Хозяйка соляных ключей
- -
- 100%
- +
— Замуж за старика, который закрыл солеварни в Нижнем Вейре и выгнал людей на мороз? — тихо спросила я.
Марта замерла с деревянной ложкой в руке. Её глаза округлились от неподдельного ужаса:
— Господь с вами, барышня! Откуда вы… кто вам такое наболтал?! Если барон услышит — он меня со двора спустит!
— Никто не наболтал, Марта. Я сама помню, — я аккуратно поставила кружку на столик. — Отец говорил об этом перед смертью. Он говорил, что Дорн скупает ключи по всему уезду, чтобы поднять цены на соль втрое. А тех, кто не продаёт добром, душит налогами через своих судей.
Женщина побледнела. Ложка в её руке мелко застучала о край миски.
— Патушка ваш много чего говорил в горячке-то… — пробормотала она, опуская глаза. — Да только где он теперь, батюшка? В земле сырой. А нам с вами жить надо. Вот, выпейте бульончика, пока горячий. И капельки… барон строго-настрого наказал капли принять. Сказал, без них горячка вернётся.
Она потянулась к тёмному пузырьку на подносе.
Я перехватила её запястье.
Хватка у двадцатилетней Лиоры была слабой, но движение вышло настолько резким, точным и уверенным, что Марта отдёрнула руку, едва не опрокинув аптечную склянку.
— Не надо капель, Марта, — произнесла я совершенно другим тоном.
В этом голосе не осталось ни следа от испуганной племянницы. Зазвучал металл — спокойный, весомый, не допускающий возражений тон человека, привыкшего отдавать распоряжения на селекторных совещаниях и останавливать аварийные смены одним взглядом.
Марта попятилась на полшага, упёршись спиной в край дубового сундука. Её челюсть отвисла. Она смотрела на меня так, словно у постели сидела не хозяйская дочка, а покойный барон, восставший из гроба в девичьем обличье.
— Б-барышня?..
— Сколько лет ты в этом доме, Марта? — спросила я, не повышая голоса, но глядя ей прямо в переносицу.
— Д-двадцать два года… — пролепетала она, машинально хватаясь за фартук. — Как замуж за кузнеца вышла, покойничка, так меня на господскую кухню и взяли. Я ведь вас с пелёнок помню, Лиорочка… на руках качала, когда матушка ваша преставилась…
— Помнишь, значит, — я кивнула, откинув край одеяла и усаживаясь на постели прямее. — И помнишь, как отец доверял тебе ключи от бельевой и серебряной кладовой. Он никогда не держал тебя за бессловесную скотину, Марта. Не кричал, не грозил высечь за разбитую чашку и платил аккуратно каждый месяц. Так?
Экономка всхлипнула, прижав угол фартука к сухим губам:
— Истинная правда… святой человек был барон Карл. Царствие ему небесное. Никого не обидел зазря…
— А Освальд платит?
Она замерла. Губы её задрожали, в глазах мелькнула глухая, бабья обида, которую она копила месяцами:
— С мая ни гроша не видали, барышня. Сказывает: вот продадим партию в столицу — рассчитаюсь. А сам каждую неделю из города вино везёт да табак заморский. Девкам на кухне муки на лепёшки не оставляет, всё под замок, всё под расписку…
— Потому что он не собирается здесь оставаться, Марта, — отрезала я. — Он продаст меня Дорну через три дня. Дорн заберёт соляные ключи, выставит свою охрану, а усадьбу заколотит. Тебя и дворовых просто вышвырнут за ворота без выходного пособия. Куда ты пойдёшь на старости лет? В Вейр, милостыню просить у собора?
Женщина опустилась на колени прямо возле кровати, закрыв лицо руками. Плечи её мелко вздрагивали:
— Господи помилуй… Да что ж делать-то, барышня? Сироты мы с вами, бесприютные. Против барона кто пойдёт? У него стражники городские в дружках, у него судья вейрский за столом сидит, вино пьёт. Он же вас запер!
— Запер, — согласилась я. — Но я пока жива. И голова у меня на плечах, слава богу, работает лучше, чем у него. Встань с колен, Марта. Хватит сырость разводить. Слезами ещё ни один комбинат… ни одно поместье от банкротства не спасали.
Она послушно поднялась, утирая слёзы подолом, и уставилась на меня с дикой смесью страха и робкой, зарождающейся надежды. Женщины её склада всегда такие: им нужен не утешитель, им нужен начальник. Человек, который встанет посреди горящего цеха и чётко скажет, куда таскать песок и какие вентили перекрывать.
