Гроза в сердце

Глава 4

Елена

К шести часам вечера ветер окончательно стих, оставив после себя тяжёлую, влажную тишину и липкий соленый туман, который медленно наползал с моря на обрыв.

Максим уехал около двух — ему нужно было проверить пирс в яхт-клубе и распустить людей перед ночным дежурством на спасательной станции. Его блокнот с расчетами остался лежать на краю длинного дубового стола. Рядом белел вырванный лист миллиметровки с чертежом стропильной системы и двумя колонками цифр, выведенных жестким чертежным почерком.

Сто шестьдесят тысяч.

Или один миллион восемьсот пятьдесят.

Я сидела в зале для завтраков одна, не зажигая верхний свет. Единственным источником тепла и света оставался мой рабочий ноутбук да тусклая настольная лампа с зеленым матерчатым абажуром, которую Вера принесла из учительской комнаты деда. На экране светилась открытая выписка из банка.

Шесть миллионов четыреста тысяч рублей.

Это было всё, что осталось от моей прежней жизни.

Выплаченная Дмитрием доля в нашей общей управляющей компании за вычетом налога и расходов на московских юристов. Цена девяти лет брака. Девяти лет, в течение которых я вставала в шесть утра, вычитывала договоры поставки для пяти отелей сети, улаживала проверки пожарного надзора, отбирала старших горничных и держала в голове графики загрузки вплоть до каждого свободного люкса на новогодние праздники. Дмитрий тогда любил повторять на общих совещаниях: «У нас семейный бизнес, Лена закрывает тылы, а я занимаюсь стратегическим развитием».

Стратегическое развитие закончилось тем, что пять месяцев назад я нашла в его служебном планшете бронь отдельного шале на Красной Поляне на имя нашего директора по маркетингу — двадцативосьмилетней девочки, которую я сама же и собеседовала тремя годами ранее.

Скандала не было. Я просто собрала два чемодана, положила на стол Дмитрию заявление об уходе с должности операционного директора и проект соглашения о разделе имущества. Он подписал его почти с облегчением, лишь вскользь заметив: «Ты слишком все драматизируешь, Лена. Мы могли бы продолжать работать вместе, бизнес от этого только выиграл бы. В Москве так никто не разводится».

Я разводилась именно так. Отрезая всё под корень.

Теперь эти шесть миллионов четыреста тысяч лежали на накопительном счете. Подушка безопасности взрослой тридцативосьмилетней женщины. Деньги, которые должны были позволить мне снять нормальную квартиру на Ленинградке, полгода не думать о поиске работы, спокойно ходить на собеседования и выбрать сеть, где я снова стану наемным директором с предсказуемым окладом, квартальными бонусами и оплачиваемым отпуском в ноябре.

Если я сейчас отдам Воронову «Маяк» за десять с половиной миллионов, мой счет вырастет почти до семнадцати.

Огромная, спокойная сумма. Я смогу купить собственную двухкомнатную квартиру в хорошем спальном районе Москвы. Сделать там светлый скандинавский ремонт, поставить стиральную машину с сушкой, завести кота и забыть этот приморский обрыв, протекающую крышу и запах старой извести.

Я потянулась к блокноту Максима и придвинула к себе лист с расчетами.

Первый вариант. Сто шестьдесят тысяч рублей. Замазать трещины, натянуть пленку, прикрыть гниль куском светлого линолеума и выставить дом на открытые торги.

Я закрыла глаза, чувствуя, как внутри поднимается холодная, знакомая тошнота.

Одиннадцать лет в гостиничном бизнесе. Я лично увольняла управляющих, которые пытались закрашивать плесень в ванных комнатах перед заездом гостей. Я наизусть знала санитарные нормы, правила пожарной безопасности и строительные допуски по вентиляции. Опустить руки и сделать косметическую фальшивку только для того, чтобы сбагрить семейный дом очередному перекупщику?

Это значило признать, что Воронов прав. Что я — просто перепуганная баба с чемоданом, которую можно прижать к стенке первым же весенним дождем.

