Гроза в сердце
- -
- 100%
- +
А чуть ниже, по карнизу со стороны яблоневого сада, висела старая ветровая доска. Трехдюймовая плаха из сухой сосны сгнила у основания и держалась лишь на двух ржавых гвоздях. Первый же сильный шквал должен был оторвать ее с мясом и швырнуть вниз.
— Макс, глянь, — Олег посветил лучом на карниз. — Доска на честном слове болтается. И ендова сито. Давай сюда пару обрезков оцинковки затянем, герметиком зальем, а доску я сейчас снизу саморезами насквозь прихвачу. Делов на двадцать минут.
Моя рука сама потянулась к поясу за монтажкой.
Привычный автоматизм подрядчика, проработавшего на побережье пятнадцать лет: видишь слабое место — устраняй немедленно. Сделай надежно, сделай наглухо, а заказчик потом спасибо скажет, когда дом выстоит. Я всегда так делал. Принимал решение на месте, брал ответственность на себя, не тратя времени на лишние разговоры с клиентами.
Я лучше знаю, как надо. Я здесь живу. Я понимаю этот берег.
И в этот момент перед глазами словно вспыхнуло лицо Елены. Ее сухой, четкий голос: «Только снаружи. Внутри дома ничего не трогать. Исключительно аварийный контур кровли и водосток».
Я замер на мокром скате, чувствуя, как холодная вода течет по спине под куртку.
Опять.
Я снова собирался сделать то же самое. Решить за нее, что для нее лучше, не спрашивая ее согласия. Сделать «как правильнее», а потом поставить перед фактом: я спас твой дом, плати или благодари.
— Макс? — окликнул Олег сквозь вой ветра. — Чего встал? Тащить железо?
— Нет, — сказал я, с трудом разжимая онемевшие челюсти. — Стой здесь. Ничего не трогать.
— Да ты сдурел? Зальет же к чертям, когда довернет!
— Я сказал — стой, — повторил я жестче. — Я сейчас спущусь.
Я отстегнул карабин, влез обратно в слуховое окно чердака и спустился по деревянной стремянке вниз.
В холле было тихо и тепло. Этот контраст после ледяного шквала на крыше ударил по вискам тупой тяжестью. Я стащил мокрые перчатки, отряхнул с куртки чердачную пыль и подошел к двери зала для завтраков.
Створка была приоткрыта.
Елена сидела за длинным столом у окна. Перед ней светился экран ноутбука, рядом лежала раскрытая папка с какими-то бланками и стояла полупустая чашка. Она даже не сняла свое городское пальто — просто накинула его на плечи, кутаясь от сквозняков старого дома. В свете монитора ее лицо казалось очень бледным, под глазами залегли тени усталости.
Я негромко постучал костяшками пальцев по дверному косяку.
Она вздрогнула, резко повернула голову. На секунду в ее взгляде мелькнула растерянность, но уже через мгновение лицо снова собралось в привычную бесстрастную маску.
— Что-то случилось? — спросила она, не закрывая ноутбук.
— На крыше есть две проблемы, которых снизу не было видно, — сказал я, оставаясь на пороге и не переступая черту комнаты. — Я обязан тебе о них сказать.
Она медленно опустила руки на клавиатуру:
— Слушаю.
— Первое — угловой шов ендовы над восьмой комнатой, — я говорил сухо, короткими фразами, выкладывая только факты. — Металл прогнил по сгибу. Пока ветер дует с востока, вода уходит мимо. Но к двум часам ночи циклон развернет на юго-запад. Ливень пойдет под настил. Перекрытия примут воду, к утру потечет потолок в восьмом и девятом номерах. Чтобы закрыть шов, нужен лист оцинковки и туба кровельного герметика. Это три тысячи рублей по материалу, работы на пятнадцать минут.
Елена слушала внимательно, не перебивая. Ее взгляд переместился на потолок, словно она мысленно прикидывала планировку верхнего этажа:
— А второе?
— Второе — карнизная ветровая доска со стороны сада. Она сгнила у креплений. Воду она не держит, внутри от нее сухо, но если ночной порыв ее сорвет, она рухнет вниз. Может перебить ветки яблонь или ударить о забор. Чтобы закрепить ее намертво, нужно ставить леса или свешиваться на тросах с конька. По такой погоде это еще сорок минут работы и риск для людей.
Она помолчала несколько секунд. Пальцы ее постукивали по пластику стола — мерно, дробно.