— Слушай меня внимательно, — произнесла я, слегка подавшись вперёд. — Где хранится родовой устав Ранвалей? Тот самый старый список в кожаном окладе, который дед привёз из столицы?
Марта сглотнула:
— Так… в кабинете барона Карла, упокой Господь его душу. Только теперь там барон Освальд сидит. Он всё под себя переделал. Шкафы дубовые на висячие замки запер, а устав… устав он в железный кованый ларь убрал, что под окном стоит. Ключ от ларя у него на поясной цепочке, вместе с печатью. Никому в руки не даёт. Даже когда спать ложится — под подушку прячет.
Я прищурилась, прикидывая варианты.
Плохо.
Лезть ночью в кабинет опекуна? Искать отмычки, пытаться снять ключ со спящего мужчины? Глупость. Романтическая чушь, годящаяся только для дешёвых приключенческих повестей. В жизни Освальд проснётся от первого же шороха, переломает мне рёбра и будет абсолютно прав с точки зрения местного закона: полоумная девица ночью с ножом вломилась в спальню опекуна. После этого меня свяжут простынями и упекут в монастырский подвал без всяких разговоров.
Кроме того, даже если бы я каким-то чудом достала этот устав — что дальше?
Освальд просто вырвет его у меня из рук на семейном совете и бросит в камин. Скажет, что старая бумага истлела от сырости или что я её выдумала. Докажи потом, что там было написано.
Нужен внешний источник права. Независимый регистратор, чьи бумаги нельзя сжечь в камине Ранваля.
— Марта, — я посмотрела ей в глаза. — Кто сейчас живёт в гостевом флигеле?
Экономка моргнула, сбитая с толку резкой сменой темы:
— Так… госпожа нотариус. Вчера к вечеру прибыла из Вейра, с дорожным возком и писарем.
— Кто она такая? Как её зовут?
— Мор. Госпожа Эдда Мор. Королевский нотариус уездного суда. Строгая такая дама, худая, как жердь, волоса седые в узел тугой закручены, а платье чёрное, суконное, до самого подбородка наглухо застёгнуто. Барон Освальд перед ней прямо ужом вился, чаем поил, а она даже чашки не тронула. Сказала: «Я на службе, барон. Давайте бумаги, мне ещё до ночи сверку делать».
Внутри меня что-то щёлкнуло.
Королевский нотариус. Не частный стряпчий, нанятый Освальдом за пару серебряных монет, а чиновник коронного ведомства.
— Зачем её вызвали?
— Так к свадьбе же, — вздохнула Марта. — Барон велел брачный договор составить между вами и графом Дорном. И отказную грамоту от поместья, чтобы граф сразу в права вступил, как только обручение объявят. Госпожа Мор сейчас там сидит, черновики правит, гербовые пошлины высчитывает.
Я опустила взгляд на камин, за которым снова лежала тетрадь Лиоры.
Голова Надежды Сергеевны Орловой, привыкшая работать с советским и российским гражданским правом, мгновенно выстроила цепочку причин и следствий.
Если Эдда Мор действительно королевский нотариус, у неё должен быть доступ к официальным выпискам, на которых держатся права опекуна и наследницы. Это было не знание местного закона — только нормальная рабочая гипотеза. Проверять её следовало у самой Эдды, а не в кабинете Освальда.
— Марта, — мой голос прозвучал тихо, но с такой отчётливой силой, что экономка невольно подобралась. — Скажи мне… когда госпожа Мор приехала, у неё были с собой свои книги? Сундуки с документами?
— А как же, — закивала женщина. — Писарь её два кожаных баула на второй этаж флигеля затащил. Тяжёлые, железом обитые, с коронными висячими печатями. Она сама за ними следила, никому коснуться не дала. Сказала, там выписные книги уездной палаты за тридцать лет.
Бинго.
Вот он, выход.
Мне не нужно красть устав из кабинета Освальда. В тетради прежней Лиоры уже была зацепка, а у Эдды — официальный реестр, который можно потребовать проверить. Всё остальное я узнаю от человека, который отвечает за процедуру своей печатью.
— Марта, — я протянула руку и взяла с подноса миску с бульоном. — Капли лекаря вылей в помойное ведро. Прямо сейчас.
