Поместье Блэкторн

I. Мэйвен

Солстис в штате Вермонт – это живописный городок, расположившийся между заросшими густым лесом холмами Новой Англии. Как у любого маленького города в этой части света, у Солстиса имеется своя мифология и свои легенды. Привидения, проклятия, нераскрытые тайны, необъяснимые природные явления – всего этого тут в достатке, как и кленовых деревьев.

И именно сюда я возвращаюсь двенадцать лет спустя, после побега, который совершила, когда умерла моя мать.

Или была убита. Смотря у кого спрашивать.

Моя дочь Беатрикс стоит рядом со мной на пустынной железнодорожной платформе и боязливо рассматривает старомодные бронзовые фонарные столбы, деревянные скамейки и маленькую станцию с островерхой крышей и башней с часами, выкрашенную облупившейся белой краской.

Сейчас половина пятого – серый октябрьский вечер. В морозном воздухе стоит опьяняющий аромат угольного дыма. Тишину нарушает только шум удаляющегося поезда, пыхтящего на изгибах путей. Но вот состав проглатывает окутанный туманом лес, и мы с дочерью остаемся одни.

Ощущение, что мы перенеслись назад в прошлое, практически осязаемо. Как и наэлектризованная, искрящаяся паника моей дочери.

Она никогда не выезжала за пределы города. Теперь я испытываю по этому поводу мимолетный укол сожаления, но у меня были веские основания держать ее в окружении небоскребов и бетона.

Женщины в моей семье дичают, если слишком долго остаются на природе.

– В этом городе есть водопровод?

– Конечно.

– А как насчет электричества? Машин?

Я беру ее за руку и ободряюще сжимаю.

– Я понимаю, что это не Манхэттен, милая. Но дай ему шанс.

– Это место похоже на жуткий старый город из ужастиков. В этих лесах наверняка полно беглых заключенных. Нас могут порубить на кусочки в любую секунду.

– Он не жуткий, он очаровательный. Ты опять смотрела криминальные документалки? Мы же обсуждали. Это вредно для твоего психического здоровья.

Дрожа, она прижимается ко мне и шепчет:

– Если меня покрошат в труху, это тоже будет вредно для моего психического здоровья.

Сухие листья устилают нам путь, пока мы проходим через платформу к станции. Там тоже зловеще пустынно. С другой стороны, после смерти матери все в этом городе стало казаться мне зловещим, так что я стараюсь не придавать этому особого значения.

На маленькой стоянке перед станцией нас ждет заведенный старый черный «Кадиллак». Призрачные белые облачка дыма вырываются через выхлопную трубу в колючий осенний воздух. Когда со стороны водителя из машины вылезает человек, медленно расправляя свои длинные конечности, как паук, выползающий из-за паутины, Беа шумно втягивает воздух.

Я вновь успокаивающе сжимаю ей руку:

– Это Квентин, наш смотритель. Помнишь, я о нем тебе рассказывала? Бояться совершенно нечего.

– Ты не говорила, что он похож на зомби.

– Он не зомби.

Она шепчет:

– Мам, он буквально выглядит так, будто только что восстал из мертвых. Я никогда не видела людей с таким цветом кожи. Он как будто из глины слеплен.

– Мы не критикуем людей за внешность. Будь к нему подобрее.

Я поднимаю руку, чтобы поприветствовать Квентина. Он, шаркая, обходит машину, чтобы взять наш багаж.

Глядя на него, я понимаю тревогу Беа.

Кью высокий, сутулый и худой, как рельса, а его ониксовые глаза глядят из-под тяжелых бровей с пронизывающей пристальностью. Он может так пялиться, не мигая, ненормально долгое время. Его бледная и сухая, как пергамент, кожа резко контрастирует с грубостью старомодного черного шерстяного плаща, а тонкие волосы колышутся вокруг черепа, словно эфемерная дымка. Ботинки, кажется, не различаются на левый и правый, как будто он сделал их сам. А по манере двигаться можно предположить, что у него уже началось трупное окоченение.

