Папенька, Вам конец!

– Матушке нездоровится, – ответила я сухо, – Она у себя.

– Понимаю. Что ж… Раз такое дело, – вздохнул Онищев, – я, собственно, по делу приехал. Генрих Карлович звал обсудить… семейные обстоятельства.

Я замерла от дурного предчувствия, никак не ожидая, что купец начнет деловые разговоры прямо над кутьей. «Кажется, общий язык мы не найдем... – с горечью сделала я вывод, – Сейчас я попрошу его уехать, и он уедет. Должен уехать!»

– Степан Парфенович, – начала я как можно мягче, – я понимаю, что у вас были договоренности с батюшкой. Но сейчас, сами видите, в доме траур, матушка больна, скоро приедет полицицмейстер. Право, сейчас не до дел. Буду весьма признательна, если Вы отложите разговор на неделю. Приезжайте через неделю – и мы обо всем поговорим спокойно.

Онищев слушал, не перебивая, только брови постепенно поднимались все выше и выше. Он уже открыл рот, чтобы ответить, как вдруг вмешался Филипп Иванович.

Сосед поднялся, опираясь на трость, и шагнул вперед с таким видом, будто собирался произнести речь на дворянском собрании.

– Позвольте! – пробасил он громко, – Дарья Генриховна сейчас в крайне тяжелом положении. И всякий, кто посмеет оказывать на нее давление…

– Филипп Иванович, – попыталась я остановить его, но он уже разошелся.

Он стукнул тростью об пол для убедительности. Трость проскользила по паркету, Филипп Иванович едва удержал равновесие, взмахнув руками, и чуть не опрокинул графин с водой.

– Осторожнее! – взвизгнула Лилия.

Филипп Иванович покраснел, выпрямился и продолжил, уже чуть тише:

– Я хочу сказать… то есть… Дарья Генриховна не одна. У нее есть защитники!

Онищев перевел на него свой тяжелый взгляд. Помолчал, буравя его, и после паузы спросил:

– А Вы, собственно, кто такой?

– Я? – Филипп Иванович выпятил грудь, – Я Филипп Иванович Гринев, здешний помещик, сосед. Мы с покойным Генрихом Карловичем… ну, не то чтобы дружили, но… – он запнулся, видимо, вспомнив о несостоявшейся дуэли, – но я не позволю притеснять…

– И вы, значит, защитник? – перебил Онищев, – Очень трогательно. А позвольте узнать, на каком основании?

– На каком? На основании… ну… на основании дружбы! То есть соседства! И вообще, я…

– Вы, сударь, – Онищев говорил спокойно, но в голосе появились стальные нотки, – врываетесь в разговор, не будучи представлены, и заявляете о каких-то правах. Вы родственник?

– Нет.

– Жених?

– Нет! То есть… я не то чтобы… я просто…

– Тогда что вы здесь делаете? – Онищев прищурился, – В доме вдова, дочь на выданье, а Вы посторонний мужчина, ночуете, защищаете, распоряжаетесь... Люди что подумают?

Филипп Иванович побагровел:

– Да я! Да как Вы смеете?! Я… Я просто, как сосед… Я хочу помочь…

– Помочь? – переспросил, прищурившись, Онищев, – Очень заботливый сосед. Таких заботливых соседей я, знаете ли, насмотрелся. Под видом помощи и женихами становятся, и состояния прибирают.

– На что Вы намекаете?! – зарычал взбешенный Филипп Иванович, тыча в него своей тростью, – Я уважаемый человек! Как Вы смеете?!

Я вмешалась, стараясь спасти ситуацию:

– Степан Парфенович, Филипп Иванович – наш добрый сосед. У него сломалась коляска, а вчера разразилась непогода, и он воспользовался нашим гостеприимством. Я весьма благодарна ему за поддержку…

– Коляска сломалась, – повторил Онищев задумчиво, – А я, значит, должен уехать и оставить свою невесту с таким… хм… разнообразным обществом?

– Степан Парфенович, я Вам еще не невеста и это совершенно ни к чему…

– Сударыня, – он поднял руку, останавливая меня, – Вы слишком молоды, чтобы понимать хоть что-то в жизни. Вы, должно быть, убиваетесь по батюшке, – он чуть прищурился, словно пытался разглядеть следы слез на моем лице, – мы с Генрихом уже все решили по нашему с Вами браку. А теперь я вижу, что вокруг вас… хм… слишком много желающих проявить заботу, – Он покосился на Филиппа Ивановича и откинулся на стуле, – Так что я, пожалуй, останусь. Тем более, останусь!

Повисла тишина.

Филипп Иванович замер с приоткрытым ртом, багровея еще больше. Лилия Семеновна уставилась на Онищева с откровенным любопытством, и даже Илья Ильич как-то сник и перестал суетиться.

Я на мгновение прикрыла глаза. «Господь Всемогущий, дай мне сил сдержаться...»

