- -
- 100%
- +
Внезапно на спине темного халата, ближе к подмышке, он разглядел темное пятно, которое поначалу принял за след от напитка, но, приглядевшись, понял: это кровь.
Он сделал шаг назад и заметил, что от его действий с места чуть сдвинулся весь Генрих Карлович, и теперь из-под его плеча на паркете виднелось засохшее пятно крови. Григорий мысленно застонал: шансов, что купец действительно сам упал, теперь не было абсолютно. Уже догадываясь, что он увидит, он приподнял тело за плечо и почти не удивился, увидев рану на груди – аккуратную, узкую, словно от ножа или чего‑то подобного. Кровь вокруг уже успела загустеть, образуя темную корку.
– Убийство. Нужно вызвать полицмейстера, – сказал он ровно.
Дальше начался хаос, но Григорий старался не обращать внимания на крики. Благо, купеческая дочка не стала спорить, и дала указания слугам во всем его слушать, прежде, чем увести свою матушку.
Он смотрел, как она уходит. Прямая спина, ровный шаг, ни капли суеты. Даже не обернулась, чтобы еще раз взглянуть на отца!
И тут в его голове что-то щелкнуло: фигурка в саду, бегущая под дождем от хозяйственных построек, и купец, который, судя по окоченению, умер еще до полуночи.
«Да быть не может…» – поразился своей догадке Григорий, и, сбегав к своему саквояжу закарандашом и блокнотом, зарисовал позу тела, отметил положение рук, ног, головы. «Шея свернута так, словно кто-то хотел изобразить несчастный случай, но перестарался?»
– Эй, любезный, – позвал он лакея, закончив зарисовки, – Соорудите носилки. Тело нужно отнести в ледник. До приезда полицмейстера пусть полежит там. И еще: тот, кто отправится за полицмейстером, пусть меня дождется: мне нужно указание помощнику в город передать будет!
– Будет сделано! – отозвался тот, – в город поскачет Прохор, он будет в конюшнях.
Григорий кивнул и пошел наверх: нужно же еще осмотреть площадку над лестницей, коридор, спальню и Бог знает что еще, чтобы найти место, откуда, притащили тело.
В гостиной у окна неподвижно стояла барышня, явно о чем-то задумавшись. Он постучал костяшками пальцев по косяку, привлекая внимание, и она едва заметно вздрогнула, переводя взгляд на него.
– Позвольте еще раз представиться, – в нерешительности он замер он на пороге, – Григорий Александрович. Соболезную. Позвольте мне войти и осмотреть спальню Вашего батюшки?
– Дарья Генриховна, – вздохнув, она кивнула на одну из дверей, – делайте все, что посчитаете необходимым!
Он поклонился в знак признательности, шагнул и тут же через открытую дверь в одну из спален увидел суетящуюся горничную. Не раздумывая, ринулся внутрь – и замер. Простыни и пододеяльник, покрытые бурыми пятнами засохшей крови, были свалены в кучу, и горничная уже стелила свежее.
– Что вы делаете? – спросил он, едва сдерживаясь, чтобы не заорать, – Вон отсюда!
Горничная вздрогнула, неловко бросила подушку на кровать и, пробормотав что‑то невнятное, выбежала из спальни. В тот же миг за его спиной раздался твердый голос Дарьи Генриховны:
– Завешиваем зеркала, как положено.
– Как положено? – Григорий обернулся и смерил ее взглядом, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость, – Вы уничтожаете улики! Постель, на которой, возможно, совершено убийство, – вы ее перестилаете. Окно тоже самовольно открыли? Вы хоть понимаете, что творите?!
– Не смейте повышать голос! Я хочу, чтобы все было прилично, – голос ее дрогнул, но она не отвела взгляда, – Папенька был уважаемым человеком, нельзя же…
Она всхлипнула. По-настоящему? Григорий смотрел на нее и не верил – он видел, как эта хрупкая девушка только что хладнокровно смотрела на тело своего отца.
Дарья всхлипнула еще раз, закрыла лицо руками и, не глядя на него, выбежала из гостиной.
Григорий остался один.
Он прошел в спальню покойного, закрыл окно и в бессильной злости опустился в кресло у окна, вцепившись руками в волосы. «Идиотское положение!– раздраженно подумал он, – У них тут убийство, а они постель перестилают! Как назло…»
Внезапно он заметил, как под кроватью покойного, в щели между половицами, что-то блестело. Осторожно, не отрывая взгляда от случайной находки, Григорий полез под кровать и достал маленький пузырек из стекла. Почти пустой, незапыленный. Он поднес его к свету, прищурился, разглядывая этикетку, приклеенную на боку.