Экономка испуганно моргнула:
— Барышня… а как же барон? Он спросит…
— Скажешь, что я выпила всё до капли и уснула, — я сделала большой глоток горячего, крепкого навара. Силы возвращались в мышцы горячей, плотной волной. — Запомни, Марта. Если ты выдашь меня Освальду — к концу недели ты окажешься на улице. Без гроша, без крова и без права на кусок хлеба. Если помолчишь три дня — я сохраню Ранваль. И ты останешься хозяйкой на этой кухне до конца своих дней. Выбирай.
Женщина посмотрела на меня. Долго, тяжело, вглядываясь в черты лица, которые знала с младенчества, и явно не узнавая того, кто смотрел на неё из этих девичьих серых глаз.
Затем она молча взяла тёмный стеклянный пузырёк, подошла к камину и выплеснула маслянистую тёмную жидкость прямо в кучу остывшей золы.
Зашипело. Поднялся сладковатый, дурманящий пар.
— Я никому ничего не скажу, Лиорочка, — прошептала она, пряча пустой пузырёк в карман передника. — Спаси вас Господь. Только не погубите себя…
— Не погублю, — я допила бульон и отломила кусок серого хлеба. — А теперь ступай. Запри дверь снаружи, как велел барон. И скажи плотникам во дворе, чтобы не шумели под окнами. Барышня Лиора отдыхает перед свадьбой.
Марта торопливо поклонилась, подхватила пустой поднос и выскользнула за дверь.
Снова щёлкнул замок. Снова тяжело опустился наружный засов.
Но теперь эта комната больше не была тюремной камерой.
Она была штабом.
Я подошла к окну, жуя плотный, кислый хлеб, и посмотрела на серый двухэтажный флигель в дальнем конце двора. В узком окне второго этажа горела свеча: там, склонившись над кипой бумаг, работала госпожа Эдда Мор, королевский нотариус уезда Вейр.
По всему, что Освальд сделал за последние месяцы, было ясно: он считал угол надёжно запертым. Бумаги — под замком, письма — под контролем, сама Лиора — в комнате.
Он ошибался.
Мне не нужно было взламывать его сейфы. Мне нужно было просто дождаться момента, когда во флигеле соберутся все действующие лица этой трагикомедии.
Я улыбнулась. Холодной, спокойной улыбкой директора пищевого комбината, выходящего на внеплановую проверку министерства торговли.
Ждите, господа. Свадьбы не будет. Будет аудит.
Глава 3
К шести часам вечера осенние сумерки окончательно затопили Ранваль. Дождь хлестал в свинцовые переплёты узких окон с монотонной, тупой яростью, а ветер в каминной трубе гудел так, будто в старой кладке ворочался придавленный зверь.
Комната остыла. Я сидела на краю постели в тёмно-синем шерстяном платье, которое Марта принесла за час до заката. Ткань была грубой, колючей, пахла сухой лавандой и долгим сундучным плесневелым покоем. Рукава сидели плотно, глухой ворот застёгивался под самое горло мелкими костяными пуговицами — именно так, как требовал Освальд: скромная сирота, бедная родственница, бессловесный довесок к соляным пластам.
Но под правым рукавом, прижатый к внутренней стороне предплечья, больше не лежал бумажный листок.
Там, в складках тяжёлой шерсти, прятался бархатный мешочек размером с детскую ладонь.
Я достала его из каминной ниши двадцать минут назад, пока Марта бегала за грелкой для постели. Мешочек лежал в самом дальнем углу углубления, за списком устава, завёрнутый в промасленный кусок парусины. Прежняя Лиора спрятала его туда в день, когда барон Карл слёг и перестал узнавать людей.
Внутри лежали две вещи.
Тяжёлое серебряное ожерелье с семью крупными, грубо огранёнными тёмно-синими корундами — свадебный дар матери, привезённый из северного горного лена, — и фамильный перстень с печатью прямого женского корня Ранвалей. Не парадный золотой вензель, который дядя давно загнал ростовщикам в Вейре, а личное, не подлежащее описи материнское серебро. Последнее свободное имущество, на которое у опекуна не было законных прав.
Я провела большим пальцем по холодному серебру. Металл отозвался привычной, отрезвляющей тяжестью.
В коридоре послышались шаги. На этот раз шли двое: тяжёлая, властная поступь барона и торопливое, неровное семенение Марты.
Засов лязгнул, дверь распахнулась.
