Гроза в сердце
- -
- 100%
- +
Она открыла папку, достала оба экземпляра договора и придвинула к себе.
На меня она взглянула лишь мельком — коротким, оценивающим взглядом, зафиксировавшим, что я здесь, в рабочей одежде, трезвый и готовый к делу. Никаких намёков на вчерашний ночной разговор. Никаких воспоминаний о том, как двенадцать лет назад мы сидели на ступеньках моей мастерской и ели жареную барабульку из бумажного кулька.
Она была заказчиком, нанимавшим строительную бригаду на объект стоимостью почти в треть её свободных денег.
Следующие двадцать минут в зале стояла тишина, прерываемая лишь шелестом страниц и скрипом карандаша.
Елена читала договор так, как читают приговоры: медленно, абзац за абзацем, не пропуская ни одной сноски. Опыт управления сетью гостиниц чувствовался в каждом её движении. Она вычеркнула один двусмысленный пункт об «ориентировочных сроках поставки оцинковки», заменив его на жёсткое обязательство подрядчика иметь аварийный запас на складе. Проверила график выплат: первый аванс тридцать процентов — пятьсот пятьдесят пять тысяч рублей — перечислялся сегодня в течение часа после подписания. Второй транш — строго после того, как крыша будет закрыта теплым контуром и протестирована проливкой из шланга.
Когда она дошла до сметы, её карандаш на секунду замер над графой накладных расходов.
Она подняла глаза на меня:
— Пятнадцать процентов накладных. И полная аренда оборудования.
— Это стандартная коммерческая сетка нашей компании для срочных восстановительных работ в межсезонье, — ответил я, глядя ей прямо в глаза. — Мы снимаем людей с двух действующих контрактов в гавани. Никаких скидок.
Елена смотрела на меня секунды три. В глубине её тёмных зрачков промелькнуло что-то похожее на сухое, одобрительное понимание. Она увидела, что её услышали. Ей не пытались всучить скрытую подачку под видом дружеской помощи.
— Справедливо, — произнесла она чётко. — Меня устраивает.
Она взяла автоматическую ручку, быстро поставила свою размашистую, уверенную подпись на каждой странице обоих экземпляров и с сухим стуком припечатала синим штампом ИП Морозова. Затем пододвинула папку мне.
Я расписался рядом, чувствуя под пальцами шершавую, плотную бумагу.
Всё. Граница была проведена и закреплена печатью. С этой секунды я был связан обязательствами, штрафами и сроками ничуть не меньше, чем любой посторонний строитель с улицы. И если через сорок один день этот дом не откроется — она будет в полном праве потребовать с меня каждый причитающийся по неустойке рубль.
Елена открыла банковское приложение на ноутбуке:
— Аванс ушёл. Пятьсот пятьдесят пять тысяч по вашим реквизитам. Проверяйте.
Мой телефон в кармане пискнул входящим уведомлением от банка.
— Деньги на счёте компании, — подтвердил я.
— Отлично, — Елена захлопнула крышку ноутбука, поднялась из-за стола и повернулась к Олегу. — Олег Николаевич, как распределяем зоны на объекте? В доме живут люди: я и Вера Петровна. Через две недели мы планируем начать подготовку нижних номеров к заезду.
Олег достал из планшета поэтажный план «Маяка», который я набросал вчера утром, и расстелил его поверх документов:
— План простой. Задний двор и сад отсекаем сигнальной лентой — там будет зона складирования боя, старой жести и пиломатериала. Доступ на второй этаж бригаде открываем через пожарную наружную лестницу с торца, чтобы через холл грязь не таскать. На чердаке ставим временный силовой щит. Восьмой и девятый номера консервируем: ставим пылезащитные перегородки на двери, выносим испорченную мебель в сарай и врубаем пушки на просушку. С восьми утра до семи вечера — шумные работы. С семи — тишина.
— Хорошо, — кивнула Елена. — Но есть одна деталь.
Она наклонилась над чертежом, опершись обеими ладонями о край стола.
Я стоял в полушаге от неё. От её волос пахло всё тем же знакомым миндальным шампунем — тонким, едва уловимым городским ароматом, который казался совершенно чужим среди запахов пыли и мокрого дерева.