«Настойка валериановая. Вольная аптека. Губернский городъ Тверь».
«Тверь? Это же в двух днях пути? Что он тут делает?– Григорий повертел пузырек в пальцах, – Купец производит… производил впечатление человека, который для успокоения принимает коньяк, а не валерианку…»
Ответа не было. И Григорию только и оставалось сидеть в кресле, сжимая в руке маленькую стеклянную улику, и проклинать тот день, когда согласился ехать с Лилией.
Глава 7.
Дарья
Прислонившись спиной к двери своей комнаты, я прижала ладони к пылающим щекам и зажмурилась. «Этот невоспитанный хам! Как он только посмел со мной так разговаривать?!» – злилась я. Наконец, перевела дух, и мой взгляд упал на иконы в углу комнаты, позади которых был спрятан тот злополучный конверт.
«Может все же вскрыть?»– промелькнуло сомнение.
За дверью раздались чьи-то шаги, и я поняла: это лучше отложить до наступления ночи.
«Кто же мог так ненавидеть отца? – устало вздохнула я, потирая виски, – Может противная Лилия Семеновна добилась своего и…? Вместе с этим, как там его… Григорием Александровичем? Стоило им появиться в нашем доме, как отца тут же убили!
Могла ли это быть маменька? Могла…» – помедлив,призналась я самой себеи на мгновение прикрыла глаза, чтобы снова не расплакаться.
«Не хочу, чтобы ЭТИ видели мои слезы! Не дождутся! – я наскоро умылась, отгоняя бесполезные мысли, – Нужно что-то делать, искать убивца… А то приедет полицмейстер, и не дай Бог маменьку обвинят! Я должна вперед всех разобраться и защитить нас! Но сначала – бабушка. Как бы у нее сердце не прихватило…».
И я побежала к гостевым комнатам, выбрав сразу черновую лестницу – видеть папеньку снова не было никакого желания, – и внезапно на втором этаже я едва не столкнулась с Лилией Семеновной.
Она вышагивала по коридору как ни в чем не бывало – только глаза чуть припухшие, но в целом вид вполне себе бодрый. Мы встретились взглядами, и она тут же прижала одной рукой к глазам черный платок, – и где взяла только эту явно траурную вещь, – и совершенно театрально протянула ко мне вторую руку.
– Ах, Дашенька, я же могу Вас так называть? Я просто не…
– Не можете, – тут же перебила я ее.
– Что? – тупо переспросила она, наклоняя голову по-птичьи.
– Вы не можете меня так называть, – холодно пояснила я, – для Вас я Дарья Генриховна. Вы что-то хотели…?
Она поджала губы.
– Во сколько поминальный обед?
«Господи, точно! Еще ж поминальный обед нужно организовать…– мысленно хлопнула я себя по лбу, понимая, что маменька этим сейчас точно заниматься не в состоянии, – Конечно, обычно поминки справляют после похорон, но, наверное, этот случай-то особый? Чего откладывать?»
– В два часа по полудню, – твердо ответила я, и, легким кивком обозначив завершение беседы, отправилась к бабушке. Проходя мимо папенькиной любовницы, я практически кожей ощутила приторность ее духов, и чуть не споткнулась от посетившей меня мысли: «В комнате папеньки я бы заметила подобный запах… Но была ли она надушена вчера также сильно? Не помню…».
Я подошла к двери бабушкиной гостиной и тихонько постучала.
– Войдите, – раздался знакомый голос.
Она сидела в кресле у окна и что-то вязала. Ее лицо было абсолютно спокойным. «Неужели она не слышала криков утром?»– удивилась я.
– Бабушка, – позвала я, подходя ближе, – Как Вы себя чувствуете?
Она обернулась, и на лице ее появилась та самая ласковая улыбка, которую я помнила с детства.
– А, Дарьюшка… – Она протянула мне сухую, теплую ладонь, – Чувствую себя сносно. Для моих лет – даже хорошо. Ты не волнуйся.
Я присела на стул рядом, взяла ее за руку.
– Бабушка… Вы знаете? Про папеньку?
– Архипка рассказал, – она чуть заметно усмехнулась и внезапно зло добавила, – туда ему и дорога!
Я замерла, в изумлении уставившись на нее. Думала, мне послышалось, но она лишь склонила голову, словно изучая мою реакцию.
– Бабушка! Вы… Вы не боитесь так говорить? – спросила я тихо.