А второй вариант значил рискнуть почти сорока процентами всех своих денег. Миллион восемьсот пятьдесят тысяч — только смета Максима. Плюс минимум шестьсот тысяч на оборотный капитал: новое постельное белье гостиничной плотности, закупка профессиональной химии, замена части выцветших штор, посуда для кухни, аванс персоналу, реклама в локальных агрегаторах.

Итого два с половиной миллиона чистых инвестиций в сорок три дня.

Если к первому июня дом не откроется — брони придется отменять с возвратом двойного депозита. Воронов или любой другой покупатель в разгар лета предложит уже не десять, а восемь миллионов, зная, что у меня сорван сезон и кончились деньги на счетах.

Это будет катастрофа. Окончательное доказательство того, что без системы Дмитрия, без его связей и финансирования я не способна даже починить бабушкин пансион.

Дверь из кухни тихо скрипнула.

В зал вошла Вера Петровна. Она сменила мокрый фартук на чистый серый кардиган, но выглядела осунувшейся и бесконечно усталой. На подносе она несла глубокую фаянсовую миску с горячим картофельным пюре, тарелку с солеными огурцами и две чашки свежезаваренного чая.

— Поешь, Леночка, — тихо сказала она, опуская поднос на край стола. — С утра крошки во рту не держала. Нельзя так. От дум сыт не будешь.

— Спасибо, Вера Петровна. Присаживайтесь.

Вера опустилась на стул напротив меня, аккуратно сложив на коленях тяжелые, натруженные руки с темными полосками въевшейся земли под ногтями. Она бросила быстрый, опасливый взгляд на экран ноутбука с банковской строкой, но ничего не спросила.

— Воронов звонил? — спросила я, беря вилку.

— Костик его набирал, помощник, — вздохнула Вера. — Час назад. Спрашивал, начали ли мы собирать вещи бабушки. Сказал, Геннадий Сергеевич уже договорился со своим нотариусом на пятницу на два часа дня. Велел мне ключи от всех комнат и сарая на связку собрать к утру.

Я медленно проглотила теплую картошку. Еда не имела вкуса, но желудок отозвался благодарным теплом.

— А вы что сказали?

— Сказала, что хозяйка в доме ты. Как решишь, так и будет.

Вера помолчала, глядя в темное окно, по которому медленно сползали крупные капли вечерней сырости. Затем тихо, словно сама себе, произнесла:

— Жалко дом-то, Лена. Воронов ведь не пансион тут держать станет. Я его породу знаю. Он землю купит, дом под бульдозер пустит, сосны на склоне вырубит и влепит три этажа бетонных клетушек под шашлычную и пивную для курортников. Бабушка твоя тридцать лет сюда душу вкладывала. Каждую яблоню в саду сама окапывала. А гости? Профессор Ильин из Питера… Он же с внучкой приезжает каждое лето, у девочки астма, ей морской воздух на этом обрыве прописан. Он мне еще в феврале звонил, плакал: «Вера Петровна, вы уж придержите за нами четвертый номер, мы без вашего сада задохнемся».

— Вера Петровна, — я положила вилку на край тарелки и посмотрела ей прямо в глаза. — Гостиничный бизнес не держится на жалости к профессорам. Он держится на экономике.

Вера виновато втянула голову в плечи:

— Знаю, Леночка. Понимаю. Большие деньги нужны, а где их взять… Время сейчас тяжелое. Ты не подумай, я не в укор. Сама понимаю: продашь — хоть с деньгами останешься, жизнь в столице заново наладишь. Ты молодая еще, красивая, умная. Найдешь себе и работу, и человека хорошего.

Я усмехнулась — коротко и невесело:

— Человека я уже нашла однажды. Хватит с меня. Давайте лучше о деле поговорим.

Я пододвинула к себе серую тетрадь бронирований:

— Сколько у нас всего комнат пригодно к заселению прямо сейчас, если не считать восьмой и девятый номера?

Вера моргнула, выпрямляя спину:

— Семь номеров. Первый и второй на первом этаже — там сухо, окна в сад. На втором этаже номера с третьего по седьмой. В пятом только смеситель в душе подкапывает, надо прокладку сменить, а так все готово. Матрасы я осенью в пленку закатала, белье сухое в комодах лежит, три комплекта на каждую кровать.