— Смотрите сюда, — её палец с аккуратным неярким маникюром упёрся в коридор первого этажа у входа на веранду. — Вы нарисовали путь доставки материалов через боковую дверь террасы. Если ваши рабочие будут носить доски и мешки со шпаклёвкой здесь, они перекроют доступ к гостевой кухне и разобьют старый плинтус из лиственницы. А главное — когда в середине мая мы начнём тестовые завтраки для персонала и подрядчиков, этот проход превратится в узкое горло. Люди будут сталкиваться локтями с ведрами раствора.
Она не стала просить или советоваться.
Елена просто вытащила из кармашка блокнота тонкий красный карандаш, уверенным, привычным жестом перечеркнула мой стрелочный маршрут на чертеже, вывела жирную дугу в обход веранды через садовую калитку и поставила крестик у хозяйственного тамбура прачечной:
— Материалы заносить только через цокольный вход с северной стороны. Там стяжка бетонная, дверной проём метр двадцать, и трафик строителей не пересекается с эксплуатацией ни на один метр.
Она сделала это за три секунды.
Быстро, без колебаний, с той же безукоризненной логистической точностью, с какой двенадцать лет назад на поляне у бухты чертила для меня схему студенческого палаточного лагеря.
Тогда, перед парусным фестивалем, у нас тоже всё летело к чертям: организаторы привезли сцену не того размера, навесы для кухни перекрывали пожарный проезд к воде, а пьяные плотники бросили доски прямо на тропе к лодкам. Я психовал, орал на всех подряд и собирался вручную растаскивать брус по темноте.
А двадцатишестилетняя Лена просто подошла к моему планшету, отобрала маркер, за три минуты перерисовала потоки людей, разделила лагерь на три автономных сектора и сказала: «Орлов, прекрати орать. Воду носят справа, дрова слева, а сцену мы развернем на сорок пять градусов к морю. И никто никого не убьет».
И это сработало. Идеально, до последнего колышка.
Я замер на месте, глядя на красный след карандаша на бумаге.
Под рёбрами словно провернулся ржавый гвоздь — резко, болезненно и до одури знакомо. Моя внутренняя броня, которую я так старательно выстраивал с самого утра, дала мгновенную трещину.
Она не просто помнила, как управлять пространством. Она делала это с тем же самым движением бровей, с той же легкой складкой у переносицы, когда мысль обгоняла движение руки. Я узнал эту привычку раньше, чем успел включить холодную голову подрядчика.
Олег посмотрел на чертёж, поскрёб подбородок и согласно кивнул:
— А ведь верно, Елена Александровна. Через цоколь даже ближе к подъемнику получается. Перерисую для ребят.
Елена выпрямилась, убрала карандаш обратно в карман и посмотрела на меня.
Она поймала мой взгляд — долгий, застывший — и на долю секунды в её глазах мелькнуло понимание. Она тоже вспомнила тот лагерь у воды. Тоже услышала эхо нашего общего прошлого, пробившееся сквозь официальные печати и пункты договора подряда.
Но ни один из нас не сказал ни слова.
Она лишь сдержанно кивнула, пряча руки в карманы джинсов:
— Начинайте работы, Максим Андреевич. Время пошло.
— Бригада на объекте, — отозвался я, с трудом заставляя голос звучать глухо и ровно.
Через десять минут во дворе загрохотали разгружаемые металлические стойки строительных лесов. Визгнула циркулярная пила, рабочие потащили на чердак бухты страховочных тросов, а со стороны башенки донёсся первый глухой удар монтажки, срывающей старую оцинкованную жесть.
Ремонт начался.
Я стоял на крыльце, глядя, как мои парни споро связывают первый ярус лесов, и чувствовал, как холодный морской ветер сушит лицо.
Договор был подписан. Правила были расписаны до копейки и до минуты.
Но я уже знал: выдержать эти сорок три дня рядом с ней и остаться просто наёмным подрядчиком будет в сотню раз сложнее, чем удержать сгнившую крышу на краю приморского обрыва.
Глава 6
Елена
К утру четвертого дня дом жил на два непересекающихся звука.
Сверху, со стороны башенки и законсервированных восьмого и девятого номеров, доносился размеренный, гулкий строительный шум: металлический лязг лесов, глухие удары резиновых киянок, свист пилы и монотонное гудение двух дизельных тепловых пушек, сушивших перекрытия. Бригада Олега работала строго по часам — с восьми утра, без перекуров на крыльце и лишних разговоров. Строители заходили через цоколь, поднимались по наружной пожарной лестнице и не оставляли в жилом коридоре ни единого следа побелки.