– А что, Дарьюшка? Я ведь редко у Вас в гостях бываю… Когда мы твою матушку замуж выдавали, я думала, стерпится-слюбится у них, и что в итоге?! Он мучал ее, а она молчала все эти годы, теперь я знаю это точно! Думаешь, я не рада, что это кончилось? Не пристало в моем возрасте лицемерить! А я сразу твоему деду сказала: не будет наша Лизонька в этом браке счастлива! Нужно было ее за Филиппку отдавать! А дед твой стукнул кулаком по столу и все сам решил, – она поджала губы, и ее глаза затуманились, как это бывало, когда она рассказывала о своей молодости, – «Мелкоземельный… младой еще… То ли дело купеческий сын…», – понизила она голос, явно передразнивая моего покойного деда.
– Бабушка… Да как же это? – я смотрела на нее, открывала и закрывала рот, не находя слов. Ни маменька, ни бабушка никогда не рассказывали мне о таком. Она перевела на меня взгляд – пристальный и даже чуть насмешливый.
– Ты уже взрослая, Дарья, вон и тебя замуж, не спрося, решил выдать отец твой, – последние два слова она сказала, как выплюнула.
Я сидела, ни жива, ни мертва, и только слышала звон в ушах – наверное, это мой прежний мир с таким звуком рушился. Она, видимо, заметив мое состояние, снова сжала мою руку.
– Ты держись, Дарьюшка! Справимся как-нибудь! Матушка твоя – цветочек тепличный, такой уж народилась – ее только гладить по голове. Сестры твои в пансионе. Ты теперь главная в доме, но не бойся, я тебе помогу, не брошу!
Смысл сказанных ей слов доходил до меня с трудом. Хотелось залезть под одеяло, как в далеком детстве, и сделать вид, что нет меня здесь. Но бабушка была права – если не я, то кто?
– Да, бабушка… Я знаю, да, – наконец, вздохнула я, собираясь с мыслями, и вспомнила о насущном, – Помоги с похоронами, пожалуйста? Не знаю, за что взяться, с чего начать… Поминальный обед нужно, службу в часовне, отпевание, а дальше?
– Не переживай, милая! Пришли ко мне Аграфену, я обо всем позабочусь. И гроб справим, и с кладбищем разберемся, все сделаем, как положено! В Арзамас отправь, главное, кого-нибудь за поверенным. У вашей семьи он надежный: Аркадий Семенович Баранов, не то, что некоторые, – фыркнула она, видимо, имея в виду наших незваных гостей.
– Да, я уж Прошку-конюха отправила…
– Вот и правильно! Беги, Дарьюшка, распоряжайся. У тебя дел много теперь…
Все еще в оцепенении я поднялась, поцеловала ее в сухую, морщинистую щеку, а затем на одеревеневших ногах вышла в коридор и, прислонившись к стене, прикрыла глаза. Ее слова все еще эхом звучали в моих ушах и, казалось, прожигали душу насквозь. «Она так спокойно об этом говорила… Чего еще я не знаю о своей семье?!»– хотелось кричать, топать ногами, но подобные эмоции сейчас были непозволительной роскошью. Я глубоко вздохнула, выдохнула и направилась искать Аграфену.
Экономка нашлась в буфетной и, увидев меня, всплеснула руками:
– Дарья Генриховна, голубушка! Вы бы отдохнули! На вас лица нет!
– Успеется, Аграфена Ивановна, – тяжело вздохнула я, – Надо бы поминальный обед организовать…
– Уже, барышня, уже готовят на кухне все. Мы ведь с пониманием! Не переживайте, все успеем! – она тепло улыбнулась.
– Спасибо… И в людской не забудьте для слуг… , – я мысленно отметила себе: «Нужно будет как-то их наградить за заботу»,и продолжила, – И еще отправьте кого-нибудь домашнюю часовню открыть – все ж как положено нужно сделать… А, еще Вы к бабушке моей зайдите, она даст указания по похоронам.
– Конечно! Все сделаем в лучшем виде!
– Аграфеночка Ивановна, – понизила я голос, – расскажите мне хоть, что вчера вечером было, после ужина?
– Так, а что было? – наморщила она лоб, – Филипп Иванович и барин долго еще орали, а потом барин к себе пошел, секретарь евойный следом, а Филипп Иванович и Григорий Александрович – в гостевые комнаты.