Освальд сменил дорожный камзол на бархатный, тёмно-бордовый, с узкой собольей опушкой по вороту. Волосы были приглажены помадой, от него густо несло пряной гвоздичной настойкой и табаком. Взгляд серых глаз скользнул по мне — от гладко зачёсанных волос до кончиков потёртых туфель, — и на его холёных губах появилось снисходительное, сытое удовлетворение.
— Прекрасно, — произнёс он, поправляя перстень на указательном пальце. — Ты выглядишь именно так, как подобает благоразумной девице. Вставай, Лиора. Госпожа нотариус закончила предварительную выверку. Мы подпишем протокол согласия прямо сейчас, чтобы к приезду графа Дорна бумаги были готовы для утверждения наместником.
Я поднялась. Медленно, чуть покачнувшись, опустив подбородок к груди.
— Дядя… голова ещё кружится, — прошептала я, позволяя голосу дрогнуть.
— Это пройдёт на свежем воздухе, — он небрежно взял меня за локоть. Пальцы через сукно сжались с предупреждающей, железной силой. — Помни, о чём мы говорили утром. Ты молчишь. Ты соглашаешься. Ты ставишь подпись там, где укажет госпожа Мор. Если попытаешься устроить истерику — лекарь ждёт в людской с лауданумом и ремнями. Ты меня поняла?
— Да, дядя, — покорно уронила я.
Он повёл меня по коридору. Марта шла сзади, вцепившись в свой передник обеими руками, не поднимая глаз от каменных плит пола.
Большая гостиная Ранваля выглядела как зал ожидания на полустанке перед закрытием движения. Высокие сводчатые потолки тонули в густой полутьме: горели только шесть восковых свечей в тяжёлом бронзовом шандале на центральном дубовом столе да чадили две коптилки на каминной полке. Мебель была укрыта полотняными чехлами, со стен сняли ковры — остались лишь тёмные прямоугольники на выцветшей штукатурке, — а в воздухе стоял стойкий запах сырости, дешёвых чернил и остывающего очага.
За длинным столом сидела женщина.
Эдда Мор не была похожа на уездных судейских крючкотворов, с которыми мне приходилось иметь дело на комбинате. Ей было тридцать три года. Сухое, бледное лицо с резкими скулами, прямой нос с горбинкой, тонкие бескровные губы и глаза — светло-серые, водянистые, абсолютно лишённые выражения. Волосы цвета мокрой соломы были затянуты в тугой, безупречный узел на затылке. Чёрное суконное платье королевского чиновника с узким белым воротничком-стойкой казалось вырезанным из железа.
Перед ней на полированной столешнице высились аккуратные стопки гербовой бумаги. Рядом стоял открытый дорожный ларь, обитый полосами воронёной стали, с висячим замком коронного ведомства.
У окна переминался с ноги на ногу её писарь — щуплый молодой парень в сером сюртуке, державший наготове песочницу и запасной пучок гусиных перьев.
Когда мы вошли, госпожа Мор даже не подняла головы. Её костяной нож с сухим хрустом разрезал лист пергамента.
— Барон Феррен, — произнесла она ровным, лишённым всяких модуляций голосом. — Леди Лиора. Присаживайтесь. Время позднее, а мне необходимо внести протокольную запись в реестровую книгу до полуночи, чтобы скрепить её датой первого дня месяца.
Освальд подвёл меня к высокому дубовому креслу напротив нотариуса, бережно, почти с отцовской нежностью усадил и сам опустился в соседнее. Его рука легла на подлокотник моего кресла, перекрывая любое движение.
— Мы готовы, госпожа Мор, — барон улыбнулся мягкой, печальной улыбкой много перенёсшего опекуна. — Моя племянница всё ещё слаба после вчерашнего припадка, но разум её, хвала заступникам, прояснился. Она понимает всю тяжесть положения Ранваля и полностью доверяет моим решениям как главы рода.
Эдда Мор наконец подняла глаза. Её взгляд — холодный, взвешивающий, привыкший оценивать не людей, а юридическую чистоту титулов — скользнул по Освальду и остановился на мне.
— Леди Лиора, — обратилась она, игнорируя барона. — Согласно двадцать третьей статье Уложения о дворянских опеках, перед составлением предварительного брачного соглашения и отчуждения наследственных прав я обязана лично задать вам три обязательных вопроса.
— Госпожа нотариус, право слово, нужно ли утомлять дитя формальностями? — с укоризной перебил Освальд, и пальцы его на подлокотнике сжались так, что лакированное дерево глухо скрипнуло. — У неё был тяжелейший приступ горячки. Лекарь советовал избегать любых душевных волнений. Я держу опекунский патент, подписанный уездным судом.