Я, наверное, уже в миллионный раз задумываюсь, сколько ему лет, но Кью выглядит в точности так же, как и в моем самом раннем детском воспоминании: я вручила ему на день рождения подарок в виде зеленого скарабея, которого вырыла из-под куста барбариса в саду, и Кью с серьезным видом заглянул мне в глаза.

Он любит ползучих земляных тварей так же, как я.

Закончив загружать наши несколько сумок в багажник, Кью открывает заднюю дверцу салона. Прежде чем я забираюсь в машину, наши взгляды на секунду встречаются, и, хотя Кью, как всегда, неразговорчив, мне не нужны слова, чтобы расшифровать немое предостережение:

Будь осторожна. Они уже знают, что ты здесь.

Ну конечно, они знают. Богатые и могущественные Крофты знают обо всем, что происходит в их городе, и так было на протяжении трех с лишним сотен лет.

К дому мы едем в тишине. Беа, не переставая, кидает на меня нервные взгляды, так что я сохраняю невозмутимый вид и держу голову прямо с напускной уверенностью, которой вовсе не чувствую. С каждой преодоленной милей тиски на моих легких смыкаются все крепче, и мне так тяжело дышать, что кружится голова.

А потом мы въезжаем в ржавые ворота усадьбы Блэкторн, и у меня окончательно перехватывает дух.

Мое родовое поместье возвышается в конце длинной, грязной, изрытой колеями подъездной дорожки, заросшей сорняком. Будучи такой же частью леса, как вековые густые рощи и могучие деревья, окружающие его, угрюмое каменное строение увито плющом и утопает в спутанных кустарниках и буйных зарослях папоротника.

Это не единый монолит, а несколько помещений, надстроенных друг над другом в разные сотни лет; это окостеневшее лоскутное одеяло из стилей, которые придают всей постройке хаотичный, неуютный облик. Частично – средневековая крепость, частично – готический особняк, частично – грубо обтесанная руина, он сопротивляется любым определениям, как и многие поколения его обитателей.

Это архитектурное чудовище Франкенштейна просто испускает ощущение беды, как будто хранит секреты, которые лучше не тревожить.

Единственное современное дополнение – это оранжерея в дальнем конце участка, где содержатся разные виды особо капризных трав и растений, которые не могут пережить суровую зиму Новой Англии, а еще крытый гараж для автомобиля.

А дальше расстилается темный и угрожающий девственный лес, дремучая чаща, куда местные детишки никогда не отваживаются отправиться, испугавшись рассказов родителей про странных существ, которые бродят по его извилистым тропкам.

Заметив дом, Беа выпрямляется на сиденье:

– Это здесь ты выросла?

– Да.

Повисает пауза, и она тихо произносит:

– Похоже, будто там есть привидения.

Мы с Кью обмениваемся мрачными взглядами в зеркале заднего вида. А потом я снова смотрю на дом и подавляю невольную дрожь.

Дом, милый дом.

Где все голодные гоблины моего прошлого затаились в ожидании моего возвращения.

Я запускаю руку в карман пальто, провожу пальцами по гладким бокам спрятанного там пистолета и напоминаю себе дышать.

II. Мэйвен

Как только мы с Беа заходим в двери дома, нас обволакивают запахи моего детства. Старые книги и плавящийся свечной воск, стойкий аромат высушенных трав и еще нотка чего-то сладкого, но при этом гниющего, как перезрелые фрукты. Воздух спертый и тяжелый, потому что окна никогда не открываются, но в то же время живой, будто заряженный невидимой энергией.

А потом из-за угла появляются мои тетки, и каждый волосок у меня на руках встает дыбом, будто от статического электричества.

Эзме и Давина стоят бок о бок, взявшись под руки, и мило нам улыбаются, как пара херувимов.

На этом любое сходство с ангельскими существами заканчивается. Хотя они могут выглядеть безобидными, эти женщины свирепы и хитры, как львицы.