— Кто стирает? — мой голос сам собой переключился на привычный рабочий регистр, быстрый и сухой. — Прачечной при доме нет, в подвале я видела только две старые бытовые машины.

— В гавани есть мини-прачечная, ИП Смирнова, — торопливо отозвалась Вера, и в ее глазах блеснула робкая искра надежды. — Мы с ними по безналу работали, бабушка договор держала. Раз в три дня фургончик приезжает, чистое привозит, грязное забирает. Цену держат божескую.

— Горничные?

— Нюрка с Чкаловской улицы каждый сезон у нас ходила, и племянница ее, Светка. Девки шустрые, непьющие, дом знают. Если свистнуть — завтра обе прибегут, в поселке с работой сам знаешь как.

— Завтраки? Кухня оборудована под общепит или домашняя?

— Домашняя, — Вера вздохнула. — Плита газовая на четыре конфорки, духовка, холодильник промышленный двухстворчатый, бабушка за три года до смерти купила, морозит как зверь. Катя Романова, подруга твоя школьная, кафе держит внизу у набережной, выпечку нам поставляла по утрам — круассаны, блинчики, пирожки с творогом. Гости довольны были.

Я быстро набросала на чистом листе структуру расходов. Персонал — две горничные на сдельную оплату, Вера как старший администратор с окладом и процентом от заполняемости. Прачечная на аутсорсе. Завтраки через контракт с местным кафе.

Схема складывалась. Она была до боли знакомой, классической схемой небольшого бутик-отеля семейного типа. Ничего невозможного. Если запустить семь номеров к первому июня, а восьмой и девятый закончить к середине месяца, дом выйдет на операционный плюс уже к концу июля. А августовская загрузка в сезон парусной регаты закроет затраты на ремонт и даст чистую прибыль.

Но для этого дом нужно было отремонтировать. Настоящим образом, без компромиссов и замазывания дыр.

Я закрыла тетрадь, захлопнула крышку ноутбука и посмотрела на Веру:

— Воронову мы «Маяк» не отдадим.

В комнате повисла тишина. Вера замерла, не веря своим ушам, ее губы задрожали:

— Леночка… Ты это серьезно?

— Абсолютно. Завтра утром позвоните его секретарю и скажите, что объект снят с продажи в связи с началом подготовки к летнему сезону. Протокол о намерениях не налагает на нас никаких штрафов за отказ от сделки, я проверяла текст.

— Господи… — Вера прижала ладони к щекам, в ее глазах блеснули слезы. — Спасибо тебе, деточка… Спасибо…

— Подождите благодарить, — оборвала я ее жестко. — Правила меняются, Вера Петровна. Никаких «по-домашнему», никаких чаевничаний с гостями до полуночи и работы на честном слове. Мы открываем не бабушкин пансион, а работающий гостевой бизнес. Семь номеров должны быть готовы к первому июня по стандартам трех звезд. У вас будет четкий регламент смены, должностные инструкции и бюджет. Вы справитесь?

Вера вытерла слезы уголком кардигана и встала, расправив плечи. Лицо ее вдруг стало строгим и собранным:

— Справлюсь, Елена Александровна. Дом я знаю лучше любого инженера. Не подведу.

— Хорошо. А теперь наберите Максима. Скажите, что я жду его здесь через полчаса.

Максим приехал через двадцать минут.

Он вошел в зал без стука, неся с собой запах сырого тумана и машинного масла. Был он уже в чистой фланелевой рубашке поверх темной футболки, но рабочие ботинки и куртку менять не стал. Его взгляд сразу упал на стол: на закрытый ноутбук, на чистый лист с моими гостиничными расчетами и на его собственный блокнот, лежавший на прежнем месте.

Он остановился у спинки стула, не садясь:

— Вера сказала, есть срочный разговор.

Я сидела прямо, положив руки на стол перед собой.

— Присаживайся, Максим. Разговор действительно срочный.

Он помедлил секунду, затем выдвинул стул и сел напротив. Его серые глаза смотрели внимательно, цепко, оценивая каждую черту моего лица. Он явно ждал решения по Воронову или просьбы о мелком камуфляже за сто шестьдесят тысяч.

Я пододвинула к нему его лист миллиметровки:

— Я выбираю второй вариант. Полное восстановление под сезон.

