Маньяк поневоле. Возвращение из мертвых. Книга вторая.

Глава 2. «Голос из забытья»

За тысячи километров, тремя неделями ранее.

Где-то рядом капала вода. Ровно, монотонно: кап… кап… кап… Этот звук был как нить, протянутая в темноту, и Лера ухватилась за неё, не понимая ещё, кто она и где находится.

Потом пришли голоса.

Они были далёкими и приглушёнными, будто доносились сквозь толщу воды. Два женских голоса. Они говорили тихо, спорили о чём-то. Лера не могла разобрать слов, но один из голосов был странно знакомым — таким знакомым, что сердце сжалось от чего-то, чему не было названия.

Она попыталась открыть глаза. Веки были тяжёлыми, как камни. Сквозь узкие щели пробивался мутный свет. Очертания комнаты плыли, расплывались, не желая складываться в чёткую картину. Белый потолок. Окно. Чья-то тень склонилась над ней.

— Она приходит в себя, — сказал один из голосов.

— Лера? Лера, ты слышишь меня?

Она хотела ответить, но губы не слушались. Горло было сухим, как песок. Она издала только слабый хрип. И снова провалилась во тьму.

Когда она очнулась в следующий раз, за окном было темно. Голова раскалывалась. Спина горела тупой, ноющей болью, которая отдавалась во всё тело при каждом вдохе. Лера попыталась пошевелиться — и тут же замерла, задохнувшись от боли. Воспоминания накатили рваными обрывками.

СИЗО. Камера. Три женщины с заточками. Холодная сталь, вошедшая ей в спину. Скорая. Маска на лице человека, который нёс её на руках. Голос — родной, знакомый голос. Журин. Выстрел. Огонь. Темнота. Журин. Имя всплыло само — и за ним хлынуло остальное, рвано, без порядка, как кадры на засвеченной плёнке.

Дверь скорой распахивается. Холодный ночной воздух бьёт в лицо. Она лежит, привязанная, спина горит, тело чужое. А над ней — человек в чёрной маске, с автоматом. Он наклоняется, подхватывает её под колени и под спину.

— Держись, родная, — выдыхает он, и она узнаёт этот голос раньше, чем глаза в прорези маски.

Низкий, хриплый. Голос человека, который заменил ей семью. Полковник Журин. У него никогда не было ни жены, ни детей — была только она, Лера, которую он взял зелёным студентом, выучил, провёл по службе, оберегал, как родную дочь. Который однажды замял дело с тем мужиком в парке, чтобы её не выгнали. Который говорил: «Не торопись, моя хорошая. Приди в себя.»

— Тебя посадят, — прохрипела она тогда. — Брось меня, Журин…

— Не дождутся, — отрезал он, прижимая её к себе, низко пригибаясь, неся к чёрной машине, перегородившей трассу.

Она помнила его руки. Как он держал её — бережно, будто боялся уронить, будто нёс что-то, что нельзя разбить.

А потом — крик за спиной. Конвоир опомнился. Три выстрела, чётких, один за другим.

Журин дрогнул всем телом. Шаг сбился. Он опустил её на асфальт — не выронил, а именно опустил, оседая сам по боку машины, оставляя на чёрном лаке тёмный мокрый след.

Автомат в непослушных руках Леры. Ответная очередь. Конвоир падает. Пуля бьёт в бак, и ночь вспыхивает рыжим — огонь, дым, жар, плеснувший в лицо.

И тогда — руки. Чьи-то руки подхватили её из этого ада. Сильные, уверенные. Лера, в полубреду, в дыму, решила, что это Журин поднялся, что он жив, что он снова несёт её — и потянулась к нему, выдохнула его имя. Но руки были не его. Тоньше. Другие. Они уносили её прочь от горящей машины, быстро, не оглядываясь, а зарево оставалось позади, пожирая ночь, и кто-то лежал там, в этом зареве, и больше не вставал.

— Журин… — прошептала Лера в потолок чужого дома, и по виску, как тогда у него, скатилась тёплая капля.

Память обрывалась на огне и на этих чужих руках. Она не знала, чьи они были. Не знала, что стало с человеком, который сдержал слово.

— Прости меня, — выговорила она одними губами. И закрыла глаза.

«Я должна быть мертва, — подумала Лера. Она открыла глаза. Над ней был незнакомый потолок. Деревянные балки, чистые белые стены. Мягкий свет ночника в углу. Она лежала в широкой кровати, под лёгким одеялом. Это был не больничный потолок и не камера. Это был чей-то дом. Хороший дом, тихий и тёплый.

