Поместье Блэкторн
- -
- 100%
- +
– А у нас, случайно, нет кофе?
– Я сделала травяной сбор специально для тебя.
Ее строгий тон и сердитый взгляд указывают на недовольство моим вопросом, который она явно восприняла как неуважение к ее гостеприимному жесту. Так что я улыбаюсь и не развиваю тему.
– Доброе утро.
Я оборачиваюсь и вижу свою дочь, которая стоит в дверях в пижаме и сонно трет кулаком глаза.
– Доброе утро, милая, – говорю я, радуясь поводу отвлечься от чая.
Беа зевает. Она шаркает к столу, плюхается на стул рядом со мной и застенчиво улыбается Эзме.
– Доброе утро.
– И тебе доброе утро, голубка.
Давина отворачивается от плиты и улыбается Беа.
– Будешь блинчики, дорогая?
Беа смотрит в сковородку на плите и моргает от удивления.
– Вы что, правда их сами сделали?
– Естественно, я их сделала. Откуда бы еще они взялись?
Беа глядит на блинчики голодными глазами:
– Мама никогда не готовит. Только замороженную пиццу или что-то такое. На завтрак у меня всегда хлопья.
Когда Давина неодобрительно на меня смотрит, я начинаю защищаться:
– У меня нет времени готовить! Я работаю, помогаю Беа с учебой – я слишком занята! К тому же у нас в радиусе мили от дома есть дюжина отличных ресторанов с доставкой.
Давина открывает шкафчик, достает тарелку и лопаткой накладывает на нее три блинчика. Ставит тарелку перед Беа и кладет рядом вилку.
Когда я смотрю на нее, сидящую на том же самом месте, где ела в детстве и я, меня снова охватывает странное предчувствие. Это как дежавю, только страшнее и зубастее.
Я напоминаю себе, что скоро мы спокойно уедем обратно в Нью-Йорк, подальше от этого дома с его секретами и этого города с его тайными темными тропами.
Давина жалеет меня и оставляет тему еды.
– Мы хотели бы поехать в похоронное бюро к десяти. Вы скоро будете готовы?
– К десяти? Разве прощание с бабушкой начинается не в одиннадцать?
Она молчит, но в этой паузе заключено большое значение.
– Нам нужно время, чтобы попрощаться с мамой, прежде чем начнется весь этот цирк.
Я бы спросила, зачем они организовали торжественное прощание, если их так заботит приватность, но уже знаю ответ. Может, они и изгои в этом городе, но они слишком горды, чтобы прятаться.
Кью заходит на кухню со стопкой дров в руках. Он кивком здоровается с Беа, но потом останавливает свой пронизывающий взгляд на мне.
Я слегка приподнимаю подбородок, давая ему понять, что волноваться не о чем. Я не буду выпускать Беа из виду. Может, Солстис и маленький город, но в нем вполне хватает места, чтобы потеряться.
Так, чтобы тебя никогда не нашли.
В четверть десятого мы собираемся в фойе: четыре молчаливые женщины в черном, ожидающие, когда Кью подгонит машину.
Классические кожаные туфельки Беа начищены до зеркального блеска. Ее непослушные волосы убраны в косу, как и у меня. Она выглядит даже меньше обычного – ее хрупкая фигурка придавлена черным шерстяным пальто до колен, обнаруженным в одном из многочисленных шкафов в доме.
Когда-то оно принадлежало мне, очень давно. А до этого – моей матери, и ее матери тоже.
Этот дом так просто с вещами не расстается.
– У вас очень красивые платья, – говорит Беа.
– Спасибо, дорогая. – Давина смотрит на меня. – Что думаешь?
Я кидаю оценивающий взгляд на их длинные, строгие, расшитые бусинами черные платья и изощренные головные уборы.
– Если вы хотели сойти за скорбящих викторианских пасечниц, то вам удалось.
Она подносит руку в перчатке к широким полям шляпы с вуалью и улыбается.
– Я так и знала, что ты скажешь что-то остроумное и поднимешь нам настроение.
– Забыла тебе сказать, – говорит Эзме, поворачиваясь к Давине. – Ты слышала, на днях Элайджу Крофта атаковала стая воронов?
– Воронов? – задумчиво повторяет Давина. – Как странно.
– Да. Очень. Я слышала, они чуть не выклевали у старика глаза прямо из черепа.
– Обычно они не агрессивны по отношению к людям. Может, защищали гнездо.