Снизу, в зале для завтраков, звенели фарфоровые чашки и шуршали распечатки. Здесь начиналась моя война.
Я сидела за длинным столом, окруженная тремя стопками бумаг. За одиннадцать лет в сетевых отелях я привыкла, что запуск объекта — это в первую очередь регламенты. Таблицы в экселе, цветовая маркировка процессов, матрицы ответственности, шестнадцать страниц инструкций для линейного персонала, графики смены белья и тайминг влажной уборки номеров с точностью до пяти минут.
Вера Петровна стояла напротив меня, скрестив руки на груди, и смотрела на мои аккуратные синие папки с таким выражением, словно я выложила перед ней инструкцию по сборке баллистической ракеты.
— Лена, — сказала она с тяжелым вздохом, в котором приморское упрямство боролось с вежливым уважением к хозяйке. — Ты мне хоть золотом эти таблицы распиши, Нюрка со Светкой их читать не станут. Они придут в восемь утра, наденут халаты, возьмут ведра и пойдут мыть полы. Как мыли десять лет подряд при твоей бабушке.
— При бабушке это был пансион, Вера Петровна, — я постучала кончиком ручки по распечатанному чек-листу. — А мы готовим сертифицированный гостевой дом на сорок три дня запуска. Если гость въезжает в номер за четыре тысячи рублей в сутки, он не должен находить чужой волос на наматраснике или ждать чистые полотенца до обеда, потому что Нюрка пошла на рынок за черешней. Контроль качества должен быть прозрачным.
— Так я этот контроль и держу! — вскинулась Вера, и на ее щеках проступили сердитые красные пятна. — Я каждую наволочку на свет проверяю перед тем, как в комод положить. Если шов поехал — сама перешиваю. А ты мне суешь бумажку, где надо галочки ставить каждые двадцать минут. Мы с девками полдня на эти галочки убьем, а комнаты стоять немытые будут!
Я замерла, глядя на ее натруженные, узловатые пальцы, лежавшие на спинке стула.
Внутри шевельнулось привычное раздражение топ-менеджера: почему люди на местах всегда сопротивляются оптимизации? В Москве я бы уже вызвала начальника службы хаускипинга, указала на несоответствие корпоративным стандартам и дала двое суток на исправление.
Но здесь была не Москва. И передо мной стояла не наемная служащая из агентства, а женщина, которая знала каждую щель в этом доме, помнила по именам детей постоянных гостей и вычерпывала воду ведрами во время шторма, пока я спала в поезде.
Если я попытаюсь продавить ее своими сетевыми алгоритмами, система просто встанет. Вера замкнется, уборщицы разбегутся к соседним частникам, а я останусь один на один с девятью номерами, пытаясь лично проверять каждый пододеяльник. Привычка тащить все на себе, въевшаяся в кровь за годы брака с Дмитрием, снова тянула меня за горло: сделай сама, проконтролируй каждый шаг, никому не доверяй, иначе все рухнет.
Я медленно опустила ручку на стол.
— Вера Петровна. Присядьте, пожалуйста.
Она настороженно опустилась на краешек дубового стула, готовая к выговору.
— Давайте договоримся на берегу, — мой голос стал тише, потеряв сухой директорский металл. — Я не собираюсь учить вас мыть полы. И не собираюсь проверять, во сколько вы встаете. Вы знаете этот дом в десять раз лучше меня. Поэтому я предлагаю другое.
Я убрала со стола сложные многостраничные таблицы и придвинула к себе один чистый лист бумаги. Разделила его вертикальной чертой пополам.
— Слева — ваши полномочия. Вы — старший администратор и управляющая сменой. Вы формируете график горничных, принимаете белье из прачечной, следите за комплектацией номеров и встречаете постоянных гостей. Никаких отчетов каждые двадцать минут. Один простой лист на день: номер комнаты, статус уборки, замечания по сантехнике. Всё. Если вам нужна замена смесителя или перегорела лампа — вы передаете заявку мне или прорабу, а не ищете ключ на чердаке сами.
Вера прищурилась, вглядываясь в короткий список:
— А оклад?
— Оклад тридцать пять тысяч рублей в месяц плюс пять процентов от чистой прибыли дома по итогам каждого месяца сезона, — четко произнесла я. — Если дом заполнится на восемьдесят процентов, вы получите больше, чем вам когда-либо платила бабушка. Но взамен я требую одного: соблюдения гостиничного стандарта. Смена полотенец — строго по регламенту. Никаких личных чаев с постояльцами во время смены. И если в номере пахнет сыростью — он не сдается, пока мы не высушим угол.