Я ждал, что она начнет нервничать, попрекать меня тем, что я набиваю цену, или требовать гарантий. Прежние заказчики в таких ситуациях обычно срывались на крик.
Но Елена Морозова была профессионалом. Одиннадцать лет управления отелями не вычеркнешь из характера, даже если ты только что пережила тяжелый развод.
— Потолок в восьмом номере повредит чистовую отделку? — спросила она прямо.
— Да. Там старая побелка и сухая штукатурка. Намокнут — пойдут пузырями и пятнами. Твой покупатель сразу поймет, что крыша течет.
— Значит, шов закрывайте, — отчеканила она, взглянув на меня снизу вверх. — Добавь три тысячи к счету за материалы. А доску оставьте.
Я на секунду замялся:
— Ее сорвет, Лена. К утру точно сорвет.
— Пусть срывает, — спокойно ответила она. — Под тем углом люди не ходят, забор деревянный, починить его дешевле, чем рисковать твоими ребятами на мокром карнизе в темноте. Мы продаем дом как готовый бизнес под сезон, а не выставку идеального фасада. Пятно на потолке снизит цену на сотни тысяч. Упавшая в крапиву доска — это просто старая доска.
Она сказала это так просто, точно и без малейшей суеты, что я почувствовал, как глухое напряжение внутри меня отпускает.
Она не потеряла хватку. Не сломалась. Она оценивала риски быстрее и хладнокровнее половины местных мужиков, с которыми мне приходилось иметь дело.
И главное — это было ее решение. Не мое.
— Понял, — сказал я, коротко кивнув. — Шов закроем. Карниз не трогаем.
— Спасибо, Максим.
Она снова опустила глаза в монитор, давая понять, что разговор окончен.
Я поднялся на чердак. Олег с недоумением выслушал распоряжение, но спорить не стал — молча подал мне герметик и ножницы по металлу. Мы завели лист под старый фальц, затянули стык саморезами и залили шов полиуретановой мастикой. Село плотно, на века. Карнизную доску трогать не стали — оставили болтаться на ржавых гвоздях под налетающими порывами.
К одиннадцати часам все было кончено.
Парни собрали тросы и инструмент, снесли ящики в уазик. Я заполнил типовой бланк квитанции, прибавив к двенадцати тысячам три за материал, спустился в зал и положил бумагу перед Еленой.
Она не стала проверять расчеты. Открыла телефон, пальцы быстро пробежали по экрану, и мой мобильник пискнул, подтверждая перевод пятнадцати тысяч на расчетный счет компании.
— Деньги ушли, — сказала она, показывая мне зеленый экран.
— Вижу. Спасибо за заказ.
Я задержал взгляд на ее лице. Она казалась еще бледнее, чем час назад. Волосы у виска чуть растрепались, пальцы держали телефон слишком крепко, словно это была единственная опора в опустевшем доме.
Мне до одури захотелось сказать что-то человеческое. Спросить, тепло ли топят батареи в третьем номере. Сказать, что шторм пройдет за пару суток, что все наладится, что она обязательно справится с этой сделкой.
Но я знал: скажи я хоть слово — и она снова захлопнется, решив, что я набиваюсь в спасители.
— Шторм к полуночи выйдет на пик, — произнес я вместо этого, заставляя свой голос звучать максимально нейтрально. — Окна на веранде заприте на щеколды, форточки не открывайте. Если сорвет старую ветровую доску со стороны сада — не выходите, утром сам гляну.
— Утром сюда придёт покупатель, — напомнила она.
— Вряд ли, — я взялся за ручку двери. — По такой погоде порядочные люди из дома не выходят.
Я вышел на крыльцо, аккуратно прикрыв за собой тяжелую створку.
На улице творился настоящий ад. Воздух гудел, как натянутая струна. Волны с грохотом разбивались о невидимый в темноте берег, обдавая склон соленой водяной взвесью. Уазик Олега уже вырулил со двора, его красные габариты медленно растворялись в пелене дождя.
Я подошел к своему пикапу, закинул ящик с шуруповертом в кузов и захлопнул борт.
Телефон в кармане снова завибрировал. На экране высветилось сообщение от дежурного спасательной станции: «Порыв двадцать восемь метров на маяке. Готовность номер один».
В эту секунду над обрывом взвыло с такой силой, что пикап ощутимо качнуло на рессорах.
Следом со стороны сада донесся резкий, сухой треск ломающегося дерева. Что-то тяжелое с грохотом сорвалось с карниза, прочертило по воздуху дугу и со звонким, металлическим скрежетом ударило в секцию забора у старых яблонь.