Рядом, в кресле у кровати, сидела женщина. Лера повернула голову — медленно, через боль — и посмотрела на неё. Женщина была молодой, лет тридцати. Светлые волосы. Знакомые черты лица. Знакомый разрез глаз. Лера смотрела на неё, и сердце колотилось всё сильнее, потому что это лицо она знала.

— Маша, это ты?

Женщина наклонилась ближе. В её глазах было что-то странное — не радость узнавания, а растерянность.

— Нет, — мягко сказала она. — Я не Маша.

Лера нахмурилась. Туман в голове не давал думать ясно.

— Не… не понимаю. Ты…

— Меня зовут Ангелина, — сказала женщина. — Я твоя сестра.

Слова не складывались в смысл. Лера моргнула, попыталась сесть — и боль в спине пронзила её насквозь. Она охнула и снова откинулась на подушку.

— Не двигайся, — Ангелина положила ладонь ей на плечо. — Тебе нельзя. Тебя ранили в спину, очень серьёзно. Ты потеряла много крови. Лежи спокойно.

— У меня нет… никакой сестры, — выдохнула Лера. — Только Маша. Больше никого. Кто ты? Где я?

В этот момент в комнату вошёл кто-то ещё. Лера услышала шаги — тихие, осторожные. И снова этот голос, тот самый, который она слышала сквозь забытьё, тот, от которого сжималось сердце.

— Она пришла в себя?

— Только что.

Лера повернула голову на голос — и весь мир обрушился.

В дверях стояла её мать. Та самая мать, которую Лера в шестнадцать лет нашла висящей в сарае. Та самая мать, которую она четырнадцать лет назад похоронила в своей памяти, оплакала, отпустила. Та, чьё лицо она помнила только по старой выцветшей фотографии, которую таскала с собой все эти годы. Она была старше, чем на той фотографии. В волосах серебрилась седина, у глаз залегли морщины. Но это было её лицо. Её глаза. Её.

Лера почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Сердце забилось так, что в ушах зашумело. Она схватилась за край одеяла.

— Нет, — прошептала она. — Нет. Этого не может быть. Ты… ты умерла. Ты повесилась. Я видела. Я сама нашла тебя в сарае. Я… я держала твоё тело…

Голос сорвался. По щекам потекли слёзы — горячие, неудержимые.

Женщина в дверях замерла. Её собственные глаза наполнились слезами. Она сделала шаг вперёд, потом другой. Опустилась на колени у кровати, не смея коснуться дочери.

— Валерия, — сказала она, и её голос дрожал. — Девочка моя. Прости меня. Прости меня за всё.

— Кто ты?! — почти закричала Лера, и от крика боль прошила спину так, что в глазах потемнело. — Скажи мне, кто ты! Это какой-то бред! Я схожу с ума! Меня убили, я… я в аду, да? Это ад?

— Тише, тише, — мать осторожно взяла её за руку. Ладонь была тёплой, живой, настоящей. — Ты не в аду. Ты жива. Ты дома. Со мной. С сёстрой.

— Ты умерла, — повторила Лера, цепляясь за это, как за единственное, что осталось от её реальности. — Я тебя похоронила.

— Нет, моя хорошая, — мать заплакала. — Это была не я. В том сарае повесилась не я.

Лера замерла. Слёзы текли по её лицу, но она перестала всхлипывать. Она смотрела на эту женщину, на её живые глаза, на её живые слёзы. Лицо матери. Сестра по имени Ангелина, как две капли воды похожая на них с Машей. Слова «это была не я».

— Что значит — не ты? — прошептала Лера. — Кого я похоронила тогда?

Мать вытерла слёзы тыльной стороной ладони и посмотрела на Ангелину. Та кивнула — почти незаметно.

— Тебе сейчас нельзя волноваться, — сказала Ангелина. — Тебе нужен покой. Ты слишком слаба. Мы всё расскажем, но позже. Сейчас тебе нужно отдыхать.

— Нет, — Лера сжала руку матери из последних сил. — Расскажи сейчас. Я не усну, пока не пойму. Кто повесился в том сарае?

Мать долго молчала. В тишине было слышно, как снаружи шумит ветер в деревьях.

— Моя сестра, — наконец сказала она. — Моя сестра-близнец. Её звали Альбина.

Лера закрыла глаза. В голове всё плыло.

— У меня была сестра, — продолжала мать. — Близнец. Такая же, как ты с Машей. Когда ты в тот день нашла тело в сарае, ты увидела меня. Так ты подумала. Но это была Альбина.