Вера помолчала. Ее дыхание выровнялось, плечи расправились, в цепком взгляде появилось уважение взрослого мастера, с которым заговорили на равных.
— По рукам, Елена Александровна, — произнесла она веско, впервые назвав меня по имени-отчеству без тени иронии. — За девок я ручаюсь. Нюрка придет сегодня к трем часам, Светка — завтра утром. Начнем с первого этажа: снимем шторы в стирку, перемоем окна, перетрясем матрасы. К концу недели первый и второй номера будут блестеть, как в операционной.
— Договорились.
Не успели мы убрать бумаги, как на веранде хлопнула входная дверь, и в коридоре зазвучали быстрые, легкие шаги на невысоких каблуках.
— Есть тут живые в этом замке ужасов? — раздался звонкий, насмешливый голос.
В зал для завтраков вошла Катя Романова.
Моя школьная подруга почти не изменилась с тех пор, как мы в шестнадцать лет сидели на парапете набережной и грызли жареные семечки: короткая стрижка медных волос, живые карие глаза, идеальная осанка и плотная кожаная куртка поверх поварского кителя с вышитым логотипом ее кафе «Бриз». В руках она держала объемную плетеную корзину, накрытую белоснежным вафельным полотенцем.
Из-под полотенца сногсшибательно пахло ванилью, сливочным маслом и свежеиспеченным слоеным тестом.
— Катя, — я поднялась из-за стола, чувствуя, как лицо само собой расплывается в первой за эти дни настоящей, теплой улыбке.
— Морозова, ты с ума сошла, — Катя опустила корзину на край стола и сгребла меня в крепкие, пахнущие корицей объятия. — Весь город говорит, что ты заперлась на Чкаловском, наняла Орлова и собираешься открыть этот склеп к лету. Я думала, ты приехала на два дня подписать бумаги и сбежать в свою сытую Москву!
— Планы изменились, — ответила я, отстраняясь и глядя на нее. — Чай будешь?
— Буду, только нормальный, не из пакетика, — она по-хозяйски оглядела зал, подмечая строительную пыль в углах и заклеенную пленкой дверь на второй этаж. — Слышу, наверху грохочут. Значит, Орлов не соврал. Он вчера заезжал ко мне в кафе за кофе для бригады, сказал, что вы взяли объект в работу.
Она произнесла имя Максима абсолютно буднично, без намека на бабье любопытство или желание заглянуть мне в душу. В этом была вся Катя: практичная, занятая своим бизнесом, ценящая факты выше сплетен. Никаких дурацких вздохов про «первую любовь» и «судьбу» — за это я была благодарна ей больше всего.
— Давайте к делу, — сказала Катя, откидывая полотенце с корзины. Внутри лежали еще горячие круассаны с абрикосовым джемом, творожные сочники и маленькие баночки с инжирным вареньем. — Вера мне звонила, обрисовала ситуацию. Ты хочешь закрыть завтраки на аутсорс?
— Хочу, — я налила ей свежезаваренного чая. — Кухня внизу домашняя, ставить туда отдельного повара на семь-девять номеров экономически бессмысленно: ФОТ, медкнижки, списания продуктов, проверки СЭС. Мне нужен готовый утренний сервис. С восьми до десяти утра.
Катя отпила чай, довольно прижмурилась и достала из кармана сложенный вдвое лист с расчетами:
— Смотри, Лена. Я просчитала три варианта континентального завтрака. Первый — выпечка, джем, масло, порционный сыр и порционная ветчина. Второй — горячая база: сырники или мини-омлеты в термоконтейнерах плюс свежий хлеб. Третий — расширенный, под парусную регату. Мой фургон выезжает с набережной в половине восьмого, развозит заказы по мини-гостиницам нашего сектора. В восемь ноль-ноль горячие боксы стоят у Веры на раздаче.
— Цена за порцию? — спросила я, пробегая глазами цифры.
— Триста восемьдесят рублей по базовому сету, если гарантируешь объем от десяти человек в день. Оплата раз в неделю по безналу, закрывающие акты по вторникам. Если постояльцев меньше — делаешь перерасчет с предупреждением за сутки до девятнадцати ноль-ноль.
Условия были предельно честными. В Москве сетевые кейтеринги брали за такой набор минимум на треть дороже, да еще навязывали аренду своего оборудования.