Я мгновенно выхватил фонарь из кармана и полоснул лучом света по темноте двора.
Ветровая доска лежала на мокром гравии возле забора, расколотая пополам.
Я перевел луч выше, на скат башенки.
Оцинкованный лист, притянутый нашими струбцинами и саморезами, лежал неподвижно. Стык ендовы держал воду, не пропуская ни капли под жесть. Водосток работал ровно, сбрасывая ревущий поток в дренажную канаву.
Никаких разрушений несущих стен. Никакой опасности для людей внутри.
Дом стоял.
Ее расчет оказался абсолютно верным. Она рискнула старой деревяшкой и сберегла время и силы, получив ровно то, за что заплатила.
Я выключил фонарь, спрятал его в карман и открыл дверцу машины.
Впервые за двенадцать лет я уезжал от нее, оставив ей и решение, и контроль над тем, что будет дальше.
И почему-то именно от этого под ребрами саднило сильнее, чем от ледяного морского ветра.
Глава 3
Елена
Шторм выдохся к рассвету.
Он не ушёл совсем, а словно отступил на пару миль в море, оставив побережью низкое, рваное небо цвета мокрой золы и липкую, промозглую сырость. Ветер перестал выть в печных трубах, сменившись монотонным, тягучим гулом прибоя. Волны внизу уже не швыряли камни на берег, но всё ещё тяжело перекатывали гальку, с глухим рокотом разбиваясь о бетонные опоры старого пирса.
Я проснулась в половине седьмого от абсолютной, давящей тишины.
В третьей комнате было холодно. Батареи под окном едва теплились — поселковая котельная после ночной аварии на электросетях сбросила давление. Я натянула плотный шерстяной свитер, застегнула ворот до самого подбородка и вышла в коридор второго этажа.
Дом пах бедой.
Любой отельер знает этот запах: сырая побелка, прелое дерево, мокрая минеральная вата и холодная, застоявшаяся вода, нашедшая себе дорогу сквозь перекрытия.
На площадке перед восьмым и девятым номерами уже стояли два оцинкованных ведра и эмалированный таз. Вера Петровна, подоткнув подол платья за пояс, на коленях отжимала тяжелую половую тряпку. Волосы её растрепались, под глазами залегли серые тени бессонной ночи.
— Леночка, — она подняла голову, и в её голосе прорезалась виноватая, надтреснутая нота. — Я с пяти утра тут. Таз уже три раза выливала.
Я подошла ближе, перешагнув через лужу на рассохшемся паркете, и подняла глаза к потолку.
Тот угловой шов, который Максим намертво затянул кровельными саморезами и залил мастикой, выдержал: в правом углу потолок оставался сухим. Но стихия нашла слабое место на три метра левее, там, где мы пожалели старую жесть. Оцинкованный лист со стороны фронтона ночью надорвало ветром и загнуло гармошкой. Вода хлестала прямо под стропила.
В восьмом номере штукатурка вздулась огромным серым пузырём, обои в мелкий цветочек пошли бурыми, ржавыми потёками и отстали от стены до самого плинтуса. В девятом — пострадал угол над гардеробом: потолочные плиты промокли насквозь, набухли и осыпались прямо на бабушкин старый комод из светлого дуба.
Я зашла в комнату, наступив подошвой ботинка на хрустнувшую известку, и приложила ладонь к стене.
Холодная, мокрая губка. Если не поставить тепловые пушки в ближайшие двенадцать часов, внутри пойдёт плесень. Но несущая балка — я специально постучала костяшками пальцев по темному брусу перекрытия — звучала плотно и глухо. Дерево выпило воду поверхностно, конструктив не повело, стены стояли ровно. Дом был крепким, его строили ещё в те времена, когда на материалах не экономили.
— Страховой звонила? — спросила я, поворачиваясь к Вере.
— Звонила, в восемь утра, как открылись, — Вера тяжело поднялась на ноги, опираясь ладонью о косяк. — Сказали, по всему району сорок вызовов. Оценщик будет не раньше завтрашнего вечера. Но предупредили сразу: если по договору износ здания больше пятидесяти процентов, а кровля не менялась двадцать лет, они оплатят только сорванное железо по акту стихийного бедствия. Никаких обоев, никакой штукатурки. Пятьдесят, от силы семьдесят тысяч рублей.
Я молча кивнула.