Как и у всех женщин в моей родословной, которые жили и умерли в этом городе, у них просто нет другого выбора.

– Добро пожаловать домой, Мэйвен, – говорит Эзме, сверкая зелеными глазами.

– Спасибо. Я так рада вас видеть.

Скрипит половица, стонут дверные петли, а потом дом погружается в глубокую, противоестественную тишину. Я беру Беа за руку и притягиваю поближе к себе.

– Тетя Эзме, это моя дочь, Беатрикс. Беа, это твоя двоюродная бабушка.

– Я та, что умнее. – Эзме улыбается, показав ямочки на щеках.

Давина возражает:

– Ты не умнее золотой рыбки. Все знают, что мозг тут – я.

– А это твоя двоюродная бабушка Давина. И, к слову, они обе гениальны.

Беа переводит взгляд с одной на вторую, пораженно разинув рот.

Я пытаюсь взглянуть на них объективно, глазами незнакомого человека.

Высокие, с прямыми спинами и квадратными плечами, сестры одеты в одинаковые простые длинные черные платья. Они не пользуются косметикой, но их кожа сияет здоровьем. Также на них нет никаких украшений, не считая двух идентичных колец с переливчатыми лунными камнями на левых безымянных пальцах.

Несмотря на скромный вид, они великолепны. Но что делает их действительно необыкновенными – так это волосы.

Локоны сочного красно-рыжего цвета свежего граната дикими кудрями ниспадают до самой талии. Они носят волосы распущенными, и эта тяжелая масса свободно движется при каждом повороте головы – необузданный ворох красок, в котором с нашей последней встречи появились серебряные ниточки седины.

У моей мамы были такие волосы. И у моей дочери такие же. И у меня. Только я уже много лет крашу их в черный и заплетаю в тугую косу. Я распускаю их только два раза в неделю, чтобы помыть шампунем с кондиционером, и убираю обратно в косу сразу же, как только они высыхают.

Однажды я чуть их не отрезала, но не смогла. Стояла перед зеркалом в ванной с ножницами в руках и, глядя на себя, слышала в голове голос матери:

«Никогда не стыдись того, что отличает тебя от других. Именно в этом заключена твоя истинная сила».

К тому времени я уже так устала отличаться, что хотела быть кем угодно, кроме себя. Я хотела быть никем.

Я хотела исчезнуть.

– Поздоровайся со своими двоюродными бабушками, Беа.

– Привет. Очень рада с вами обеими познакомиться. Спасибо, что приняли нас.

Довольная ее манерами Эзме улыбается:

– Не за что. Наверное, ты проголодалась с дороги? Пойдем на кухню, милая, и я сооружу тебе что-нибудь перекусить.

Она берет Беа за руку, многозначительно на меня смотрит и уводит мою дочь на кухню.

Как только они оказываются вне пределов слышимости, Давина поворачивается ко мне и хватает мои холодные руки.

– Как ты?

– Нормально.

– Это понятно. Но как ты на самом деле?

Я выдыхаю и на секунду закрываю глаза.

– Устала. Я и забыла, как ненавижу долгие поездки.

Она понимающе хмыкает:

– Все эти люди.

– Да. Как вы с тетей Эй?

Она молча останавливает на мне взгляд, а потом пожимает одним плечом:

– Так же, как и всегда. Выживаем.

Я всматриваюсь в ее гладкое лицо, сокрушаясь, что даже отчасти не унаследовала этот неиссякаемый коллаген. У моих мешков под глазами уже появились собственные мешки. Мне еще и тридцати нет, но по тому, как я выгляжу, этого не скажешь.

Постоянный стресс берет свое.

– Что ты рассказала Беа?

– Ничего.

– Ты уверена, что это разумно?

– Правда иногда может причинить больше вреда, чем ложь.

– Говорят ученые.

– В данном случае это факт. Мы здесь всего на несколько дней. Лучше я не буду преждевременно лишать ее детства. Где мы будем жить?