– А эта Лилия…
– Ее перенесли в гостевую, как только комнату подготовили, – экономка неодобрительно поджала губы, – Была в обмороке до самой лестницы…
– А она выходила потом из комнат-то? А, кстати, Вы не помните, наша неуважаемая гостья вчера также сильно надушена была, как сегодня, или нет?
– Ой, барышня, не видела… я вчера не имела радости с ней видеться близко, не знаю, – усмехнулась экономка, – может кто из горничных запомнил? Или Степаныч, он же ее в обмороке ловил? Хотя Степаныч вряд ли поможет, – она тут же покачала головой, – у него насморк с неделю уже, не чует даже г... простите, барышня. В общем, ничего не чует. Горничных можно спросить!
– А кто у нас в ее комнате прибирался вчера?
– Так по гостевым у нас была Марька, барышня. Да только она вчера… – она запнулась.
– Вчера что?
– Так а Вы, барышня, стало быть, не изволили слышать? – она огляделась по сторонам и зашептала чуть тише, – Вчера, после того, как уже и гости по комнатам разошлись, Марька покойному Генриху Карловичу попала под горячую руку, и он велел гнать ее за порог «сию секунду»!
– И Вы выгнали?
– Пожалела дуру эту… На дворе гроза, ночь, темнота – куда ей идти? Да и еще… – Аграфена замялась, – ее очередь как раз была… ну, до петухов стоять. Я ей предложила доработать по-людски, переночевать, а утром уж отправляться. Девки сказали, с рассветом, она и ушла.
– Что за очередь до петухов? – нахмурилась я.
– Ну, как же?! Так у нас заведено: всегда аж до первых петухов не спит кто-то из слуг, на всякий случай, вдруг что понадобится, а то ведь барин в кабинете допоздна засиживаться любит… любил… – она размашисто перекрестилась, вздохнув.
– А куда она теперь подастся?
– Да никуда, барышня, – Аграфена покачала головой, помолчав, и ее голос стал глуше, – Раньше‑то, при старом порядке, такого быть не могло. Нет, всякое бывало: прогневаешь барина – так высечь могли или на прачку переставить, но без угла и хлеба не останешься! Мы ж его собственность были… – она, опомнившись, закрыла рот руками и взглянула на меня с испугом, – Вы уж простите, барышня, что я Вам это так…
– Я ведь сама просила говорить, как есть… Может, в другую семью пристроится? – мой голос дрогнул, – или к родным вернется?
– Где ж? – горько усмехнулась Аграфена, – В городе таких, как она, – тьма. Всех господских дворовых после «воли» повыгоняли. Места заняты, а кто и берет – так за полцены, да чтоб без капризов. А Марьке и двадцати лет нет – кто ж ее одну пустит в дом, без поручительства? А к родным… – Аграфена отвела взгляд и покачала головой, – Да где ж они, родные‑то? Ее ж еще «до воли» у соседей перекупили. Да и не примут ее порченой-то, Вы уж простите за прямоту. Одна ей дорога теперь…
Она не договорила, только вздохнула тяжело. Я похолодела. Никогда раньше не задумывалась о подобном…
«Нет, нет, нет! Хватит смертей нашему дому! – жалость к этой Марьке затопила меня с головой,– Да и вообще, вдруг она видела, кто папеньку с лестницы сбросил, раз прислуживала на гостевом этаже? Нужно ее догнать, вернуть!»– молнией промелькнула мысль, и я, скомкано поблагодарив Аграфену, помчалась в конюшню.
Старый конюх Захар, которого я помнила еще с детства, не торопясь чистил лошадей. Увидев меня, вытянулся:
– Барышня? А Прошка уже в город уехал, как Вы велели…
– Захар, – я перевела дух, – Седлай лошадь. Немедленно. Утром Марька, в смысле Марья, горничная, ушла из усадьбы, нужно ее догнать, вернуть! После грозы все размыто кругом, значит, она, скорее всего, или по тракту пошла или вовсе где-то неподалеку! Срочно! А как найдешь ее, через Степаныча меня позови или через Аграфену Ивановну, и ни через кого другого, понял? – распорядилась я, не испытывая доверия к новым слугам.
У Захара глаза стали круглыми, но спорить и задавать лишних вопросом он не стал: кивнул и принялся снаряжаться в погоню.
Поминальный обед начался вовремя.
Мы – я, маменька, бледная, с красными припухшими глазами, бабушка, Филипп Иванович с каменным лицом и нервно ерзающий Илья Ильич, – уже сидели за столом, когда в малую вошли недовольный господин поверенный и госпожа любовница, все с той же яхонтовой брошью на груди.