Обычная практика региональных страховых компаний: мелкий шрифт на обороте полиса всегда хоронит надежду на полную компенсацию. На эти деньги нельзя было даже нанять рабочих, чтобы снять испорченный настил.
Снизу хлопнула входная дверь. Затем на веранде послышались тяжелые, неторопливые шаги.
Максим.
Он вошёл в холл, не снимая своей брезентовой куртки. Одежда его была мокрой от утренней мороси, на щеках темнела двухдневная щетина, глаза после ночной смены на станции казались запавшими и усталыми. В руках он держал лазерный дальномер и старый блокнот в плотной коленкоровой обложке.
Он остановился на нижней площадке лестницы, поднял голову и посмотрел на меня.
В его взгляде не было самодовольства. Ни тени того мерзкого «я же говорил», которое так любил включать мой бывший муж Дмитрий, когда мои прогнозы давали сбой. Максим просто стоял, оценивая масштаб разрушений по запаху и каплям, срывающимся со ступеней.
— Живы? — спросил он коротко.
— Живы, — ответила я, спускаясь вниз. — Шов выдержал. Надорвало левее, на третьем скате.
— Я видел снизу, когда подъезжал, — он стянул прорезиненные перчатки и сунул их в карман. — Лист вывернуло против шерсти. Карнизную доску в саду раскололо, как и предполагали, забор погнуло. Во дворе сухо, дренаж воду скинул в обрыв. Можно подняться?
— Поднимайся.
Он прошёл мимо меня — на расстоянии полушага, пахнув холодным ветром, морской солью и бензином, — и стал подниматься по деревянным ступеням. Он остановился у стола и ждал моего решения. Аварийный выезд был закрыт ночью; дальше начинался договор, и без моего прямого согласия он не имел права вбивать здесь даже гвоздь.
Минут пятнадцать он ходил по восьмому и девятому номерам. Я слышала, как щёлкала кнопка его дальномера, как он простукивал балки маленьким молотком с резиновым бойком и шелестел страницами блокнота.
Когда он спустился обратно в холл, у ворот коротко просигналил тяжелый внедорожник.
Через стеклянную веранду было видно, как на гравийную дорожку въехал черный блестящий «инфинити». Воронов.
Местный воротила приехал лично, хотя вчера его секретарша клялась, что шеф не выберется из города до конца недели. Он не стал ждать четверга. Опытный хищник всегда чует, когда добычу прижало к земле, и появляется ровно в тот момент, когда жертва ещё не успела смахнуть пыль после удара.
Геннадий Воронов вошёл в дом, не вытирая дорогих кожаных туфель о мокрый половик.
Мужчина лет пятидесяти, плотный, гладко выбритый, в расстёгнутой куртке из тонкой замши поверх кашемирового джемпера. За ним семенил тощий молодой парень в очках — помощник с планшетом наперевес.
— Доброе утро, Елена Александровна, — Воронов окинул холл цепким, хозяйским взглядом, сразу заметив таз на верхней площадке и темное пятно на углу потолка веранды. — Ну и погодка у нас, а? Говорил я вашему риелтору — продавать надо было в октябре. Сейчас бы в Москве сидели, кофе пили. А теперь вон оно как обернулось.
— Здравствуйте, Геннадий Сергеевич, — я сделала шаг вперёд, перекрывая ему проход вглубь коридора. — Наш предварительный протокол предполагал осмотр завтра.
— Протокол, — он снисходительно хмыкнул, доставая из кармана серебряный портсигар, но закуривать в помещении всё же не стал. — Бумажка для юристов. Мы с вами деловые люди. Я ехал мимо на базу в гавань, дай, думаю, гляну, как там «Маяк». Говорят, крышу у вас разметало?
— Крыша на месте, — спокойно отозвалась я. — Пострадал локальный участок фальца со стороны сада. Несущие конструкции не повреждены.
Воронов покосился на Максима, который стоял у стены, привалившись плечом к дверному косяку, с блокнотом в руках. Они явно знали друг друга — Белая Бухта была слишком тесной для людей, занимавшихся недвижимостью и стройкой.
— Орлов, ты здесь чего? — прищурился покупатель. — Уже сметишь?
— Оцениваю ущерб по заказу собственника, — ровным, глухим голосом ответил Максим, даже не шелохнувшись. Ни почтения, ни заискивания в его интонации не было.
— Ну-ну, — Воронов повернулся ко мне и сделал широкий жест рукой в сторону лестницы. — Поднимемся, Елена Александровна? Посмотрим на ваш «локальный участок».