– Уважаемый Степан Парфенович, позвольте… – холодно предприняла я последнюю попытку, но он даже не дал договорить:

– Да, не по правилам, согласен, – кивнул он, – Ну, да ничего! Смешно даже предположить, что Вы возьмете на себя заботы о похоронах! И лавкам опять же крепкая рука нужна. Не Вам же с ними разбираться! – он коротко хохотнул, – Уж я наведу порядок в этом доме!

Он сказал это с таким выражением лица, будто только что купил усадьбу вместе с обитателями и теперь прикидывал, кого оставить, а кого выставить за порог, и мне стало ясно: он остается. И никакие возражения не помогут.

Я на мгновение прикрыла глаза и тихонько вздохнула: «Продолжать этот спор, на поминальном обеде совершенно неуместно. Вышвыривать его, когда полный дом посторонних гостят в ожидании полицмейстера – тоже, к сожалению. Когда поверенный приедет, он поможет всех гостей разогнать, а пока…».

– Степаныч, – кивнула я стоящему у двери лакею, – распорядитесь о комнате для гостя.

– То-то же! – улыбнулся Онищев, – Эй, ты! – тут же окликнул он лакея, замершего на пороге с вопросительным выражением лица, – Да, ты-ты! После обеда пришлешь ко мне экономку или управляющего, кто тут у Вас, нужно будет похоронами заняться. Да, и отправьте кого-нибудь за отцом Алексеем, он Генриха Карловича хорошо знал. И чтоб к завтрашнему утру все было готово, понял?

Степаныч бросил на меня растерянный взгляд, не спеша соглашаться. Я едва заметно мотнула подбородком, чтобы он вышел. «Не хватало еще тут!»

– Степан Парфенович, – сухо окликнула я, – Мной уже отданы необходимые распоряжения. Не стоит…

– Ой, да что Вы там за распоряжения отдали, нужно еще посмотреть... – вновь перебил он меня, – И, кстати, насчет лавок и дел! Я завтра же съезжу в город, посмотрю, что там без хозяина творится. Приказчикам передайте, чтоб меня слушались. Елизавете Петровне сейчас не до того, а уж Вам, сударыня, – он смерил меня взглядом на меня, – тем более.

– Степан Парфенович, Вы не можете распоряжаться в чужом доме и в чужих лавках! – разозлилась я, – Я, конечно, Вам признательна за участие, но вынуждена…

– Не забывайтесь, Вы здесь не хозяин! – поддержал Филипп Иванович, перебив меня, – В доме все ж и хозяйка есть, и Дарья Генриховна уж совершеннолетняя перед Вами сидит, а Вы все лезете и лезете!

– Не хозяин, но уж поболее Вашего прав здесь имею! Наш брак – дело решенное, слово дадено, так что…

– Степан Парфенович, – вмешался господин поверенный, и голос его прозвучал как раз вовремя, чтобы прервать это непотребство, – Позвольте и мне представиться: Григорий Александрович Грушин, частный поверенный. Поскольку в доме случилось несчастье, я до приезда полицмейстера вынужден задать несколько вопросов всем присутствующим. Вы не могли бы ответить, когда вы в последний раз видели Генриха Карловича живым?

Онищев не спешил отвечать. Он сам налил себе еще рюмку и спокойно выпил, поглядывая то на меня, то на Филиппа Ивановича, то на Григория. В его глазах читалось: «Ну-ну, посмотрим, кто тут у нас».

– Ну, так что? – нахмурился поверенный, – так и будете молчать?

– Вчера. Он и пригласил на обед сегодня. Сказал, дело есть важное, касающееся… – он покосился на меня, – семейных обстоятельств и долговых обязательств.

– И о чем именно шла речь?

– А Вы не слишком ли любопытны? – фыркнул Онищев, – Я Вам не подозреваемый! Я, можно сказать, почти родня.

– Полицмейстер будет любопытнее, – пожал плечами Григорий, – Я лишь собираю сведения, чтобы передать ему.

Онищев помолчал, потом нехотя процедил:

– На прошлой неделе я Генриху дал в долг тридцать тысяч на расширение дела под слово купеческое, что мы породнимся и часть лавок мне перейдет с приданным, как возврат долга. Я, знаете ли, под это обещание и деньги давал. Об том и говорили. Мы думали, Дарья Генриховна к обеду как раз приедет, но когда стало понятно, что они задерживаются, то договорились, что я сегодня приду вновь. Познакомиться с невестой.

Я чуть не задохнулась: «Тридцать тысяч! Огромный долг! Но в сейфе вчера ночью я столько не припомню… Если получится избежать этого замужества, придется отдавать…».

За столом повисла такая тишина, что стало слышно, как за окном завывает ветер. Филипп Иванович медленно опустил вилку, и она звякнула о фарфор так громко, что все вздрогнули. Илья Ильич закивал было, но тут же осекся, наткнувшись на мой злой взгляд. Даже поверенный, до этого сохранявший профессиональное спокойствие, едва заметно присвистнул, и тут же