— Четыреста рублей за порцию, — сказала я, глядя ей в глаза. — Но ты добавляешь местную молочку: творог и свежие сливки от фермы в долине, про которую мне Вера говорила. Гости с севера едут сюда за южной натуральностью.
Катя весело хмыкнула и протянула мне руку:
— Договорились, акула гостиничного бизнеса. Контракт скину на почту сегодня к вечеру.
Она допила чай одним глотком, сгребла пустую корзину и уже у самой двери обернулась:
— Знаешь, Морозова… Дом оживает. Бабушка твоя была бы довольна. Только не загоняй себя раньше времени. Лето здесь длинное, силы пригодятся.
К полудню следующего дня фундамент новой структуры стоял прочно.
Вера Петровна вместе с пришедшей Нюрой — расторопной сухощавой женщиной с цепкими руками — уже вовсю гремели ведрами на первом этаже. Из распахнутых окон пахло хлорной известью, мокрым деревом и свежим воздухом. Прачечная прислала подтверждение на забор первого объема текстиля, Катя прислала подписанный договор поставки. Мой ноутбук больше не пугал хаосом: вместо бесконечных таблиц в нем остался четкий рабочий календарь с датой открытия — первое июня.
Я выдохнула, накинула куртку и вышла во внутренний двор проверить сарай, куда строители сносили сухие остатки пиломатериалов.
День выдался ясным, по-весеннему свежим. Море внизу сверкало мелкой синей рябью, ветер пах прогретыми сосновыми иглами. Со стороны башенки доносился размеренный стук молотков, но бригады во дворе видно не было: парни работали на скате со стороны сада.
В этот момент со стороны Чкаловского спуска тяжело взревел мотор, и к воротам заднего двора задом сдал длинный трехосный грузовик с манипулятором.
Поставщик привез заказанные гидроизоляционные рулоны, минеральную вату в прессованных тюках и два тяжелых металлических шкафа для пожарного инвентаря.
Водитель — хмурый мужик в засаленной кепке — заглушил двигатель, вылез из кабины и лениво огляделся.
— Хозяйка! — крикнул он, завидев меня. — Принимай железо! Куда сгружать? Мне через двадцать минут на бетонный узел надо, простой капает.
— Сгружайте на бетонную площадку у цокольного входа, — ответила я, подходя ближе и сверяя накладную на планшете. — Только оставьте проезд свободным, через час приедет фургон прачечной!
— Ага, щас, стрелу я тебе туда не дотяну, забор мешает! — буркнул водитель.
Он разблокировал гидравлические опоры, включил стрелу крана и с грохотом опустил первый тяжелый поддон с рубероидом и минеральной ватой прямо перед въездным пандусом цоколя, перекрыв его наглухо. Следом туда же плюхнулись металлические шкафы, перегородив калитку в хозяйственный двор.
— Эй! — крикнула я, чувствуя, как внутри закипает бешенство. — Я же сказала: оставить проезд! Как мы будем вывозить мусор и заносить белье?!
— Как хотите, так и носите, — огрызнулся мужик, залезая обратно в кабину манипулятора. — Где достал, там и бросил. Распишись в накладной, время пошло!
Я уже открыла рот, чтобы выдать ему все, чему научилась за девять лет споров с московскими транспортными компаниями, когда со стороны угла дома послышались быстрые, тяжелые шаги.
Максим.
Он был без куртки, в одной плотной фланелевой рубашке с закатанными по локоть рукавами, перепачканными серой чердачной пылью. На руках были надеты толстые спилковые перчатки. Он мгновенно оценил диспозицию: перекрытый пандус, хмурого водителя в кабине и меня с накладной в руках.
Никаких лишних слов. Никаких криков.
Он подошел к открытому окну грузовика, положил тяжелую ладонь на дверцу и произнес негромко, но с такой густой, вибрирующей тяжестью в голосе, что мотор манипулятора словно затих сам собой:
— Стрелу опустил. Поддон поднял. Сдвинул на три метра вправо к яблоням.
Водитель дернулся было возмутиться, глянул на широкие плечи Максима, на его обветренное, не обещающее ничего хорошего лицо — и молча потянулся к рычагам гидравлики:
— Да я чё… Я думал, тут не ходят…
— Здесь работают, — отрезал Максим.
Он повернулся ко мне.