Брови Максима едва заметно дрогнули. Он перевел взгляд на чертеж, затем снова на меня:

— Ты уверена? Это миллион восемьсот пятьдесят тысяч. Живых денег, без рассрочек от поставщиков.

— Я умею читать сметы, — спокойно ответила я. — Деньги на счете есть. Я готова профинансировать проект в полном объеме. Но у меня есть условия, Максим. И если хоть одно из них тебя не устраивает — мы закрываем эту тему прямо сейчас, и я ищу другую бригаду.

На его обветренном лице промелькнула едва уловимая, жесткая тень:

— Другую бригаду в этом городе с окном в графике до сезона ты не найдешь. Все прибрежники расписаны до июля. Но я слушаю твои условия.

Я сделала глубокий вдох:

— Первое. Срок сдачи объекта под ключ — тридцать первое мая. Первого июня в десять утра сюда заезжает первый гость. У нас ровно сорок три дня. Семь номеров, кровля над башенкой, ливневая система, резервный ввод электричества и чистый фасад веранды должны быть приняты по акту до этой даты. За каждый день просрочки — штрафные санкции, полтора процента от суммы контракта.

Максим не перебивал. Он слушал, чуть прищурившись, положив тяжелые ладони на стол.

— Второе, — продолжала я. — Финансирование разбивается на четыре этапа. Аванс тридцать процентов — на закупку кровельного железа, леса, гидроизоляции и оплату первых десяти дней работы бригады. Второй транш — после подписания промежуточного акта по закрытию теплого контура крыши. Третий — после завершения черновых работ в восьмом и девятом номерах. Окончательный расчет — только после полной приемки объекта. Никаких скрытых доплат. Любое изменение сметы — только через дополнительное соглашение, подписанное мной лично.

— Справедливо, — коротко отозвался он. — Дальше.

— Третье. Самое важное, Максим.

Я подалась вперед, глядя ему прямо в зрачки:

— Никакой благотворительности. Никаких скидок «по старой памяти», бесплатных работ в выходные и жестов доброй воли. Мы заключаем официальный коммерческий договор подряда между мной как индивидуальным предпринимателем и твоей компанией «Орлов и берег». С печатями, актами выполненных работ и кассовыми чеками. Я плачу полную рыночную стоимость по твоей смете. Но взамен я требую от тебя работы строго по договору. Ты не вмешиваешься в управление домом, в работу персонала и в мои решения по бизнесу. Ты — генеральный подрядчик. Я — заказчик.

Воздух между нами словно натянулся до предела.

Я ждала его реакции. Знала, как тяжело мужчинам его склада принимать условия от женщины, которую они привыкли помнить девчонкой с чемоданом на перроне. Знала его гордость, его въевшуюся в кровь привычку быть хозяином положения, спасать и решать за двоих.

Если в нем осталась хоть капля прежнего желания доказать мне свое превосходство — он вспылит. Скажет, что я слишком много о себе возомнила, заберет свой блокнот и уйдет.

И тогда я останусь один на один с сорока тремя днями и протекающей крышей.

Максим молчал долго.

За окном глухо гудело море, разбивая волны о камни внизу. Настольная лампа тихо гудела, очерчивая на полированном дереве стола круг теплого желтого света, в котором лежали наши руки — в полуметре друг от друга, не соприкасаясь.

Затем он медленно перевел дыхание, опустил глаза на чертеж стропильной системы и взял из кармана карандаш.

— В смете заложен резерв на скрытые дефекты — двенадцать процентов, — произнес он спокойным, низким голосом, в котором не было ни обиды, ни раздражения. — Когда снимем старую жесть на ендове, стропила под третьим скатом могут оказаться гнилыми. Если балка ушла больше чем на треть — ее придется протезировать свежим брусом. Это потребует согласования.

Он поднял голову и посмотрел на меня в упор:

— Штраф за просрочку — один процент, а не полтора. При условии, что на побережье не будет объявлено штормовое предупреждение выше второй категории. При ветре свыше двадцати пяти метров мои парни на крышу не полезут, человеческими жизнями я ради твоих гостей рисковать не стану.

— Один процент и поправка на подтвержденный шторм второй категории, — согласилась я. — Принято.