– Ты – в старой комнате матери, Беа – в твоей.

Я киваю:

– Спасибо. Она будет рада иметь собственный угол.

Давина еще раз сжимает мне руки:

– Пойдем, поешь чего-нибудь.

– Я не голодна.

– Но ты поешь. Тебе нужно закинуть что-нибудь в желудок. Ты слишком тощая и бледная, как будто оправляешься после обострения хронического заболевания. – Поджав губы, она изучает мое лицо. – Может быть, туберкулеза. Или чего-нибудь, что переносят москиты.

Еще и пяти минут не прошло, а веселье уже началось. Неудивительно, что уровень депрессии подскакивает в праздники. Именно в это время люди больше всего общаются с родственниками.

Она уходит, а в это время Кью поднимается по главной лестнице с нашими чемоданами, ступая тихо, как кошка. Я, в свою очередь, оглядываюсь вокруг.

Дом не изменился со времен моего детства. Монументальный незажженный камин из черного гранита доминирует в интерьере гостиной. Восковые свечи поблескивают в нишах стен с потрескавшейся штукатуркой. Полочка над очагом украшена лохматыми ветками свежей хвои, а высокий потолок исполосован темными деревянными балками, с которых свисают кованые люстры, опутанные обрывками паутины.

Но примечательнее всего – книги. Они тут повсюду.

Фолианты рядами стоят в огромных книжных шкафах от пола до потолка, стопками лежат на кофейном столике и на полках, и даже на полу, рядом с диванами и креслами. Книги занимают в этом помещении господствующее положение. Старинные тома в кожаных переплетах соседствуют с современными изданиями в твердых обложках. Академические журналы и энциклопедии занимают целую стену. Я вижу иллюстрированные издания по энтомологии, которые так зачаровывали меня в детстве, рядом с книгами по истории, астрономии и истории искусств.

Остальной дом представляет собой лабиринт из комнат и коридоров, не подчиняющийся конвенциональным правилам архитектуры. Неподготовленный человек легко может тут запутаться и потеряться. Двери открываются в зияющую пустоту. Лестницы никуда не ведут. Серпантины из коридоров замыкаются на самих себе, пока не заканчиваются тупиками.

Пока я, застыв, стою на одном месте, меня охватывает дурное предчувствие. Резко появляется ощущение, будто бы я смотрю с края высокого обрыва на бушующее темное море внизу, суровый ветер путает мне волосы и хлещет по телу, а злая сущность у меня за спиной готовится столкнуть меня, заставив кричать от ужаса до самой смерти.

Надеясь, что это нервы, а не предвестие беды, я встряхиваюсь и иду за Давиной на кухню.

Несколько часов спустя, когда тарелки после ужина уже вымыты, а Беа спит в моей старой комнате наверху, мы с Эзме и Давиной сидим за кухонным столом и благополучно приканчиваем третью бутылку пино.

Женщин Блэкторн можно называть по-разному, но уж точно не трезвенницами.

– Беа развита не по годам, – замечает Давина, лениво водя пальцем по многочисленным отметинам на деревянном столе.

– Ты была такой же, – говорит Эзме, поглядывая на меня. – Но она ангел. А ты была маленьким дьяволенком. Сплошной яд и желчь, прямо как твоя мать.

Я посмеиваюсь в свой бокал, а потом допиваю последний глоток.

– Вы так говорите, как будто сами милые овечки.

Давина смотрит на меня из-под бровей:

– Прошу прощения, ваше королевское высочество, но мы самые кроткие овечки во всей Новой Англии. Мы почти не кусаемся!

– Скажи это отцу О’Брайену. Он до сих пор осеняет себя крестным знамением, когда видит вас?

– Пф. Старый дурак. Это единственный человек, который может читать Откровения Иоанна Богослова так, чтобы стало скучно.

– Если вы считаете службы скучными, то не ходите туда.