Увидев на ней брошь, я едва сдержалась, чтобы не устроить некрасивую сцену. Маменька, сидящая рядом, своими ледяными пальцами схватила меня за запястье, словно почувствовав, что я на взводе, и перехватила мой взгляд, легонько покачав головой.
Я страдальчески вздохнула и возвела очи горе: «Но ты же сама видишь? Почему мы должны терпеть ЭТО?».
Она округлила глаза и чуть нахмурилась, словно отвечая: «Веди себя прилично! Сейчас неуместны скандалы!».
Я стиснула зубы и слегка склонила голову, и она легонько похлопала меня по руке.
Обед подходил к концу: кутья была съедена, пироги – тоже, но никто, кажется, не понимал, можно ли уже вставать. Говорить хорошее, поднимая рюмку, отчего-то никто не спешил, и графин с водкой так и стоял почти нетронутый. Этот поверенный, Грушин, кашлянул, явно собираясь что-то сказать, но тут Илья Ильич, до этого молча ковырявший вилкой в тарелке, вдруг оживился. Он покосился на Лилию – слишком нарочито, как мне показалось, и громко, на всю столовую, спросил:
– Лилия Семеновна, простите за любопытство, но брошь у вас красивая. Старинная работа. Неужели сам Генрих Карлович подарил?
Повисла неловкая пауза. Все, кто были за столом, уставились на него с разной степенью изумления. Маменька всхлипнула протяжно, тут же прикрыв лицо руками.
«Издевается?!– промелькнула злая мысль, но тут же я вспомнила, что он не присутствовал вчера на ужине, – Или он, может, заметил и специально пытается вывести Лилию на чистую воду?»
Лилия отмерла, нервно покосившись на нас, коснулась броши пальцами и слабо улыбнулась:
– Да. Это ОН подарил мне в нашу последнюю встречу.
От ярости у меня аж дыхание перехватило: «Эта-то в курсе! Да как она смеет?!», и я, не помня себя от гнева, начала медленно подниматься.
– Елизавета, проводи меня к себе, – тихо произнесла бабушка. Маменька кивнула и поспешно поднялась, резко дернув меня за рукав. Пришлось сесть обратно, давя в себе ярость. Архип, словно только и ждал этих слов, выбежал из ниши для слуг, помогая бабушке встать, и они покинули столовую. Тем временем, господин поверенный, сидевший рядом с секретарем, наклонился к нему, негромко объясняя про конфуз с разбазаренным приданным.
Я не отрывала взгляда, пока они не исчезли за дверью, – и только тогда перевела глаза на папенькину любовницу, прикладывавшую к сухим глазам черный траурный платок.
– Лилия Семеновна, а я смотрю, у Вас с собой траурные вещи? Я даже восхищена Вашей предусмотрительностью! – мой голос сочился ядом, – Или Вы всегда навсякий случай возите с собой комплект, собираясь выяснять отношения с кем-либо?
– На что Вы намекаете? – ахнула она, манерно прикрыв рот ладонью. Поверенный тихо хмыкнул.
– Действительно… – пробасил Филипп Иванович. Возможно, он хотел сказать негромко, но его услышали все, и Лилия принялась рыдать.
– Дарья Генриховна, поминальный обед, ну, что же Вы как не деликатно… – тут же влез Илья Ильич, – Ваш батюшка, Генрих Карлович, прости Господи его душеньку, это бы не одобрил!
– Я?! – подняла я брови и уже набрала в грудь воздуха, чтобы, наконец, высказать все, что думаю, но внезапно поверенный с шумом отодвинул тарелку и поднялся, привлекая всеобщее внимание.
– Господа, прошу простить, что нарушаю традиции, – сказал он ровно, – но до приезда полицмейстера я вынужден задать всем присутствующим несколько вопросов, прошу позволить мне сделать это прямо сейчас.
За столом повисла растерянная тишина, какая бывает, когда никто не знает, что делать дальше. Филипп Иванович потянулся было к графину, но руку отдернул. Илья Ильич замер с вилкой в руке – на ней сиротливо лежал недоеденный грибок, и было совершенно непонятно, можно ли его отправить в рот или уже неприлично. Лилия Семеновна покосилась на свою полупустую тарелку, потом на дверь, явно прикидывая, как бы незаметно улизнуть. Грушин, кажется, сам не ожидал, что его объявление произведет такой эффект, и теперь стоял с видом человека, который хотел как лучше, а вышло как всегда.