— Зачем?.. — выдохнула Лера, не открывая глаз.

— Потому что она устала, — голос матери стал глухим. — Устала бороться. С тем, что было у неё внутри. С тем, что есть и у меня. И у тебя. И у Маши. — Она помолчала. — Я расскажу тебе всё. Обещаю. Но не сегодня. Сегодня ты должна просто жить. Просто дышать. Ты вернулась ко мне с того света, и я не дам тебе уйти снова.

В этот момент в дверь негромко постучали.

— Это доктор, — сказала Ангелина, поднимаясь. — Я говорила, что он зайдёт вечером.

В комнату вошёл пожилой мужчина с седой бородкой и кожаным саквояжем. Он коротко, по-деловому кивнул женщинам и подошёл к кровати.

— Ну, как наша пациентка? Очнулась? Хорошо, очень хорошо. — Он говорил спокойно, привычно, как человек, который многое повидал и не задаёт лишних вопросов. — Давайте-ка посмотрим вашу спину. Сможете повернуться на бок? Осторожно, я помогу.

Ангелина и мать бережно помогли Лере повернуться. Доктор отвернул край одеяла, размотал повязку. Лера почувствовала прохладу воздуха на ране и поморщилась.

— Так-так, — пробормотал доктор, осматривая шов. — Заживает неплохо. Воспаления нет. Вам очень повезло, девушка. Удар прошёл рядом с позвоночником, задел мышцу, но не повредил ничего смертельного.

Он осторожно обработал рану антисептиком — Лера зашипела от жжения, — наложил свежую мазь и новую повязку. Его руки двигались уверенно и мягко.

— Боль будет ещё долго, — сказал он, закончив. — Это нормально. Главное — не делать резких движений, не поднимать тяжёлого. Никаких нагрузок минимум два месяца. Я оставлю обезболивающее и антибиотики. — Он посмотрел на мать. — Меняйте повязку утром и вечером. Если поднимется температура — сразу зовите меня.

— Спасибо, — тихо сказала мать.

Доктор кивнул, собрал саквояж и так же спокойно, без лишних слов, вышел.

Когда дверь за ним закрылась, Лера снова откинулась на подушку. Силы покинули её окончательно. Глаза слипались, но в голове крутился вихрь из лиц, имён и невозможных слов.

Мать. Сестра. Альбина.

— Спи, — мать наклонилась и поцеловала её в лоб. Запах мамы был самым родным, забытым, из самого детства. — Спи, моя девочка. Я никуда не уйду. Я буду здесь, когда ты проснёшься.

— Маша… — пробормотала Лера, уже проваливаясь в сон. — Где Маша? Она… она была на Бали…

Мать и Ангелина переглянулись. На их лицах мелькнула тень.

— Спи, — повторила мать, гладя Леру по голове. — Об этом мы поговорим завтра.

Лера хотела спросить ещё, но веки сомкнулись, и тьма мягко приняла её — на этот раз не страшная, а тёплая, как объятия. А две женщины ещё долго сидели в полумраке у кровати, глядя на спящую, и молчали о том, чего она пока не знала: что её сестра-близнец сейчас лежит где-то за тысячи километров отсюда, на чужом берегу, и никто из них не знает, жива она или мертва.

Глава 3. «Та, что повесилась»

Лера проспала почти сутки. Когда она проснулась, в комнату лился яркий дневной свет. Боль в спине стала тише — теперь это была не острая, рвущая боль, а тупое нытьё, с которым можно было жить. Она лежала и смотрела в потолок, на деревянные балки, и впервые за всё время её сознание было ясным.

Она была жива. Это уже не вызывало сомнений. И всё остальное тоже было реальным — мать, сестра, этот дом.

Лера осторожно повернула голову. У окна, в том же кресле, сидела мать. Она дремала, склонив голову на грудь. В дневном свете её лицо было ещё более измученным — глубокие морщины, тёмные круги под глазами. Но это было то самое лицо. Лицо, которое Лера помнила висящим в полумраке сарая четырнадцать лет назад. Будто почувствовав взгляд, мать открыла глаза.

— Проснулась, — она тут же выпрямилась, наклонилась к дочери. — Как ты себя чувствуешь? Болит?

— Терпимо, — Лера сглотнула. Горло уже не было таким сухим. — Дай воды.

Мать поднесла к её губам стакан, придержала голову. Лера сделала несколько глотков. Простая вода никогда не казалась ей такой вкусной.

— Спасибо, — сказала она. И, помолчав, добавила: — Я хочу знать всё. С самого начала.