— Вы держите временный опекунский патент третьей категории, барон Феррен, — отрезала Эдда Мор, даже не повернув головы в его сторону. Голос её оставался монотонным, но в нём проступила сухая, гранитная твёрдость государственного служащего. — Коронный налог на промыслы Ранваля просрочен. Любая сделка, затрагивающая стратегический соляной фонд, требует личного опроса прямого наследника. Таков коронный указ от сорок второго года. Писарь, веди протокол.
Парень у окна торопливо обмакнул перо в чернильницу.
— Первый вопрос, — продолжила Мор, глядя мне прямо в переносицу. — Осознаёте ли вы, что имение Ранваль имеет подтверждённую недоимку перед королевской казной и текущие обязательства, которые должны быть погашены к Осенней ярмарке?
Освальд сжал моё плечо. Его ногти сквозь шерстяное платье впились в ключицу.
— Скажи «да», дитя, — ласково проворковал он мне в самое ухо. — Скажи, что ты знаешь, и мы покончим с этим.
Я подняла голову.
Спина моя выпрямилась сама собой. За сорок лет управления заводом я видела сотни таких моментов: когда перед тобой сидит ревизор из министерства, рядом дышит злобой проворовавшийся начальник цеха, а на столе лежит акт, после подписи которого комбинат либо закроют, либо передадут под внешнее управление чужим бандитам.
В такие секунды нельзя дрожать. Нельзя молить о пощаде.
Нужно говорить на языке протокола.
— Я осознаю размер долга, госпожа нотариус, — мой голос прозвучал чисто, звонко и совершенно спокойно. Без девичьих всхлипов. Без лихорадочной дрожи.
В зале на мгновение стало тихо. Слышно было только, как капли дождя дробно стучат по наружным карнизам.
Освальд замер. Его рука медленно сползла с моего плеча.
Эдда Мор чуть прищурилась, и в глубине её водянистых глаз промелькнула едва заметная искра профессионального интереса.
— Второй вопрос, — продолжила она, не меняя тона. — Признаёте ли вы, что ввиду отсутствия свободных оборотных средств и невозможности личного ведения промысла единственным способом сохранения вашего родового статуса является передача права управления поместьем графу Харелю Дорну через заключение брачного союза?
Освальд подался вперёд, его ноздри хищно раздулись:
— Лиора…
— Нет, — отчётливо произнесла я, глядя прямо в глаза королевскому нотариусу. — Я не признаю этого утверждения.
Перо писаря с громким скрипом замерло на пергаменте.
Освальд вскочил с кресла. Его лицо побагровело, бархатный камзол натянулся на груди.
— Довольно! — рявкнул он, теряя всякий лоск заботливого родственника. — Госпожа Мор, вы видите сами! Девочка в бреду! Она не ведает, что говорит! Вчера она пыталась утопиться в соляном чане, сегодня несёт бессмыслицу! Я требую внести в протокол свидетельство о недееспособности подопечной и завизировать моё исключительное право подписи! Где лекарь?! Марта, позови лекаря немедленно!
Марта у дверей вжалась в штукатурку, побелев как полотно, но с места не сдвинулась.
— Сядьте, барон Феррен, — ледяным тоном произнесла Эдда Мор. Она даже не шелохнулась, лишь положила узкую ладонь на открытую книгу. — Вы находитесь перед лицом королевского нотариата. За нарушение порядка освидетельствования я имею право наложить на вас штраф в двадцать серебряных марок и удалить из залы. Сядьте.
Барон тяжело задышал, сжимая кулаки так, что побелели костяшки, но медленно опустился обратно в кресло. Его взгляд, брошенный на меня, обещал скорую и страшную расправу, как только закроется дверь за чиновниками.
— Леди Лиора, — Мор снова обратилась ко мне. — Ваш отказ занесён в черновой лист. Однако одного несогласия недостаточно. Если прямо сейчас вы не предложите законного способа обеспечения коронных обязательств, закон обяжет меня передать имение под опекунское управление барона Феррена для немедленной ликвидации долгов. Такова процедура.
— Я знаю процедуру, госпожа нотариус, — я опустила руку в карман шерстяного платья.
Пальцы нащупали прохладный бархат мешочка.
— Назовите ваше основание, — потребовала Эдда Мор.