Она улыбается:

– Но как еще мы сможем эпатировать почтенных граждан Солстиса на еженедельной основе? Они рассчитывают на нас как на единственный повод для сплетен. Мы пренебрежем своими обязанностями городских парий, если перестанем посещать церковь.

– Может, если бы вы специально не провоцировали людей, они бы были добрее.

Давина молча глядит на меня несколько секунд, как будто оценивая:

– Мы Блэкторны. Мы провоцируем людей одним своим существованием. Мы другие и всегда такими будем, как бы ни старались прикидываться, что это не так.

Она выразительно смотрит на мои волосы.

Смутившись от такого прямого вызова, я ерзаю на стуле:

– Ничего я не прикидываюсь.

– Это омерзительное окрашивание указывает на обратное. И почему из всех цветов – этот гуталин? Ты как будто спор проиграла.

– Чтоб вы знали, мне красил волосы профессионал.

– Кто? Мортиша Аддамс?

Я посмеиваюсь, но потом вспоминаю мать, и мой смех приобретает мрачный оттенок. Я закрываю рот руками, чтобы не всхлипнуть.

– Ох, родная, я понимаю, – говорит Эзме и тянется через стол, чтобы взять меня за руку. – Мы тоже по ней скучаем. Здесь все стало совсем по-другому с тех пор, как Элспет умерла.

Это одна из множества причин, почему я опасалась возвращаться сюда на похороны бабушки. Даже без учета гоблинов-воспоминаний, больно находиться рядом с людьми, которые могут так легко меня читать. Со своего отъезда я тщательно выстроила свою жизнь так, чтобы этого избегать.

Как и все Блэкторны, я храню слишком много секретов для по-настоящему доверительных отношений.

Коснувшись прикрытых век, вздыхаю. А потом стряхиваю влагу, осевшую на ресницах, и меняю тему:

– Пока мы ехали сюда на поезде, Беа спросила, почему вы трое жили здесь вместе с бабушкой и не выходили замуж.

Эзме заинтересованно на меня смотрит:

– И что ты ответила?

– Что мужчины никогда не имели особого значения для женщин в этой семье.

Легкая улыбка Давины выглядит удовлетворенной.

– Они имеют большое значение, когда делают то, для чего предназначены.

– Если ты собираешься говорить о своей сексуальной жизни, то я спать.

– Прошу прощения? Взрослым женщинам нельзя наслаждаться сексом?

– Конечно же, можно. Но в последний раз, когда мы разговаривали по телефону, ты пустилась в детальные описания соблазнения симпатичного молодого доктора, недавно переехавшего в город. Я все еще пытаюсь очистить свой мозг от этих образов. Если мне здесь понадобится медицинская помощь, я не смогу смотреть этому мужчине в глаза.

Давина играется прядью волос:

– Мужчины чуть за двадцать реально на пике сексуальных возможностей. Такая выносливость!

– Господи Боже, о чем я только что говорила?

– Ты завидуешь, дорогая?

Я сухо смеюсь:

– Ужасно.

– А что насчет отца Беа? Ты нам никогда о нем не рассказывала. Он еще существует на белом свете?

Поскольку эта тема для меня словно темная яма, наполненная шипящими гадюками, я говорю очень медленно, осторожно выбирая слова:

– Нет. У нас оказались разные взгляды на то, что значит родительство.

Сестры молча буравят меня зелеными глазами. Когда Давина открывает рот, чтобы что-то сказать, ледяной порыв ветра трещит оконными ставнями. Свечи, выстроившиеся на подоконнике над раковиной, трепещут, а потом гаснут. Букетики сухой лаванды и душистых трав, свисающие со стропил, начинают раскачиваться.

Подняв глаза на скрипнувший потолок, Эзме тихо говорит:

– Здесь кто-то есть.

Давина мрачно добавляет:

– Или что-то.