Эзме смотрит на меня с непроницаемым выражением:
– Или они распознают зло, когда видят его.
Кью останавливается у порога. Мы с Беа идем к двери вслед за тетями, которые плывут, взявшись под руку, а их длинные волосы струятся по спинам, как свежая кровь.
Через восемь минут мы стоим в нещадно бежевом кабинете «Похоронного бюро Андерсона», слушая пожилого мужчину в плохо сидящем костюме, который бормочет соболезнования, ломает руки и дрожит, едва не падая в обморок к нашим ногам.
Женщины Блэкторн обладают экстраординарной способностью вселять в людей ужас.
– Сюда, сюда, – лопочет он, показывая на коридор. – Лоринда в нашем лучшем зале, конечно же.
Мы заходим в огромное помещение с отвратительными лохматыми алыми коврами и обоями с вульгарными красно-черными цветами, которые могут вызвать припадок, если смотреть на них слишком долго. Четыре окна задрапированы тяжелыми бордовыми гардинами, блокирующими каждый лучик света. Тугие кожаные кресла выстроились вдоль стен, и полдюжины рядов обитых тканью стульев стоят перед блестящим черным гробом, убранным огромными букетами красных тигровых лилий, которые наполняют приторным ароматом спертый, неподвижный воздух.
Давина в ужасе осматривается:
– Господи Боже. Сразу вспомнила, что нужно просить о кремации.
Мистер Андерсон ахает, пятится из комнаты и исчезает.
Эзме уверенным шагом идет к окну и раздвигает бархатные гардины. Солнечный свет наполняет комнату. Она поворачивается к нам и фыркает:
– Лучший зал, как же! Кто обставлял это место? Дракула?
– Я бы предположила, что маркиз де Сад, – говорит Давина. – Я начинаю подозревать, что Андерсон дальтоник.
– Это помещение было бы омерзительно и в черно-белой гамме.
Давина вздыхает:
– Ну, по крайней мере, людям будет что пообсуждать.
– Помимо прочего, ты хочешь сказать. Надеюсь, завтра на похороны они не пришлют эти жуткие лилии. От этой вони у меня уже голова болит. – Эзме отправляется к остальным окнам, бормоча что-то про человеческую глупость.
Полагаю, мистер Андерсон сегодня переживает один из худших дней в своей жизни.
Когда Беа сжимает мою руку, я опускаю на нее глаза:
– Все в порядке?
Она опасливо смотрит на открытый гроб и прижимается ко мне. Раньше она никогда не видела настоящего мертвеца. Я обнимаю ее за плечо и целую в макушку.
Давина протягивает руку и проводит пальцем в перчатке по щеке Беа.
– В смерти нет ничего страшного, моя милая девочка. Природа восстанавливает все, что создает. Мы не прекращаем существовать, когда умираем, а просто трансформируемся во что-то лучшее.
Беа смотрит на нее с сомнением:
– Мама говорит, что загробной жизни нет.
Давина улыбается:
– Твоя мама очень умная, но она не знает всего. А теперь пойдем, познакомишься со своей прабабушкой.
Она берет Беа за руку. Я иду с одной стороны, Давина – с другой, и мы подводим Беа к гробу. Когда мы встаем у самого края и смотрим на лежащее внутри тело, я не могу сдержать улыбку.
Даже после смерти Лоринда по-прежнему свирепа.
Она выглядит по-звериному – как существо, вышедшее прямиком из леса, с зажатой в зубах добычей. Ее длинные седые волосы распущены, сильные челюсти сжаты, а закрытые глаза как будто готовы в любой момент распахнуться и оглядеться в комнате с той животной зоркостью, которая обычно вводила людей в ступор.
Если это – загробная жизнь, то бабуля всем там надерет задницу.
Пару минут мы стоим в почтительном молчании, пока Беа не говорит:
– Что это?
Она показывает на что-то зажатое между локтем Лоринды и кремовой шелковой обивкой гроба. Я наклоняюсь и вытаскиваю предмет.
Это перо. Блестящее черное птичье перо, величиной с мое предплечье.
Давина с улыбкой качает головой:
– Ох, мама. Со своими птицами…
Беа с недоумением смотрит на меня, но отвлекается, когда Давина достает из кармана платья изящный ножик с перламутровой рукояткой.
– Вот. Положи это в гроб.
Беа смотрит на протянутый ей ножик как на самую потрясающую вещь, что она видела в жизни. Какой она, бесспорно, и является.
