- -
- 100%
- +
Глава 3.
За окнами бушевала гроза: молнии раздирали небо одна за другой, ветер швырял в стекла пригоршни дождя, и где-то в каминной трубе завывало так жалобно, словно там поселилась неприкаянная душа.
Мы сидели за столом чинно, как и подобает приличному семейству, но спустя пятнадцать минут папенька, видимо, устал от этикета:
– А что, Филипп Иванович, – начал папенька с набитым ртом, и я внутренне поморщилась. Кусочки пищи мелькали у него на языке, когда он говорил, – Как нынче заливные луга? Говорят, у вас вода стояла долго.
– Да, Генрих Карлович, – после небольшой заминки ответил тот, – Подтопило изрядно. Но теперь уже ушла.
– Это хорошо, – батюшка шумно отхлебнул из рюмки и тут же собственноручно наполняя ее снова, – Земля-то, она любит, когда ее вода поит. А Вы, кстати, слыхали, что Онищев новые покосы прикупил? Смекалистый мужик, хоть и купец, а в земле толк понимает…
За окном полыхнула молния, и через секунду громыхнуло так, что задребезжали стекла.
– Ну и погодка, – батюшка крякнул и повернулся к соседу, – Слышь, Филипп Иванович, а Вы, я гляжу, сегодня отсюда никуда. В этакую бурю только сумасшедший в путь отправится. Эй! – крикнул он старому лакею Степанычу, стоящему в нише для слуг, – Распорядись там, чтоб соседу комнату гостевую приготовили. Все одно ночевать у нас будет.
– Слушаюсь, Генрих Карлович, – Степаныч поклонился и исчез из столовой.
Филипп Иванович слегка наклонил голову:
– Благодарю за гостеприимство. Не думал злоупотреблять, но, видно, сама судьба велит остаться.
– Пустое, – отмахнулся батюшка с ложкой в руке, и несколько жирных капель тут же легли на скатерть, – К утру, глядишь, и утихнет. А не утихнет – значит, и за обедом компания будет. Ты, Филипп Иванович, вообще редко у нас бываешь, а надо бы чаще. Соседи все ж.
Я смотрела на эти расплывающиеся пятна от соуса и думала: и этот человек отправил меня в пансион за хорошими манерами? Зачем? Чтобы я потом вышла замуж за такого же, как он – купца, который будет чавкать за ужином и считать, что образование дочери – это бесполезная трата денег?
Видимо, что-то все же отразилось на моем лице, потому что матушка перехватила мой взгляд и едва заметно покачала головой. «Не смотри так!», – говорил этот жест. Я слегка поджала губы, выражая все, что думаю об этом, и опустила глаза, как от меня требовалось.
Внезапно я услышала цокот каблуков и запыхавшийся голос старого лакея:
– Сударыня, нельзя же так… Я должен доложить… Сударыня!
Двери распахнулись с такой силой, что ударились о стену, и в столовую влетела женщина. Молодая, с растрепавшейся прической, в мокром от дождя плаще, из-под которого виднелось выходное платье – слишком яркое для семейного ужина в приличном доме.
– Генрих! – воскликнула она и, не обращая внимания на наши ошарашенные лица, бросилась к отцу, – Генрих, милый!
Она повисла у него на шее, и я увидела, как батюшкино лицо из багрового сделалось сначала белым, потом фиолетовым.
– Ты? Ты что здесь… – задохнулся он, пока она чуть ли ни залезла к нему на колени. Папенька открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег, и я впервые в жизни видела его таким растерянным.
– Генрих? Кто это?! – воскликнула маменька, вставая и прижимая руки к груди.
– Госпожа Курова! И господин Грушин, частный поверенный, – объявил, наконец, запыхавшийся Степаныч с совершенно несчастным выражением лица. Следом за ним появился молодой человек – высокий, худощавый, в безупречном сюртуке, хоть и насквозь мокром. «Мадам бы оценила его опрятность» – усмехнулась мысленно я. Его взгляд был страдальческий и брезгливый одновременно, как будто это мы все здесь прибыли к нему в гости, когда он никого не ждал.
– Лилия Семеновна! – голос нашего незваного гостя аж звенел от негодования, – Я был нанят засвидетельствовать подпись, а не участвовать в семейных драмах! Позвольте мне удалиться, пока…
– Ах, оставьте, Григорий Александрович! – отмахнулась женщина, не отпуская шеи отца, – Генрих, дорогой, я приехала проверить, переписал ли ты наследство на нашего сына!