Максим спрятал карандаш обратно в карман и поднялся со стула.

Он стоял надо мной — высокий, широкоплечий, пахнущий деревом и ветром, — и смотрел на меня так, словно видел впервые за все эти годы. Без снисходительности. Без жалости. С тем тяжелым, молчаливым уважением, с каким один равный мастер смотрит на другого перед началом опасной работы.

— Договор и график производства работ я составлю сегодня ночью, — сказал он, берясь за ручку двери. — Утром Олег привезет бумажный вариант на подпись. Цена будет коммерческой, до последней копейки. Как для любого заказчика с улицы.

— Именно этого я и хочу, — ответила я.

Он взялся за створку двери, задержался на мгновение, не оборачиваясь, и бросил через плечо:

— Завтра в восемь утра бригада выйдет на объект. Будет шумно, Елена Александровна. Готовься.

Дверь за ним закрылась.

Я осталась сидеть за столом в пустом зале для завтраков.

Пальцы мои, лежавшие на деревянной столешнице, мелко дрожали от колоссального нервного отката. Мосты были сожжены. Завтра утром в девять я должна была перевести пятьсот пятьдесят пять тысяч рублей аванса на счет компании Максима. Безопасная московская жизнь с ее уютными съемными квартирами и размеренными собеседованиями растаяла в сыром приморском тумане.

У меня было сорок три дня.

Разрушенный дом на краю обрыва.

И мужчина, которого я любила больше жизни двенадцать лет назад — а теперь наняла за деньги, чтобы он помог мне выстоять.

Глава 5

Максим

Контора «Орлов и берег» пахла тем, чем положено пахнуть нормальной прибрежной мастерской: свежей сосновой стружкой, машинным маслом, суриком и остывшим растворимым кофе.

Было семь утра третьего дня. За узкими окнами, выходившими на грузовой пирс гавани, бледнело мутное весеннее небо. Ветер наконец ушёл в море, прибой шуршал по гальке ровно и лениво, но воздух оставался тяжёлым, сырым, пропитанным солью и запахом гниющих на отмели водорослей.

Олег Савельев сидел на углу чертёжного стола, скрестив ноги в тяжёлых рабочих ботинках, и держал в руках распечатку сметы. На его плотном, скуластом лице с въевшейся в поры въедливой кирпичной пылью застыло то самое выражение, с которым он обычно отчитывал нерадивых подсобников.

— Ты мне вот эту строчку объясни, Орлов, — Олег ткнул тупым ногтем в нижнюю треть листа. — Накладные расходы — семь процентов. Доставка пиломатериала из порта — по себестоимости солярки. Амортизацию пушек и лесов ты вообще в ноль списал. Мы что, благотворительный фонд имени святого Николая?

Я налил в жестяную кружку кипяток из старого чайника, бросил туда ложку заварки и даже не обернулся:

— Это черновой прогон, Олег. Я вчера ночью на коленке набрасывал.

— Я вижу, на чём ты набрасывал, — прораб спрыгнул со стола, бумага в его пальцах сухо хрустнула. — Ты на старых дрожжах набрасывал. Я тебя, Макс, восемь лет знаю. Знаю, что вы с ней в молодости крутили, весь город помнит, как она за тобой по пирсу бегала. Дело твоё. Хоть на руках её носи до самой Москвы. Но у нас на этот месяц два заказа на лодочные эллинги в яхт-клубе и ремонт причала рыбхоза. Там живые деньги с гарантированной маржой двадцать два процента. Если мы сейчас снимем Сакулина и двоих кровельщиков на сорок дней на Чкаловский спуск, мы на других объектах людей урежем. И ты предлагаешь компании сработать в ноль только потому, что тебе перед бывшей бабой неудобно счёт выставить?

Слова Олега были грубыми, но абсолютно справедливыми.

Я повернулся к нему, держа горячую кружку обеими ладонями.

Вчера вечером в зале «Маяка», когда Елена чеканила свои условия, внутри меня действительно шевельнулся этот проклятый, въевшийся с юности рефлекс: урезать собственную прибыль, скостить транспортные, сделать вскрытие стропил за свой счёт — просто чтобы ей было легче. Чтобы она не тратила лишнюю сотню тысяч из тех денег, которые выгребла после развода. Мужской автоматизм: молча подставить плечо, забрать удар на себя, а потом сделать вид, будто так и было задумано.