– Почему вы хотите оставить его внутри гроба?
– Потому что он понадобится ей там, куда она направляется.
Я смотрю в потолок и шумно вздыхаю. Почему членам этой семьи обязательно быть такими экстравагантно странными? Как будто им за это платят.
– Твоя мать может вздыхать, сколько хочет, милая, но, прежде чем мы сможем пройти через очищающее пламя Смерти и переродиться, мы должны побороть несколько гадких персонажей на нашем пути в подземном царстве.
– Господи Боже, тетя Ди! У нее теперь месяц будут кошмары!
Она отмахивается от моей родительской озабоченности легким движением запястья.
– Жизнь как бой на ножах. Почему загробная жизнь должна быть другой?
– Отлично. Спасибо. Уверена, она годами будет обсуждать это на сеансах психотерапии.
– Не говори глупостей. Блэкторнам не нужна терапия. Это другим из-за нас нужна терапия. Беа, положи нож в гроб вместе вот с этим. – Она извлекает из декольте пару серебряных монет.
– А это зачем?
– Чтобы заплатить паромщику, который перевозит души через реку Стикс.
Когда Беа смотрит на себя, я уже сожалею, что не подготовила ее к этому визиту получше. Надо было придумать достоверное объяснение, типа того, что мы состояли в цирковой труппе.
Я сухо проговариваю:
– «Визу» он не принимает. Просто положи все это в гроб, милая, а с твоей психологической травмой мы разберемся позже.
Она пожимает плечами.
– Ладно. Все нормально. – Она забирает нож и монеты из рук тетки и поворачивается к покойной прабабушке, возлежащей на подушках, словно королева.
Давина обнимает себя за талию и улыбается мне.
– Не делай такое кислое лицо. Могло быть хуже. Эзме едва отговорила меня от того, чтобы отправить вместе с ней на тот свет Квилла.
Квилл – это большой рогатый филин с желтыми глазами и размахом крыльев в пять футов, которого бабушка нашла, когда тот был птенцом. Он упал с дерева во дворе. Она выходила его, и они стали неразлучны.
Когда Квилл умер, бабушка увековечила его и поставила на видное место. Эта отвратительная штуковина годами собирала пыль на жердочке над камином в бабушкиной спальне.
Увидев мое выражение лица, Эзме говорит:
– Держи. – Она достает из рукава маленькую серебряную фляжку.
Я наблюдаю, как моя дочь аккуратно вкладывает деньги и оружие в холодные белые руки трупа. А потом я беру фляжку, откручиваю крышку и делаю большой глоток виски.
Если повезет, я смогу пропить все выходные.
IV. Мэйвен
Д
авина, Эзме, Беа и я сидим на стульях в первом ряду, в самом центре, когда начинают прибывать люди, чтобы отдать последние почести бабушке.
Хотя, скорее, поглазеть на нее с такого близкого расстояния, на которое они не отваживались к ней подойти при жизни.
Первая пришедшая пара – Ингрид и Хельмут Шнайдеры, пожилая немецкая чета, которая держит местную пекарню. Хельмут снимает шляпу и почтительно кивает тетям. Ингрид делает едва заметный реверанс, и Давина наклоняет голову в знак приветствия. Они со скорбным видом подходят к гробу, держась за руки.
Эзме наклоняется ко мне и тихо бормочет:
– Вот бы все были как Шнайдеры.
– Это еще почему?
– Люди из Старого света еще сохраняют какое-то уважение к прежним обычаям. О, смотри, это же Бекка Кэмпбелл, та самая мелкая гадина, которая над тобой издевалась. Помнишь, как она плюнула на тебя при всех на зимнем карнавале?
Помню, но я слишком поражена, чтобы ответить. Вид моего заклятого врага – когда-то длинноногой блондинки, по которой все мальчишки сходили с ума, а теперь неопрятной, помятой хромоножки с глубокими шрамами от акне, уродующими лицо – порождает во мне глубочайшее чувство жалости.
Видя мое страдальческое выражение, Эзме цокает языком:
– Извини, что я так говорю, милая, но твое мягкосердечие однажды тебя загубит.
– Я не мягкосердечна. Я – спартанец. Я – боец. Я – Аттила.
Она хлопает меня по руке:
– Вот это присутствие духа.
Когда я снова оборачиваюсь к Бекке, она застывает в проходе и глядит на меня выпученными глазами, раздувая ноздри.