Этот возглас словно лишил столовую воздуха. И пока мы все замерли, переглядываясь, она визгливо припечатала:
– Ты обещал мне, милый!
Видимо упоминание о деньгах окончательно вывело папеньку из душевного равновесия. Во всяком случае, он отмер и, наконец, снял с себя эту бесстыдницу, при этом оттолкнув так, и она едва устояла на ногах, и то благодаря поддержавшему ее за локоток сердобольному Степанычу.
– Я же велел тебе… – зашипел он на гостью, но та, закатив глаза, тут же театрально раскинула руки, от чего ее плащ распахнулся, и принялась оседать в обморок.
– Генрих! Что это значит?! А как же наши дочери?! – перебила его разъяренная маменька. Я никогда не видела ее такой. Обычно тихая, покорная, вечно прячущая глаза, она шагнула вперед и вдруг замерла, глядя в сторону Лилии Семеновны, – Господи... Это же моя брошь! Из моего приданого! Ты подарил ей фамильную брошь?!
Я на мгновение отвлеклась: перевела взгляд на нашу гостью, которую едва успел подхватить Степаныч, громко охнув от неожиданности, как вдруг маменька подлетела к отцу и влепила пощечину. Папенька замер, хлопая глазами, и за столом воцарилась полнейшая тишина, но затем он отшвырнул от себя с такой силой, что она отлетела к стене и рухнула на пол, а он медленно шагал в ее сторону, все больше повышая голос:
– Да как ты посмела?! Мне! Прилюдно?! Бесполезная! О дочерях беспокоишься? А мои ли это дочери? Или может, вон, соседа?
Филипп Иванович вскочил, опрокинув стул, и поразительно быстро для хромающего человека преградил дорогу отцу, тыкая ему прямо в грудь своей тростью:
– Вы... вы негодяй! Вы оскорбили честную женщину! – раскат грома на мгновение заглушил его бас, словно неумелый аккомпаниатор, – …дуэль!
– Дуэль? – расхохотался папенька, – Ты, со своей тростью?
А я уже не смотрела на них.
Я бросилась к матушке. Она сидела на полу, прижимая руку к ушибленному плечу, и мелко дрожала, а из ее глаз текли слезы. Я подхватила ее под руки, помогая встать.
– Маменька, пойдемте, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твердо, – Вам нельзя здесь оставаться.
Боковым зрением я заметила, как бабушка пытается подняться, схватившись за край стола. Лицо ее было белее мела, но глаза… Если бы взглядом можно было убить, от папеньки уже осталась бы пригоршня пепла.
Из ниши для слуг к бабушке уже выбежал Архип, ее новый слуга. Он наклонился, бережно взял ее под руку и помог встать. Бабушка оперлась на него, перевела дыхание, и молча пошла на выход из столовой. Я повела маменьку следом, по широкой дуге обходя любовницу отца, – та все еще изображала обморок, не забывая при этом подглядывать из-под опущенных ресниц на орущих друг на друга мужчин.
– Вы... вы ответите! – сосед уже рычал, перекрывая раскаты, – Я не позволю...
– …как куропатку подстрелю! – орал в ответ папенька.
– Господь Всемогущий помилуй, – бормотал Степаныч, пытаясь удержать незваную гостью.
– Завтра! – выкрикнул Филипп Иванович, и молния ударила так близко, что на миг все звуки исчезли в оглушительном грохоте.
– Эй, адвокатишка! – папенька обернулся к Грушину, который все еще стоял у двери, наблюдая за происходящим с выражением глубочайшей усталости, – Ты же явился засвидетельствовать, так свидетельствуй: этот господин сам напросился! Чтоб потом претензий не было!
Поверенный поморщился, но ничего не ответил. Он перевел взгляд на меня, и в этом взгляде мелькнуло что-то похожее на сочувствие – или мне показалось?
Я обернулась в дверях, встретившись взглядом с растерянным Степанычем, у которого лицо было такое, словно он не оставляет попыток провалиться сквозь землю. Может, следовало выставить незваную гостью за дверь, в дождь и молнии, но что-то внутри, то ли пансионское воспитание, то ли просто брезгливая жалость, не позволило:
– Тащи эту.... – вздохнула я, кивая на обморочную любовницу, – в гостевые покои. И господина поверенного тоже размести, конечно, – Я перевела взгляд на Грушина и добавила, – Многоуважаемого поверенного.