Мать поставила стакан на тумбочку. Её руки чуть дрожали. Она посмотрела в окно, собираясь с духом, и Лера видела, как тяжело ей даётся то, что она собирается сказать.

— Хорошо, — сказала мать. — Я расскажу. Но это будет трудно слушать, Лерочка. И мне трудно говорить.

— Я следователь, — тихо ответила Лера. — Я десять лет слушаю трудные вещи. Говори.

Мать слабо улыбнулась — горько, печально.

— У меня была сестра. Близнец. Альбина. Мы родились с разницей в десять минут. Были похожи как две капли воды — нас даже родная мать иногда путала. Мы росли вместе, делили всё на двоих. И не только игрушки и платья. — Мать сжала губы. — Мы делили одну тайну. То, что было у нас внутри.

— Что было внутри? — спросила Лера.

— Болезнь. Нет, не болезнь. Что-то другое. Жажда. — Она посмотрела дочери прямо в глаза. — Жажда убивать.

Лера лежала неподвижно. В её холодном, тренированном уме что-то медленно вставало на свои места — то, что она чувствовала в себе всю жизнь и боялась назвать словами.

— Продолжай, — сказала она.

— Сначала — раздражение, гнев, который трудно сдержать. Потом — мысли. Тёмные, навязчивые. А потом — голод. Настоящий голод, который ничем не утолить, кроме как… — Мать запнулась. — Кроме как убийством. Мы с Альбиной впервые почувствовали это в шестнадцать. Сначала мы думали, что сходим с ума. Мы не понимали, что с нами происходит. Мы боялись самих себя.

— И что вы сделали?

— Моя бабка — рассказала нам правду. Она сама была такой. Это идёт из глубины рода, никто не знает, откуда. Она научила нас тому, чему её научила её мать. — Мать глубоко вздохнула. — Что этот голод нельзя победить. Его можно только… направить. Кормить им что-то, что не сделает тебя чудовищем. Мы научились охотиться.

— Охотиться на людей, — медленно проговорила Лера.

— Не на людей, — резко поправила мать. В её глазах вспыхнуло что-то жёсткое. — На нелюдей. На тех, кто заслужил. Мы никогда — слышишь, никогда — не трогали невинных. Мы выбирали тех, кто сам был хуже зверя. Насильников. Убийц детей. Педофилов. — Она помолчала. — Так мы держали голод в узде. Так мы оставались… почти людьми.

Лера закрыла глаза. Перед ней проносились лица. Лица всех тех, кого она сама находила убитыми за свою карьеру следователя. Убитыми странно, чисто, без следов. Преступники, которых система не могла достать. Она всегда чувствовала, что в этих делах есть что-то, чего она не видит. Теперь она понимала, что именно.

— А Альбина? — спросила она.

Лицо матери исказилось от боли.

— Альбина была слабее меня. Или, может, наоборот — сильнее. — Она вытерла глаза. — Я научилась усмирять голод. Я нашла способ. Я охотилась на зверя — на настоящего зверя, в лесу. Кабаны, олени. Это не утоляло голод полностью, но смягчало его. Позволяло мне реже… делать остальное. Позволяло мне жить как человек. Растить вас. Любить вас.

Она посмотрела на Леру.

— А Альбина не смогла. Она пыталась. Видит Бог, как она пыталась. Но голод в ней был сильнее. Он рос, рос, и в конце концов она поняла, что больше не контролирует себя. Что однажды она убьёт кого-то невинного. И она не смогла с этим жить.

Лера открыла глаза.

— Так это была она. В сарае.

— Да, — прошептала мать. — В ту неделю я была в отъезде. Уезжала на охоту, далеко, чтобы вы не видели. Альбина оставалась с вами. И в один из тех дней она… она решила. — Голос матери дрожал. — Она надела моё платье. Специально. Чтобы все подумали, что повесилась я. Чтобы я могла исчезнуть, начать заново, а вас бы забрали к себе хорошие люди, подальше от этого проклятия. Она думала, что спасает нас всех. Что одной её смертью она оборвёт этот ужас. Альбина видела что вы с Машей не такие как мы.

— Но ты вернулась, — сказала Лера.

— Я вернулась. И нашла её. И тебя с Машей — вы сидели рядом с телом, держали её за руку и думали, что это я. — Мать закрыла лицо руками. — Я не смогла. Не смогла выйти и сказать: «Это не я, я жива». Потому что тогда я бы осталась с вами. А я знала, что несу в себе. Я боялась, что однажды и я не сдержусь. Что я причиню вам боль. Альбина отдала свою жизнь, чтобы оторвать меня от вас, — и я приняла её жертву. Я исчезла. Я позволила вам думать, что мать умерла. Это самое страшное, что я сделала в жизни, Лера. Хуже любого убийства.