Я понимаю, что она собирается сделать что-то дикое, за две секунды до того, как это происходит.
– Ты! – взвизгивает она, а потом бросается на меня через проход, вытянув руки перед собой и изогнув пальцы, словно когти.
Я подскакиваю на ноги, готовясь защищаться. Но, не успев до меня добраться, Бекка спотыкается и ничком обрушивается на косматый ковер.
Когда она поднимает глаза, ее нос свернут набок, а рот и подбородок залиты кровью. Тетя Эй улыбается.
– Прошу, осторожнее, – протягивает она. – Мы бы не хотели, чтобы ты поранилась.
Хельмут Шнайдер уже дергается, чтобы помочь Бекке встать, но застывает, когда Эзме пригвождает его к месту тяжелым взглядом. Он моргает, сглатывает и поворачивается обратно к своей жене.
Бекка, уже скорее испуганная, чем разъяренная, с трудом поднимается на ноги и пятится от нас. Она налетает на Давину и резко разворачивается.
Давина глядит на нее испепеляющим взглядом. Она что-то ей говорит: слишком тихо, чтобы я могла расслышать. Что бы это ни было, у Бекки вся кровь отливает от лица. Со сдавленным криком она выбегает из комнаты.
Беа со своего места смотрит на двоюродных бабушек с откровенным восторгом.
В помещение заходят еще люди. Кого-то из них я узнаю, кого-то нет. У меня крутит живот, сердце колотится с жуткой скоростью, так что я подхожу к окну и смотрю на хмурое серое утро, пытаясь успокоить дыхание.
Чертов городишко. Почему я считала, что что-то может измениться? Тут так же невыносимо, как и всегда.
Не знаю, сколько я стою на одном месте, но когда поворачиваюсь, Шнайдеров уже нет, а Беа с Давиной стоят рука в руке в паре метров от изголовья гроба, увлеченные беседой.
Я уже направляюсь к ним, но останавливаюсь как вкопанная, когда в дверь въезжает мужчина в инвалидной коляске. Хотя один его глаз залеплен пластырем, а волосы полностью побелели с тех пор, как я видела его последний раз, я узнаю его мгновенно.
Это Элайджа Крофт. Патриарх семьи Крофт и бывший глава «Крофт Фармасьютикалс» – теперь ею управляет старший сын.
Он отец Ронана.
Всеобщее внимание переключается на него. Комната затихает. Эзме, напрягшись всем телом, поднимается на ноги и смотрит на него с такой ненавистью, что я почти ощущаю ее со своего места.
Ненависть, с которой он глядит в ответ, полностью ей соответствует.
Неудивительно, с учетом того, что наши семьи не выносят друг друга много поколений, враждуя с тех самых пор, как более трехсот лет назад Мегеру Блэкторн повесили за колдовство на городской площади.
Судил Мегеру выдающийся городской магистрат тех лет, Леви Крофт.
– Тебе здесь не рады, Элайджа, – ледяным и твердым, как камень, голосом говорит Эзме.
– Вы думали, я спущу вам это с рук? Думаете, я струшу, как все остальные? Ну, так вы ошибались.
– Я не понимаю, о чем ты говоришь. А теперь уходи.
Он нажимает кнопку на подлокотнике своего кресла. С механическим жужжанием оно проезжает на несколько метров вглубь комнаты. Он смотрит на гроб, потом на Давину, а потом его внимание вновь переключается на Эзме.
– Угомоните их.
Эзме отвечает с едким презрением:
– Я смотрю, у тебя на старости лет развилась деменция. Неудивительно, ведь ты и раньше умом не блистал.
– Я сказал, угомоните их!
Она взрывается:
– Я не понимаю, о чем ты говоришь!
– Птицы! Они на меня нападают!
Эзме с Давиной обмениваются едва заметными взглядами, а потом Эзме холодным тоном отвечает:
– Если тебя беспокоит дикая природа, то, может, стоит сменить одеколон.
Краем глаза я замечаю какое-то движение за окном. Большой черный ворон садится на ветку клена во дворе. Я продолжаю наблюдать, а в это время с неба спускается еще один и присаживается на соседнюю ветку.
Потом еще один. И еще.
Через секунду ветви уже кишат ими: они беспокойно хлопают крыльями, так что дерево выглядит живым.
По очереди слетаясь на клен, они подозрительно умными черными глазами глядят в окно.
Не в окно. Через окно.