Мы не сговаривались. Нам не потребовалось ни секунды, чтобы распределить задачу — словно не было этих двенадцати лет тишины, развода, чужих городов и переломанных судеб. Сработал тот самый древний, въевшийся в подкорку автоматизм, с которым мы когда-то вдвоем ставили палаточный лагерь на ветру у мыса.
— Ты сверяешь маркировку и держишь накладные, — бросил он на ходу, направляясь к прислоненной у стены гидравлической тележке-рохле. — Я принимаю груз и расставляю по секторам.
— Шкафы — к стене сарая под навес! — подхватила я мгновенно, распахивая тяжелую деревянную створку цоколя. — Вату — внутрь сухого тамбура, если пойдет дождь, она наберет влагу!
— Принято!
Следующие пятнадцать минут мы работали как единый слаженный механизм.
Водитель манипулятора, поняв, что шутки кончились, подавал груз плавно и точно. Максим подкатывал рохлю под тяжеленные деревянные паллеты, наваливался всем телом на ручку, срывая груз с места, и катил его по направляющим. Я на лету проверяла целостность заводской упаковки, сверяла номера партий, расписывалась в бланках и придерживала тяжелую железную дверь цоколя плечом, освобождая ему траекторию.
Он двигался быстро, с той скупой, точной мужской силой, на которую всегда приятно смотреть: ни одного суетливого движения, идеальный расчет инерции тяжелого груза. В один из моментов поддон с утеплителем опасно накренился на стыке плитняка.
— Лена, держи левый угол! — крикнул он.
Я не стала визжать или отскакивать. Шагнула вперед, уперлась обеими руками в плотный полиэтилен упаковки, удерживая баланс, пока он одним мощным, рычажным движением ноги не вернул колесо рохли на ровный бетон.
Наши плечи соприкоснулись.
Сквозь ткань куртки я почувствовала сухое, горячее тепло его тела. Он тяжело дышал, от его шеи пахло сосновой смолой, свежим ветром и терпким мужским потом — тем самым запахом, который когда-то сводил меня с ума на чердаке его мастерской.
Груз встал на место с глухим, победным стуком.
Водитель сунул мне корешок накладной, запрыгнул в кабину и торопливо выкатил грузовик за ворота.
Двор опустел. Пандус был абсолютно чист, материалы аккуратно укрыты под навесом, проезд для прачечной оставался свободным.
Мы стояли у распахнутой двери цоколя, тяжело переводя дух.
Максим стянул перчатки, бросил их на ручку тележки и провел тыльной стороной ладони по взмокшему лбу, оставив на коже темную полосу сажи.
Я посмотрела на его перепачканное лицо, перевела взгляд на свои перемазанные известью пальцы, на помятую накладную — и вдруг не выдержала.
Короткий, сдавленный смешок вырвался из горла прежде, чем я успела включить свою привычную строгую броню.
Максим моргнул, глядя на меня с недоумением:
— Ты чего?
— Ничего, — я прислонилась спиной к дверному косяку, чувствуя, как смех поднимается из самой глубины груди — легкий, очищающий, смывающий недельное напряжение. — Четвертый курс университета. Фестиваль авторской песни на косе. Когда привезли сорок ящиков тушенки вместо сцены, и ты орал на завгара, что заставишь его сожрать всю партию без консервного ножа.
Брови Максима дрогнули.
В его серых, усталых глазах блеснула ответная, теплая искра. Уголки его губ медленно поползли вверх, разглаживая жесткие складки у рта.
— Он заслужил, — негромко отозвался он, и в его голосе впервые за все эти дни прозвучала та самая мягкая, сухая насмешливость, которую я помнила наизусть. — Тушенка, между прочим, была просроченной. А сцену мы тогда сколотили за три часа из плавника и лодочных трапов. И ты стояла на ящике с гвоздями и командовала плотниками так, что они боялись присесть покурить.
— Потому что вы собирались положить настил против волокон! — парировала я, не переставая улыбаться. — Люди переломали бы ноги на первом же припеве!
— Зато акустика была отличной, — хмыкнул он.
Мы замолчали.
Но это молчание больше не было ледяной стеной отчуждения или горьким склепом старой обиды. Воздух между нами стал прозрачным, теплым и легким. Оказалось, что под слоем двенадцати лет разлуки, под болью его давнего ухода и тяжестью моего развода все еще существовали двое людей, которые умели работать рядом, дышать в одном ритме и понимать друг друга без лишних слов.