Всего лишь возможность вас усмирить.
– Усмирять собачку свою будете или жену, кто у вас там. – Усмехаюсь, нагло рассматривая тощее тело. Галстук у него, пиджачок, очки вон даже поправляет. При параде, весь такой важный из себя гусь. Да только, видать, с серым веществом плохо. Не понимает, что легковушке на танк лучше не переть. Раздавит же.
– Не договоримся, значит?
– Не-а.
– Тогда посмотрите вот это, – протягивает мне дешевенький смартфон. Нажимаю плей и наблюдаю с интересом. Та самая драка, которая произошла вчера. Рудковский сука. Убью гада. Точно по его наводке, наши бы не посмели. Я вообще всем ясно дал понять, что мне засвечиваться нельзя. Увижу гаджет, разнесу вдребезги.
– И? – перевожу взгляд на директора.
– Ваш отец сейчас ведет активную кампанию, если не ошибаюсь. Выборы в сентябре? Представляете, как такой ролик отразится на его репутации?
– Серьезно? Хотите выложить это в сеть? – глухо произношу, ушам своим не веря. Нет, мы с отцом любовью друг к другу не брызжем. Наоборот, он все мечтает сослать меня подальше, потому что проблем выше крыши от сынка. После того как застал его в койке с очередной секретаршей, хотелось уколоть сильней, сломать. Мать он сломал, а сам ходит с проклятой улыбающейся рожей. Тошно. И, наверное, я бы согласился на этот видос. Пусть бы выложил дирек, пусть бы вся карьера отца полетела в тартарары. Но мать не простит. Она типа любит еще, типа надеется. Совсем гордости нет. Склонила голову, как страус, и ждет своего чуда.
– Именно! Но могу и не выкладывать.
– В опасные игры играете, Анатолий Викторович.
– Не опасней ваших, Тимур. Так что? Может, все же договоримся?
– Не боитесь? – наклоняю голову, подперев ладошкой подбородок. Неужели этот мудак не понимает, что мне дорогу переходить не стоит? Совсем отбитый, что ли? Или еще не понял, какой я человек?
– А должен? – спокойно спрашивает. И глазом не повел, вот это стойкость. Другие на его месте потом изливались, заикаться начинали.
– И что вы хотите взамен?
– Никаких драк до конца года, фокусов и срыва уроков, вам тут учиться осталось два месяца. Давайте разойдемся мирно, Тимур? И, конечно, прекратите травить учителей. Во-первых, они старше, а во-вторых, им и самим не особо хочется вас, молодой человек, учить. Но иногда выбора нет. Понимаете?
– Хотите повесить мне на глотку ошейник?
– Всего лишь хочу, чтобы мы спокойно дожили два месяца. И все.
– Ладно, – соглашаюсь вслух, но не сердцем. Чтобы я перед кем-то голову склонил, не бывать этому. – Будет вам счастье в виде двух месяцев Рая. Все? Могу идти?
– Можете идти, Авдеев. Надеюсь, слово вы держать умеете.
– И вы тоже не забудьте сдержать.
Этот разговор меня задел. Вообще, надо что-то делать со своим буйным характером, потому что каждый раз, когда кто-то пытается припугнуть, включается ответная реакция. Рудковскому я отомстил в тот же вечер. Поймал его и объяснил, с кем можно вести задушевные беседы, а с кем – нет. Однако видео уже было у дирека, и вернуть его никак не получится. Тут и дурак поймет. Выход оставался один – нагнуть мужика.
Помощь пришла откуда не ждали. Учителя в столовке обсуждали Анатольевича, ну и проболтались про его дочку. Оставалось дело за малым: выяснить, как зовут, где учится, сколько лет. Все это было несложно, по крайней мере, когда у тебя есть деньги. А у меня они были. Вернее, они были у отца.
Мне хотелось принести директору видео с его дочкой и усмехнуться в лицо. Посмотреть, как он будет умолять остановиться. Но в итоге все пошло не так.
Когда придурок Гева мне прислал первый отчет, я просмотрел файл раза четыре. Взгляд Маши Уваровой застыл где-то на затворках моего разума. Он так и кричал: «Мне страшно, но вы меня не сломаете». Девчонка безумно напоминала своего папика, такая же уверенная и глупая.
Меня распирало увидеть ее слезы. Пусть просит пощады, пусть дирек узрит, с кем не стоит связываться. Однако Уварова не плакала. И это цепляло еще больше. Сперва даже злило.
В день, когда мне пришло второе видео, я поругался с отцом. Мы часто ругаемся, нам как-то сложно существовать на одной территории. Но в то утро меня накрыло. Мать пила на кухне коньяк, лепетала какие-то нелепые вещи себе под нос. Мне стало ее жаль. Я всегда жалел маму. Она же женщина: хрупкая, ранимая, слабая. А старик, кажется, иногда забывает об этом.
Помню, влетел в их спальню, начал кидаться острыми словами в его адрес. А он развернулся и замахнулся на меня. Впервые я попятился. Нет, обычно я стойко принимаю все его загоны, но тут… Не ожидал, что ли. Однако быстро взял себя в руки, сделал морду кирпичом, даже стойку принял. Дать в ответ не могу. Воспитание, твою мать, не позволяет.