На меня.
Откуда-то издалека ветер доносит зловещий вой сирен. Едва я улавливаю едкий серный дух, как в этот же самый момент вижу первые серенькие ниточки дыма, поднимающиеся из-за деревьев и расстилающиеся в холоде октябрьского утра.
Где-то в Солстисе начался пожар.
Элайджа удаляется в глубоком возмущении. Остаток прощания не так насыщен событиями, но не менее ужасен.
Я почти забыла, каково это – быть городской диковинкой, бонусным дополнением в цирке шапито, на которое все хотят поглазеть и подивиться, но только с безопасного расстояния. Как будто, по их мнению, оригинальность заразна, но они все равно не могут удержаться.
Единственный жирный плюс сегодняшнего дня – это что Беа смогла воочию наблюдать пример сохранения достоинства. Даже понимая, что они являются предметом тех самых насмешек, которых они опасались, Эзме и Давина держатся по-настоящему царственно. Плечи расправлены, спина прямая, подбородок приподнят – они смотрят всем в глаза без намека на стыд.
Наконец все заканчивается, и мы едем домой. Сидящая на пассажирском месте рядом с Кью Беа оборачивается и спрашивает меня:
– Мы из мафии?
Если бы все было так просто.
– Нет, детка, мы не из мафии.
Она с сомнением смотрит на Эзме, а потом на Давину:
– Точно?
– Не в том смысле, о котором ты говоришь, – отвечает Давина.
– Ни в каком смысле. Мы нормальная семья. – После недолгой паузы я поправляюсь: – Ладно, это неправда, но мы точно не мафиози.
– Мы гораздо интереснее! – заявляет Эзме.
– Почему та леди кричала на тебя? Я думала, она тебя побьет. Она была очень злая.
Эзме фыркает:
– Твоя мать бы ее поколотила.
– Она всегда была ужасно сильная, – подтверждает Давина. – Когда она была в твоем возрасте, дорогая, она сама срубила целое дерево. Она рассказывала тебе эту историю?
Беа выглядит заинтригованной:
– Ты срубила дерево? Что, прямо топором?
Я хочу сказать «нет», но у меня два свидетеля. Тогда я решаю использовать тактику отвлечения:
– Это было маленькое дерево.
Эзме похлопывает меня по руке:
– Она просто скромничает. Дерево было огромное.
Надо было догадаться, что не сработает.
– Оно было больное. Полое.
– А теперь ты просто сочиняешь. С тем кленом все было целиком и полностью нормально.
Давина кивает в знак согласия:
– Не считая его расположения.
Я резко втягиваю воздух и пытаюсь заблокировать воспоминание. Но чем сильнее я сопротивляюсь, тем мощнее прошлое наседает на меня и в итоге встает перед моими закрытыми глазами, словно яркая картинка из кинофильма.
Злосчастное дерево стояло прямо за главными воротами дома. У него была широкая крона с мощными зигзагами ветвей, которые росли всего в нескольких футах от основания ствола, так что на него было очень просто залезть.
Его было отлично видно из окна моей спальни. Невозможно сосчитать, сколько раз я просыпалась с утра и видела, что его ветви шелестят белыми бумажками с разными злобными надписями.
«Горите, ведьмы!»
«Шлюхи Блэкторн!»
«Убирайтесь обратно в ад!»
Иногда оставляли целые чучела. Голых пластиковых кукол с вбитыми в грудь гвоздями в качестве украшения.
Кью залезал наверх и все снимал, но к тому времени я уже успевала насмотреться. Потом я шарила по мусорным контейнерам, дрожащими руками доставала эти бумажки и перечитывала их, пока по моим щекам тихо текли слезы.
Каждое гадкое слово было как свежий порез. И каждый раз, когда это происходило, рана становилась все глубже.
Мы так и не выяснили, кем были наши обидчики, но, даже если бы мы установили их личности, это бы ничего не поменяло. Никто не стал бы ничего делать.
И в итоге я – буквально – взяла ситуацию в свои руки.
– Это было неправильно, – говорю я глухим голосом. – Дерево не виновато, что люди бывают монстрами. Лучше бы этот клен по-прежнему рос.
Помолчав, Эзме произносит:
– Может, еще вырастет.
– Оставшемуся пеньку уж скоро двадцать лет!
– Некоторые предметы только кажутся мертвыми, – в голосе моей тетушки слышится загадочная улыбка. – Есть гораздо больше способов существования, чем ты себе представляешь.