В комнате повисла тишина. Лера лежала, глядя в потолок, и внутри неё боролись две вещи — холодная ярость следователя, которого четырнадцать лет водили за нос, и что-то детское, давно похороненное, что хотело просто заплакать и спросить: «Почему ты бросила нас?»

— Ты бросила нас, — сказала она наконец, и голос её был ровным, но в нём звенел лёд. — Меня и Машу. Нас разлучили. Маша исчезла. Я искала её четырнадцать лет. Ты хоть знаешь, что с нами было?

— Знаю, — тихо ответила мать. — Я следила за вами. Издалека. Всегда. Я знаю всё, что с вами случилось. И каждый день моей жизни — это плата за то, что я не была рядом.

Лера хотела ответить что-то злое, но в этот момент в комнату вошла Ангелина. Она держала в руках поднос с чашкой бульона.

— Я слышала ваши голоса, — сказала она. — Тебе надо поесть, Лера. Без еды ты не восстановишься.

Лера посмотрела на неё — на это лицо, так похожее на её собственное.

— А она, — Лера кивнула на Ангелину. — Откуда взялась она? Ты сказала, у тебя только мы с Машей.

Мать и Ангелина переглянулись.

— Ангелина — тоже моя дочь, — сказала мать. — Старшая. Она родилась за два года до вас. От другого мужчины. Я отдала её на воспитание ему. Чтобы уберечь от этой жизни. — Она посмотрела на старшую дочь. — В ней проснулось то же, что и в нас. Она нашла меня сама, много лет назад. И с тех пор мы вместе.

Ангелина поставила поднос на тумбочку и села на край кровати. Её взгляд был спокойным, твёрдым — взглядом человека, который давно принял всё, что мать сейчас рассказывала.

— И мы все несём в себе одно и то же. Чем раньше ты это примешь, тем легче тебе будет жить, — сказала Ангелина.

Лера долго молчала. Потом перевела взгляд на мать.

— Маша, — сказала она. — Где Маша?

Мать опустила взгляд. Ангелина тоже отвернулась.

— Отвечайте, — голос Леры стал жёстким.

Ангелина медленно подняла на неё глаза.

— Мы не знаем, — сказала она тихо. — Мы узнали что Зарину, Рената и Настю убили наемники, их тела найдены на месте убийства. Но про Машу — ничего.

— Что это значит — «ничего»? — Лера приподнялась на локте, не обращая внимания на боль.

— Это значит, — сказала Ангелина, — что мы не знаем, жива она или мертва.

Глава 4. «Тенганан»

На Бали наступало утро. Маша лежала на циновке у окна и смотрела в бамбуковый потолок. Прошло три дня с тех пор, как она открыла глаза. Три дня она почти не говорила — только пила воду, которую ей подносила маленькая Лия, ела жидкую рисовую кашу и снова проваливалась в тяжёлый сон. Тело отказывалось ей подчиняться. Каждый вдох отдавался болью в груди, где под повязкой пряталась рана от стрелы.

Но сегодня впервые с момента пробуждения сознание её было ясным.

Она помнила всё.

Обрыв над рекой. Хрусталева — человека, которого она считала мёртвым, которого сама видела убитым. Его лицо, искажённое яростью. Арбалет в его руках. И стрелу, летящую ей в самое сердце. Падение в ледяную воду. А потом — темнота, долгая, без снов.

Маша осторожно повернула голову. У очага в углу хижины возилась девочка — та самая, которую она видела, когда впервые открыла глаза. Лия что-то напевала себе под нос, помешивая в котелке.

Дверь открылась, и в дом вошёл мужчина. Высокий, широкоплечий, с обветренным лицом и спокойными тёмными глазами. На вид ему было лет сорок. В руках он держал связку рыбы. Маша уже знала его — он приходил каждый день, менял ей повязки большими, но удивительно бережными руками, поил с ложки, что-то тихо говорил на языке, которого она не понимала.

— Папа! — Лия подбежала к нему, и они обменялись несколькими фразами на индонезийском.

Мужчина повесил рыбу у входа и подошёл к Маше. Увидев, что она смотрит на него ясным взглядом, он остановился.

— Доброе утро, — сказал он. К удивлению Маши — по-английски, медленно, с сильным акцентом, но понятно. — Ты сегодня выглядишь лучше. Глаза живые.