Грушин кивнул с едва заметной усмешкой. Кажется, он оценил мой тон.
– Барышня?.. – в его голосе явственно слышалось: «А хозяин-то что скажет?». Но хозяин в этот момент был слишком занят – он орал на Филиппа Ивановича.
– Выполняй! – приказала я тверже, – Не по-христиански выгонять людей в такую грозу. Даже если они... – словно в подтверждение моим словам вновь громыхнуло, и в глазах старого лакея мелькнуло что-то похожее на облегчение.
– Слушаюсь, барышня! – повторил он уже намного увереннее и потащил плохо притворяющуюся гостью в коридор.
Я же повела матушку наверх, в ее комнаты. Бабушка с Архипом уже поднимались по лестнице впереди нас – медленно, ступенька за ступенькой. Матушка опиралась на мою руку, ее шаги были слабыми и неуверенными, а мне все еще не верилось в реальность происходящего.
Когда мы достигли второго пролета, бабушка со своим слугой свернула к гостевым покоям.
– Бабушка… – растерянно окликнула я ее, но она, обернувшись, только махнула рукой:
– Потом, внученька. Завтра уж поговорим!
Прежде чем подниматься дальше, на секунду я остановилась, прислушиваясь: внизу, в столовой, все еще слышались приглушенные крики папеньки, возмущенный бас Филиппа Ивановича и звон посуды, которым вторили громовые раскаты за окном.
Не так я представляла свое возвращение домой. Не так.
______________________________________________________________________
Дорогие читатели!
Представляю вашему вниманию еще одну историю нашего Литмоба «Провинциальный детективъ»
«Растопить сердце князя»18+ от Надежды Паршуткиной
https://litnet.com/shrt/qs9Y
Глава 4.
Я проводила матушку до спальни, где Палашка, ее личная горничная, тотчас принялась помогать своей хозяйке подготовиться ко сну. Наконец, закончив, служанка бросила на меня короткий понимающий взгляд и бесшумно удалилась, оставляя нас наедине.
– Маменька, да как же это… да что он себе… – начала я было, сев рядом с ней на кровать, но она не дала даже договорить:
– Он твой отец, Дарья! – голос ее звучал строго, но глаза были полны слез, и она смотрела не на меня, а на образа в углу комнаты, – Прекрати немедленно. Да убоится… – прогремел гром, но я и так знала, что дальше.
– Маменька… ну, разве ж так должно быть? – тихо спросила я, все еще не в силах осознать увиденное.
Повисла пауза.
– Бог терпел и нам велел, – вздохнула она, наконец.
– Да неужто Господь велел ТАКОЕ терпеть? – тихо спросила я и заплакала, испугавшись собственной дерзости.
– Дарьюшка! у тебя так не будет, слышишь? Не все мужчины таковы… – потянулась обнять, но поморщилась при этом, словно от боли, а в последний момент ее левая рука и вовсе замедлилась. Перед моими глазами всплыла картина, как она приземляется прямо на эту руку, и я разрыдалась еще сильнее, не в силах сдержаться. Она тут же осторожно прижала меня к себе и погладила по волосам.
– Не плачь, милая… Не плачь…
– Я так ждала возвращения домой… – хныкала я в ее плечо, совсем как маленькая, – я не помню, чтобы так в детстве было.
Ее рука на мгновение дернулась, и она тяжело вздохнула.
– Неужели было? – с грустью догадалась я.
– У Генриха… у твоего папеньки характер всегда был тяжелым, но сегодняшнего не ожидала даже я, – помолчав, призналась она.
Мы посидели еще. Она утешала и утешала, хотя и сама судорожно вздыхала, явно стараясь сдерживаться. Наконец, мои рыдания стали тише, превратились во всхлипы, и матушка слегка отстранилась, бережно взяла мое лицо в ладони.
– Ну, все, Дарьюшка, успокойся, родная, – тихо произнесла она, заглядывая мне в глаза, – Иди теперь, ложись. Завтра все будет по‑другому, вот увидишь. Господь не оставит нас.
Я кивнула, шмыгнула носом и осторожно высвободилась из ее объятий. Матушка вновь вздохнула, откинулась на подушки, и я поправила ей одеяло, погасила свечу у изголовья и на цыпочках покинула комнату, стараясь не нарушить ее покой.