– А что там говорил тот старик в инвалидном кресле про нападения птиц? Это было странно.
Я открываю глаза и вижу, что Беа глядит на меня, уткнувшись подбородком в сложенные руки и с любопытством сверкая своими зелеными глазами.
Сохранив непроницаемо каменное лицо, отвечаю:
– Бедный мистер Крофт. Он упал и ударился головой. И с тех пор его разум помутился.
Давина ухмыляется:
– Беа, развернись и пристегни ремень.
Она подчиняется без пререканий. Но, поправив ремень на талии, сразу выпрямляется в кресле и тыкает пальцем в лобовое стекло перед собой.
– Смотрите! Там пожар!
Я подаюсь вперед и гляжу на улицу. Мы замедляемся и еле движемся, потому что дорога перегорожена оранжевыми конусами, выстроившимися вдоль перекрестка. Патрульный полицейский показывает водителям сворачивать в переулок и пользоваться объездом. В паре сотен ярдов, напротив дома, стоят три пожарные машины.
Он охвачен огнем.
Клубы едкого черного дыма поднимаются из разбитых окон верхнего этажа. Оранжевые языки пламени лижут стены снаружи. Навес над порогом уже обвалился и лежит на газоне кучей дымящихся почерневших досок.
Когда мы сворачиваем, часть крыши проваливается внутрь, поднимая в небо огромный сноп пепла и пылающих искр.
Кью жмет на газ. Дом исчезает из виду. Остается только запах дыма, тяжело оседая в воздухе.
– Тетя Ди?
– Да, дорогая?
– Это был дом Бекки Кэмпбелл?
Зеленые глаза тетушки за черной сеточкой вуали жутковато горят. В противоположном от нас направлении с ревом проносится еще одна пожарная машина с мигающими огнями и воющей сиреной.
– Разве? – Она поворачивается и смотрит в окно, а ее губы изгибаются в едва заметной легкой улыбке.
V. Мэйвен
Этой ночью я снова не могу заснуть. Среди пугающей тишины царит ощущение, что дом наблюдает, ждет, отсчитывает время. Каждый раз, когда я поворачиваю голову, я краем глаза замечаю юркнувшую в темноту тень. Дважды мне кажется, что я слышу сдавленные всхлипывания, но, когда начинаю прислушиваться, звук тает в тишине.
Наконец, примерно около полуночи, выхожу из своей комнаты.
Проверив Беа, отправляюсь вниз. Не считая тлеющих в камине углей, в поместье темно и тихо. Гладкий, отполированный шагами многих поколений пол холодит мои ступни. На кухне я наливаю себе стакан воды из-под крана и пью, глядя в окно на темноту ночи. А потом бреду обратно в гостиную, чтобы порыться на книжных полках.
Включаю напольную лампу, вытаскиваю тоненький томик про лекарственные травы и изучаю страницу за страницей, пока меня не отвлекает стук, который разносится прямо над моей головой.
Нахмурившись, поднимаю глаза к потолку.
Закрыв книгу, склонив голову, внимательно прислушиваюсь к тишине: ничего. Но внезапное острое желание проведать Беа заставляет меня бросить книгу на кофейный столик и быстро взлететь вверх по лестнице.
Я обнаруживаю ее там же, где оставила. Девочка крепко спит.
Облегченно провожу костяшками по ее щеке, щупая температуру – жара нет. Подтыкаю одеяло, целую дочь в лоб и на цыпочках выхожу в коридор, но стоит мне свернуть в свою комнату, как темноту пронзает вспышка света, заставив меня резко развернуться.
Свет исчезает так же быстро, как и появился, но я успеваю заметить, что он исходил из-под двери в бабушкину спальню.
У меня волосы встают дыбом. Пульс ускоряется на несколько пунктов.
Кто-то в бабушкиной комнате?
Не знаю почему, но от этой мысли мне становится не по себе. Однако именно из-за собственного замешательства я расправляю плечи и решительно шагаю дальше по коридору.
Захожу внутрь и жму на выключатель. Комнату заливает свет.
Спальня пуста, но незримое присутствие почти осязаемо – оно чувствуется в мебели, в стенах, в самом воздухе.
Лоринда Блэкторн оставила свой отпечаток на этом пространстве. Так же, как она оставляла отпечаток на всем, к чему прикасалась. Она была колоссальной личностью, а я даже не приехала как следует с ней проститься.