Мы поднялись втроём.
Воронов шёл не спеша, с явным удовольствием разглядывая каждую каплю, срывающуюся с потолочной балки. В восьмом номере он подошёл к вздувшейся штукатурке, ткнул в неё кончиком сложенного зонта — кусок серой массы с чавкающим звуком отвалился, обнажив мокрую дранку, — и покачал головой с театральным сочувствием.
— Какая жалость. Какая тоска. Перекрытия насквозь сырые. Тут грибок сядет через три дня. Надо всё вскрывать до стропил, менять утеплитель, сушить пушками минимум месяц, снимать полы, перетягивать электрику…
Он повернулся к своему помощнику:
— Сколько там у нас стояло в протоколе, Костик? Восемнадцать с половиной миллионов?
— Восемнадцать шестьсот, Геннадий Сергеевич, — отозвался парень, быстро тыкая пальцем в планшет.
Воронов спрятал зонт под мышку, сунул руки в карманы и посмотрел на меня в упор:
— Значит так, Елена Александровна. Я человек конкретный, воздух сотрясать не люблю. За восемнадцать шестьсот этот гнилой сарай мне не нужен и даром. Сезон на носу. Парусная регата через полтора месяца, весь город будет битком, а мне вместо открытия сюда бригаду загонять и миллионы вваливать. Но я вас уважаю. Бабушку вашу покойную помню, хорошая была женщина. Поэтому предложение такое: десять с половиной. Наличными или переводом на ваш счёт, как скажете. Деньги на стол кладу в пятницу. Оформляем за два дня, и вы свободны. Езжайте в свою Москву, устраивайте жизнь. А этот геморрой я беру на себя.
Десять с половиной миллионов.
Он срезал почти половину цены. Наглый, циничный, безукоризненно рассчитанный удар ниже пояса. Он прекрасно знал, что дом с участком на первой линии даже в таком состоянии стоил минимум пятнадцать. Земля под «Маяком» стоила дороже, чем его подачка. Но он видел перед собой разведённую москвичку, которая приехала на неделю с одним чемоданом, замёрзла, испугалась ведер с водой и хочет только одного — поскорее сбежать обратно.
Дмитрий в Москве провернул со мной почти то же самое: при разводе он предложил мне выкупить мою долю в гостиничной сети с сорокапроцентным дисконтом, мотивируя это тем, что «рынок падает, а тебе, Лена, сейчас нужны живые деньги, чтобы встать на ноги». И я тогда согласилась, потому что у меня не было сил спорить и судиться.
Я медленно перевела дыхание. Воздух в комнате был ледяным, пах мокрой известью и сыростью.
Пальцы в карманах пальто сжались сами собой.
«Езжайте в свою Москву, устраивайте жизнь».
— Десять с половиной, — повторила я очень спокойно, глядя Воронову прямо в переносицу.
— Десять с половиной, — подтвердил он с сытой, уверенной улыбкой хозяина положения. — И то, считаю, благотворительностью занимаюсь. Больше вам в этом городе никто не даст, Елена Александровна. Попробуйте выставить на открытый рынок — до осени простоит, сгниёт до фундамента, а потом за копейки под снос отдадите.
Я бросила короткий взгляд на Максима.
Он стоял в дверном проёме, опустив блокнот, и смотрел на Воронова тяжёлым, недобрым взглядом. Но не вмешивался. Не пытался вступить в торг, не кричал, что дом стоит дороже, не играл в благородного заступника. Он признавал моё право вести переговоры. Это были мои деньги и моя собственность.
— Ответ нужен прямо сейчас? — спросила я.
— До завтрашнего вечера подожду, — с барской щедростью бросил Воронов, направляясь к выходу. — В шесть вечера Костик позвонит. Если «да» — в пятницу у нотариуса. Если «нет» — пеняйте на себя, второй раз я это предложение делать не стану.
Они спустились вниз. Через минуту со двора донёсся сытый рокот мощного мотора, и черный внедорожник укатил прочь, оставив на мокром гравии глубокие полосы.
В доме снова повисла тишина, нарушаемая лишь редким, мерным звоном капель, падающих в жестяной таз.
Вера Петровна стояла на лестнице, прижав фартук к лицу, её плечи мелко дрожали.
— Десять с половиной… — прошептала она сквозь ткань. — Господи помилуй, да на эти деньги в Москве даже однушку на окраине не купишь… Ограбил среди бела дня, ирод…
— Успокойтесь, Вера, — сказала я твердо, подходя к ней. — Никто никого не ограбил. Сделка не подписана.