Только Елена вчера сказала прямо: «Никакой благотворительности. Если хоть одно условие не устраивает — я нанимаю другую бригаду».

Она не просила поблажек. Скидка от меня была бы для неё тем же самым плевком, что и дешёвая подачка Воронова. Способом показать, что она слабее, что без моей снисходительности её расчёт не сходится.

— Лист положи, — сказал я спокойно, глядя Олегу в глаза.

Олег положил бумагу на фанеру стола.

Я взял карандаш, перечеркнул графу накладных расходов и вписал сверху: пятнадцать процентов. Затем вернул полную ставку за машино-смену гидроподъёмника и аренду двух дизельных тепловых пушек.

— Полная коммерческая смета, — произнёс я, пододвигая лист обратно к прорабу. — Миллион восемьсот пятьдесят тысяч рублей. Сверху — отдельный резерв на скрытые дефекты стропилки ровно двенадцать процентов, двести двадцать две тысячи. Расходуется только по дефектной ведомости с её личной подписью. Всё, что не потратим, остаётся у неё на счёте.

Олег прищурился, быстро пробежал глазами по новым столбикам цифр и удовлетворённо хмыкнул:

— Вот теперь это разговор подрядчика, а не страдающего юноши. График я свёл: начинаем сегодня с демонтажа жести над восьмым номером и сушки. Саня с Витьком уже грузят леса в «газель». В восемь ноль-ноль будем на обрыве.

— Договор распечатай в двух экземплярах, — добавил я, натягивая куртку. — Стандартная форма для ИП. Сроки, этапы оплаты, штраф за просрочку — один процент в сутки, с оговоркой на штормовое предупреждение. Никаких устных договорённостей.

— Сам знаю, не маленький, — буркнул Олег, усаживаясь за старенький офисный монитор.

К «Маяку» мы поднялись без пятнадцати восемь.

Дом в утреннем свете выглядел спокойнее, чем накануне, но следы шторма никуда не делись. Расколотая пополам ветровая доска так и лежала у забора в саду, потемневшая от сырости. Сорванный лист железа на башенке топорщился ржавым изломом, обнажая сырую чердачную балку.

Но сам двор уже не казался заброшенным. Дорожка из плитняка была чисто подметена, тяжелые чугунные урны у крыльца освобождены от мусора, а на веранде горел яркий верхний свет.

Когда мы вошли в холл, нас встретил густой, правильный запах свежемолотого кофе — дорогого, тёмной обжарки, явно привезённого из Москвы.

Елена сидела за тем же столом в зале для завтраков.

Она успела переодеться: вместо дорожного пальто на ней был плотный тёмно-синий шерстяной свитер с высоким горлом и строгие тёмные джинсы. Волосы были собраны сзади в идеальный гладкий узел, на столе ровной стопкой лежали чистые листы бумаги, планшет с гостиничным шахматным бланком и печать индивидуального предпринимателя в прозрачном пластиковом футляре. Ни тени вчерашней растерянности или ночной усталости.

Перед ней сидела Вера Петровна, которая быстро записывала что-то в бухгалтерскую книгу под негромкую, четкую диктовку Елены.

— …смену белья закладываем по нормативу раз в три дня, полотенца — ежедневно по требованию гостя, — говорила Елена ровным, поставленным голосом. — Прачечной отправляем гарантийное письмо до полудня…

При звуке наших шагов она замолчала и повернула голову.

— Доброе утро, господа подрядчики.

— Доброе утро, Елена Александровна, — Олег шагнул вперёд первым, выкладывая на стол пухлую синюю папку с договором. Он держался безупречно вежливо, по-деловому, словно видел её впервые в жизни. — Савельев Олег Николаевич, прораб и партнёр компании «Орлов и берег». Буду вести ваш объект по производственной части.

— Очень приятно, Олег Николаевич, — Елена сдержанно кивнула, жестом приглашая его сесть. — Присаживайтесь. Кофе?

— Не откажусь, если из турки.

— Вера Петровна, налейте, пожалуйста, гостям.