— Родовой устав баронов Ранваль, статья сорок вторая, раздел «О наследовании прямым семенем», — произнесла я, чеканя каждое слово с той нерушимой уверенностью, с какой читают ГОСТ на приёмке сырья. — «Если наследник или наследница прямого корня, находясь под опекой по малолетству или женскому нестроению, заявит пред лицом королевского чиновника о желании принять владение на себя лично — опека приостанавливается на срок в сто двадцать дней, именуемый Хозяйским годом».
Освальд издал короткий, ядовитый смешок:
— Чушь! Сказки полоумной девицы! Устав Ранвалей хранится в моём кабинете под замком, и там нет ничего подобного! Она повторяет бредни своего выжившего из ума отца!
— Замолчите, барон, — обрезала Эдда Мор.
Она повернулась к своему дорожному сундуку, достала из жилетного кармана висящий на шнурке медный ключ со сложной бородкой и повернула его в скважине. Раздался глухой щелчок.
Чиновница подняла тяжёлую кованую крышку, запустила руку внутрь и извлекла объёмистый фолиант в переплёте из грубой свиной кожи с широкой синей лентой королевской палаты.
— Уездный архив Вейра хранит зарегистрированные копии всех дворянских уставов третьей земельной полосы, барон Феррен, — произнесла Мор, и в её сухом голосе впервые промелькнула едва уловимая профессиональная издёвка. — Выписной реестр за четыреста шестнадцатый год. Заверен личной подписью лорда-канцлера.
Она раскрыла фолиант на середине, провела пальцем по плотным пергаментным листам и остановилась:
— Статья сорок два. «О праве Хозяйского года». Поправка короны от пятьдесят второго года.
Освальд побледнел. Его самоуверенность треснула, осыпаясь сухой штукатуркой.
— Это древняя норма! — выкрикнул он, подаваясь к столу. — Мёртвая статья! Ею никто не пользовался сто лет! Она требует…
— Она требует соблюдения трёх исчерпывающих условий, — перебила его нотариус, не отрывая взгляда от книги. — Первое: наследница обязана лично и безоговорочно принять на себя всю полноту финансовых обязательств владения, освобождая от них родню и опекунский совет.
— Я принимаю долги Ранваля на себя, — ответила я, глядя чиновнице прямо в глаза. — Все до единой марки.
Освальд дёрнул ворот камзола, словно ему внезапно стало нечем дышать:
— Безумие… Ты хоть понимаешь, девка, о каких суммах идёт речь?!
— Второе условие, — голос Эдды Мор перекрыл его возглас, как удары молота по наковальне. — Наследница обязана заложить последнее свободное личное имущество, не обременённое долговыми расписками и правами третьих лиц. Это ваша собственная цена за право управлять без опекуна.
Она подняла на меня холодный, оценивающий взгляд:
— Барон Феррен уже представил мне реестр имущества усадьбы. Вся земля заложена под недоимку. Солеварня заложена уездным ростовщикам. Барский дом описан за долги по поставкам муки и овса. У вас нет залога, леди Лиора. А без залога статья сорок вторая не имеет юридической силы.
Освальд шумно, с торжествующим хрипом выдохнул воздух. На его лицо вернулась кривая, злорадная улыбка:
— Вот именно! У неё нет ни гроша! Всё чисто, госпожа нотариус! Подписывайте отказ!
Я молча вытащила руку из кармана.
Бархатный мешочек глухо ударился о полированное дерево перед Эддой Мор.
Я развязала тесёмки и опрокинула его на стол.
На белые листы протокола с чистым, звонким переливом высыпались тяжёлые серебряные звенья. Семь тёмно-синих корундов размером с лесной орех вспыхнули в свете свечей глубоким, холодным огнём. Рядом лёг массивный фамильный перстень с гравированным гербовым щитом — три соляных кристалла под королевской короной.
Писарь у окна не удержался и присвистнул.
Освальд дёрнулся вперёд, выбрасывая руку:
— Откуда… Это краденое! Это из сейфа моего покойного кузена!
— Назад, барон! — Эдда Мор встала во весь рост.
Её худая фигура в чёрном сукне нависла над столом. Она не повысила голоса, но в этом сухом, режущем звуке было столько государственной власти, что Освальд отдёрнул пальцы, будто обжёгся о раскалённое железо.
Нотариус достала из деревянного футляра ювелирную лупу в роговой оправе и медные ювелирные весы. Ловко, привычно подцепив ожерелье тонким пинцетом, она положила его на чашу, бросила на другую две латунные гирьки. Стрелка качнулась и замерла.