Я кивнула, конечно, – можно подумать, у меня был выбор! – и медленно выдохнула, стараясь сделать это бесшумно, а затем попыталась сгладить эту ситуацию, как и полагается вежливой хозяйке дома:
– Господа, если кто-то еще не закончил трапезу, прошу, не стесняйтесь. Ничего страшного. Торопиться нам некуда, да и отец Алексий еще не приехал… Господин поверенный, а Вы начинайте, мы все понимаем!
Никто не шелохнулся, только папенькин секретарь торопливо сунул злосчастный грибок в рот и замер, стараясь жевать беззвучно. Грушин кашлянул и начал, причем, как специально, именно с него:
– Илья Ильич, как давно Вы работали у Генриха Карловича? Какие у вас были отношения?
Секретарь, чуть не подавившись злосчастной закуской, торопливо запил ее водкой, крякнув и наморщив лоб, а уж затем расправил плечи, словно пытался придать себе более степенный вид.
– Третий год пошел. Генрих Карлович был мне… как отец родной. Я ему всем обязан. Он приютил меня, дал образование, доверил дела. Я скорблю вместе со всеми…
Я слушала и боролась с нестерпимым желанием съязвить или хотя бы скривиться, как после слишком сладкого чая. Поверенный тем временем продолжил:
– Расскажите мне, что Вы делали днем накануне ужина, во время которого я с Лилией Семеновной, – он бросил недовольный взгляд на свою нанимательницу, – появились в этом доме? Повязка у Вас на руке свежая, – он кивнул на перевязанный большой палец, – что-то случилось?
– Мы в тот день с Дарьей Генриховной и Аграфеной Ивановной вернулись из Тверской губернии, забирали-с Дарью Генриховну из пансиона. А повязка, – он махнул рукой, словно речь о пустяках, – Порезался в дороге ножом… Бывает, дело-то житейское…
– Из Тверской губернии? – переспросил внезапно севшим голосом поверенный и впился в меня взглядом. Я выдержала его колючий взгляд спокойно, слегка приподняв бровь. «И что его так впечатлило?»
– Пансион мадам Леонтьевой, – вежливо пояснила я, – а что?
– Дарья Генриховна, когда вы в последний раз видели отца живым?
– За ужином. Мы все вместе мирно ужинали, пока не… – я указала глазами на Лилию, – Я увела матушку и больше вниз не спускалась.
– И не видели его после ужина?
– Нет, – твердо сказала я.
Он кивнул, перевел взгляд на Филиппа Ивановича, у которого тоже на правой руке белела повязка.
– А Вы… – но договорить поверенный не успел. Дверь распахнулась, и на пороге возник Степаныч. Лицо у него было взволнованное.
– Дарья Генриховна, там прибыл Степан Парфенович Онищев. Говорит, Генрих Карлович сам его вчера приглашал к обеду. Что прикажете?
«Вовремя. Очень вовремя». – пронеслось в голове, – «Может он окажется нормальным человеком и поможет мне? В любом случае, его появление отвлечет внимание от этих неудобных вопросов!». И пусть я понятия не имела, зачем он явился именно сейчас, – в ту минуту Степан Парфенович показался мне почти спасителем.
Я на мгновение прикрыла глаза, а затем произнесла с самой нейтральной интонацией, на какую оказалась способна:
– Проси его к столу.
Глава 8.
Степан Парфенович Онищев вошел в столовую с таким видом, будто он здесь хозяин.
Крупный, тяжелый, в дорогом купеческом сюртуке, с маслеными глазами и холеной бородой, он остановился на пороге, окинул взглядом стол и нахмурился:
– А где же Генрих Карлович?
Илья Ильич тут же вскочил, засуетился:
– Степан Парфенович! Какая трагедия! Генрих Карлович этой ночью скончался. Несчастный случай… Мы все в скорби…
Онищев замер, но лицо осталось непроницаемым.
– Царство ему небесное, – вздохнул он, – Что ж, упокой, Господи, душу усопшего.
Он перекрестился широким, неторопливым крестом. Потом перевел взгляд на меня.
– Дарья Генриховна? – Он обернулся на меня, – Мы не представлены, но наслышан. Генрих Карлович много о Вас рассказывал.
– Степан Парфенович, сейчас как раз поминальный обед. Прошу вас, присаживайтесь, помяните батюшку.
Он кивнул, принимая приглашение как должное. Слуги уже тащили стул, приборы, посуду. Онищев сел, выпил молча и только потом обвел оценивающим взглядом присутствующих.
– А где же Елизавета Петровна? – спросил он.