Я повернулась к Максиму:
— Пройдём в зал для завтраков.
Мы сели за тот же длинный стол у окна, где сидели вчера. Ветер за стеклом стихал, сквозь серую муть облаков робко пробивалось бледное, холодное солнце.
Максим положил перед собой раскрытый блокнот и вытащил из кармана сложенный вчетверо лист миллиметровки с быстрым карандашным чертежом стропильной системы.
— Я посчитал, — сказал он просто.
— Выкладывай.
— Воронов тебя ломает, — произнёс он без эмоций, словно зачитывал метеосводку. — Дом целый. Несущие стойки из лиственницы, они сто лет простоят, если не давать им мокнуть годами. Стропила на башенке сухие. Сорвало три листа оцинковки, разбило карниз и залило две комнаты. Всё. Но чтобы это продать по нормальной цене или запустить самому, нужны разные подходы. Я составил две сметы.
Он пододвинул блокнот ближе ко мне.
Страница была аккуратно разделена карандашом на две колонки. Почерк у Максима был мелким, жестким, угловатым — почерк чертёжника.
— Вариант первый: под быструю продажу, — он указал пальцем на левую колонку. — Мы глушим течь на крыше кровельной лентой и новым листом железа. Снаружи видно не будет. Внутри — срезаем мокрые обои, обрабатываем стены противогрибковой грунтовкой, шпаклюем трещины, накатываем дешёвую водоэмульсионку и стелем поверх паркета кусок светлого линолеума. Чисто косметический камуфляж. Осмотр выдержит, запаха сырости не будет.
— Сколько? — спросила я.
— Сто шестьдесят тысяч рублей по материалам и работе. Бригада управится за пять дней. Ты выставишь дом за шестнадцать с половиной миллионов любому другому покупателю. Но если человек приведёт грамотного инженера — обман вскроется за десять минут.
Я посмотрела на правую колонку:
— А второй вариант?
Максим перевёл дыхание. На секунду его пальцы замерли на краю стола.
— Второй вариант — капитальное восстановление под рабочий сезон. Мы полностью перебираем примыкание кровли к башенке, меняем прогнившую обрешётку, ставим новую гидроизоляционную мембрану и кладем металл. В восьмом и девятом номерах сбиваем штукатурку до основания, ставим две тепловые пушки на четверо суток, перекладываем проводку, которая пошла намокать, и делаем чистовой ремонт по гостиничному стандарту. С заменой сантехники в санузле восьмого номера — там старая фанина всё равно дышала на ладан. Плюс приводим в порядок водосточную систему по всему периметру, чтобы больше ни одна капля под карниз не упала.
Я пробежала глазами по столбику цифр. Материалы, доставка, аренда пушек, работа бригады.
— Миллион восемьсот пятьдесят тысяч, — прочитала я итоговую строчку.
— Миллион восемьсот пятьдесят, — подтвердил он. — Срок — тридцать восемь, максимум сорок дней, если погода не подведёт.
Сумма была огромной.
Она съедала чуть меньше трети моих свободных денег, которые Дмитрий выплатил мне при разводе. Если я соглашусь на второй вариант, у меня не останется подушки безопасности. Я останусь в этом городе на полтора месяца без работы, без московского комфорта, привязанная к пыли, рабочим, сушке стен и запаху краски. А если сезон провалится — я потеряю и эти деньги, и дом.
Самый разумный, безопасный, логичный выбор взрослой женщины — согласиться на предложение Воронова. Ну или выбить из него одиннадцать миллионов, забрать деньги в пятницу и вечерним поездом уехать на Павелецкий вокзал. Снять уютную квартиру, выйти на хедхантер, через месяц найти место управляющего в приличной сети и забыть Белую Бухту как страшный сон.
Я подняла глаза на Максима.
Он сидел напротив, прямо держа спину, и молча ждал.
Он просто дал мне две честные цифры, выложил карты на стол и замолчал, оставив решение мне.
Впервые в жизни решение принадлежало только мне.
— Почему ты посчитал второй вариант? — тихо спросила я. — Ты же знал, что я приехала продавать.
Максим чуть заметно усмехнулся — горько, одними уголками губ:
— Потому что я знаю этот дом. И знаю тебя, Лена. Ты можешь ненавидеть меня, можешь злиться на город, но ты профессионал. А профессионалы не отдают работающий бизнес за бесценок только потому, что ночью пошёл дождь.