Поднявшись из-за стола, сестры выглядывают в кухонное окно и смотрят в темноту ночи, но шестое чувство подсказывает мне направиться в сторону гостиной. Я встаю, быстро добегаю до лестницы, перепрыгиваю через две ступеньки и оказываюсь наверху. Тут есть маленькое окно, которое выходит во двор.

Сначала я ничего не вижу. Вокруг темно и тихо. Но потом луч луны пронзает пелену из облаков и освещает железные ворота в конце подъездной дорожки.

За ними стоит высокая фигура в черном и смотрит на дом. Хотя лицо размыто из-за темноты и расстояния, мне не нужно различать черты, чтобы понять, кто это.

Ронана Крофта я узнаю везде, при любом освещении, даже в чернильной темноте дна океана.

Первую любовь забыть невозможно.

Особенно если это твой самый страшный кошмар.

Ронан остается неподвижен, пока облака вновь не закрывают луну. Тогда его поглощает тьма, из которой он был рожден, и фигура исчезает.

III. Мэйвен

Этой ночью я не сплю. Я лежу в постели своей матери, в кровати с четырьмя деревянными столбиками, увенчанными скалящимися горгульями, смотрю на крадущиеся по потолку тени, а мой мозг исследует кладбище воспоминаний, переворачивая мшистые могильные плиты и обнаруживая под ними темную почву и копошащихся насекомых.

Ронан.

Его глаза, его запах, его губы на моей коже… Я любила его с отчаянием, похожим на сумасшествие.

Нет существа более безумного, чем девочка-подросток, угодившая в ловушку первой любви.

Когда серые лучи рассвета касаются костлявыми пальцами краешков занавесок, я вытаскиваю себя из постели, плещу холодной водой в лицо и одеваюсь. Потом проверяю Беа, заглянув в комнату дальше по коридору, которую раньше занимала я.

Моя девочка все еще спит, раскинув руки в стороны, будто во сне пытается полететь.

Дом уже успел наложить на нее свои чары.

Я мягко целую ее в лоб, убираю волосы с лица и несколько секунд стою и смотрю на нее. Хотя она уже на грани отрочества, она выглядит совсем юной для своего возраста, так что люди часто принимают ее за маленькую. Ведет она себя тоже как маленькая, хотя день на день не приходится. Иногда она все еще моя малышка, но пубертат уже на горизонте, так что долго это не продлится.

Ее настроение уже начинает скакать с той же скоростью, что и гормоны.

Меня тревожит, какие еще изменения повлечет за собой взросление. Мой собственный опыт можно описать не иначе как травмирующий.

Когда я захожу на кухню, мои тети уже там. Эзме жестом приглашает меня сесть за стол и ставит передо мной дымящуюся чашку мутного зеленого чая, а Давина что-то напевает себе под нос, стоя над сковородкой у плиты.

– Как спала, дорогая?

– Отлично, – лгу я, избегая взгляда Эзме. Я не сказала им, что вчера ночью видела Ронана у наших ворот. Это бы спровоцировало бунт. – А вы как?

– Боюсь, не очень хорошо. Дурные сны.

– Правда?

Она с бледным лицом кивает:

– Змеи. Огромные черные змеи, ползают вокруг дома, пытаются попасть внутрь. На что-то охотятся.

Давина глядит на меня через плечо. Вернувшись к готовке, она больше не напевает.

В кухонном окне я вижу на дворе Кью, который рубит дрова на колоде. Он кажется недостаточно сильным, даже чтобы книгу над головой удержать, не то что топор, но, как и у всего остального в усадьбе Блэкторн, его внешность обманчива. Он рассекает полено единственным мощным ударом, а потом бросает получившиеся куски в небольшую стопку за своей спиной.

До этого момента мне никогда не приходило в голову, что рубить дрова в потрепанной старинной шерстяной накидке может показаться странным. С другой стороны, в моей семье все странно, и всегда было.

Я нюхаю чай, который поставила передо мной Эзме, и пытаюсь не морщиться, когда мне в нос бьет едкий запах. Резкий, травяной и подозрительно кислый.