– Как ты меня достал, придурок малолетний, – выругался старик. В последнее время он и имени моего не называл. Видимо, брезговал.
Ну и по традиции в комнату влетела мама. Схватила меня, начала умолять успокоиться. Говорить, чтобы я не лез, куда не просят. Пришлось молча ретироваться.
А тут это проклятое видео, которое прислал Гева. Там Уваровой на голову выливали белую жидкость. И опять этот ее взгляд. Будто вызов мне, вернее, моей мертвой совести. Стало вдруг противно. Я ведь не это просил, не чтобы ее били. Можно же и морально подавить человека, а эти клоны устроили черт знает что.
В итоге сорвался, вызвонил Геворга этого. Хотел врезать ему, но сдержался. Тот, правда, не понял, в чем дело. Но вроде пообещал поменять методы.
5.2
Взгляд Маши не выходил из головы. Она будто смотрела на меня и спрашивала, а не охренел ли я. Дерзкая. Храбрая. Точная копия отца. Я думал о ней достаточно часто, хотя и не обращал на это внимания.
В один из вечеров мы собрались дружной компанией выпить на хате у одного чувака. Туда притащилась Алиска. Мы с девятого класса с ней… Иногда делим постель. Все абсолютно свободно, по обоюдному согласию. Она не моя девушка, я не ее парень. Зато предки жаждут нашей свадьбы. Алиса дочь хозяина Хлебного завода. Ее отец богатый и влиятельный дядька. И малышку свою он отменно балует.
Вообще, с Алиской у нас странные отношения. Она знает, что у меня бывают разные девушки, но продолжает держаться рядом. Иногда шутит, что я только ее, потому что остальные одноразовые. А с ней у нас типа стабильность. Сама же редко с кем-то спит. В последний год, кажется, надела вообще вуаль верности. Но мне плевать. Быть чьим-то верным парнем я никогда не планировал. Свобода – птица интересная.
Мы пили, болтали, смеялись. Казалось, жизнь налаживается. Через часик-другой Алиска потащила меня в комнату. Начала ласкать, целовать, однако стоило только закрыть глаза, как я будто протрезвел. Опять этот взгляд Уваровой.
В тот момент показалось, что у меня появилось личное наваждение.
Я разозлился и послал Алису. Она, конечно, была ни при чем. Но ничего не мог с собой поделать. Как можно заниматься сексом, когда конченное непонятное чувство тебя отменно имеет во все щели?
– Тим, в чем дело? Ты совсем, да? – обиженно кричала девчонка мне в спину. Отвечать ей не стал. Выскочил на улицу, оседлал свой Yamaha Yzf-R6, который, кстати, подарила Алиска на восемнадцать лет. Вообще, я не фанат мотоциклов. Для езды у меня есть новенький белый мерс. Но иногда хотелось катнуть.
Поэтому сегодня выгнал его из гаража и поехал к друзьям на хату. На мне не было спецодежды, кроме шлема черного матового цвета. Алкоголь драконил, а глаза Уваровой били под дых.
Я дал глазу. К черту тусовку, к черту посиделки. Хотелось немного адреналина, чтобы выветрилась всякая дрянь из головы. Ее отец еще пожалеет за свои выходки. И дочка его пожалеет за этот убийственный взгляд.
Но по итогу я тупо заблудился. Проклятые многоэтажки, узкие улочки змейкой, не разгонишься особо. Когда ехал туда, нормально было, почему же оттуда плутаю. Так ушел в свои мысли, раздражаясь всем вокруг, что едва заметил на дороге белую кошку. Еле успел дать по тормозам.
– Эй! Вали давай! – но животное уходить не спешило.
– Что смотришь? Ранена, что ли? – нахмурился я, разглядывая зеленые глаза котейки. Думал объехать ее, но потом решил подойти посмотреть. К животным у меня с детства любовь. Кажутся беззащитными.
Откатил байк к обочине, щелкнул сигналку и направился к кошке. Пока шел, снял шлем. Прохладный весенний ветер немного приводил в чувства, а алкоголь медленно выветривался из легких. Закурить бы или редбулл. Но под рукой ничего, еще и темно, глаза хоть выколи.
– Эй, – позвал я кошку. И стоило только мне сделать шаг, как животное встало и, хромая на одну лапку, побежало в сторону какого-то двора.
– Стой! – крикнул я зачем-то. Наверное, именно так себя чувствовала Алиса, когда увидела ушастого белого кролика. Откуда вообще берется желание идти в неизвестность? Но у меня было твердое убеждение: догнать кошку.
И я пошел следом, вернее, побежал. Котейка хоть и хромала, однако довольно шустро завернула за угол, а там за какое-то дерево. Я остановился, ни одна лампа не работала во дворе. Как здесь вообще люди ходят? Вытащил телефон, чтобы посветить на дорожку, но внезапно услышал шум, а затем женский голос.