Осторожно прикрыв за собой дверь, и прислонилась к стене, переводя дух. «Что же делать? Попробовать снова поговорить с отцом? После сегодняшнего ужина, когда он прилюдно усомнился в нашем с сестрами происхождении, – я поморщилась, вспомнив эту безобразную сцену, – Нужны ли вообще ему дочери, если эта женщина родила ему наследника?– я горько вздохнула, вспоминая, как перед отъездом в пансион просидела всю ночь, вышивая ему салфетку. Своими руками, дрожащими от волнения. А он, получил ее и даже не взглянул:
– Положи на стол, пригодится! – махнул он тогда рукой.
И вот, сегодня, через восемь лет разлуки, он не обнял меня, не сказал ласкового слова. Я попыталась вспомнить, когда он последний раз мне улыбался. Не вышло. Он всегда был нами недоволен, и теперь стало понятно от чего так.
«Маменька в этом доме, кажется, уважения меньше секретаря удостаивается… Посмотрим на этого Онищева, может не так он плох, и найду я с ним общий язык? Потому что если он такой же…»– я судорожно вздохнула. Это все было так ужасно, что казалось, хуже уже некуда.
«Хотя нет, – мысленно усмехнулась я тут же, – еще хуже будет, если папенька действительно завещание на любовничьего сына перепишет. Господи, неужели это вообще возможно?! Совет бы испросить…».
Не давая себе возможности передумать, я выдвинула ящик стола, достала лист почтовой бумаги и обмакнула перо. «Милостивая моя благодетельница, мадам Леонтьева!» – вывела я, но на том моя решительность улетучилась.
«И что я ей напишу?– нахмурилась я, – Приезжайте, посмотрите на моего жениха? Сделайте так, чтобы папенька улыбался, глядя на меня?».
Эта мысль почему-то даже развеселила: я представила, как она отчитывает моего папеньку, словно гимназиста, а он потеет, краснеет и старается незаметно спрятать уже налитую рюмку водки, но, неловко махнув рукой, проливает ее на свои бумаги. Чернила расплываются, он неловко пытается поймать эту рюмку, уже покатившуюся дальше к краю стола, а мадам Леонтьева улыбается краешком губ и склоняет голову с видом искренней заботы:
– Ах, Генрих Карлович, какая досада! Теперь придется переписывать все заново. Но, быть может, сама судьба подсказывает Вам отложить и рюмку, и бумаги, чтобы, наконец, подарить Вашей дочери хотя бы одно ласковое слово? Вы не поверите, но она все еще их ждет вопреки здравому смыслу!
Подперев голову свободной рукой, я позволила себе помечтать, как папенька после этих слов переводит на меня удивленный взгляд и неуверенно, словно делает это впервые, улыбается, – в моих фантазиях это было так просто и светло!
А в реальности по листу моего спонтанного письма уже расплылась уродливая клякса, напомнившая по форме маменькину брошь на груди той женщины. Заметив это, я отбросила перо, вскочила и в беспомощной злости смяла бумагу, будто пытаясь уничтожить само воспоминание вместе с ней, а затем принялась ходить по комнате, и половицы заскрипели в такт моим шагам. Ветер за окном то затихал, то с новой силой бросался на стекла. Я почти заглушила собственные мысли этим бессмысленным действием – и только когда замерла у окна, переводя дух, услышала тонкий, надрывный вой, доносящийся откуда-то из глубины дома.
Я накинула шаль, взяла свечу и осторожно, вышла в коридор, где с ужасом поняла: он доносится из родительских покоев – мне, как старшему ребенку, было позволено занимать ближайшую к ним комнату.
«Маменька?– сердце забилось чаще, – Господи, да что там происходит?».После сегодняшних событий, в голову лезли самые страшные мысли. Я торопливо забежала в гостиную, объединяющую их спальни, и ступила внутрь, прислушиваясь. Звук, вопреки моим ожиданиям, доносился из папенькиной спальни. Нерешительно толкнув чуть скрипнувшую дверь, я в ужасе замерла на пороге.
Мать, босая, простоволосая, сидела на краю кровати отца с лицом, залитым слезами, и раскачивалась из стороны в сторону, прижимая к груди подушку, и протяжно, почти без всхлипов, выла на одной высокой ноте. А на кровати, вытянувшись под одеялом, лежал папенька. С открытыми остекленевшими глазами и таким безмятежным выражением лица, словно он разглядывал потолок и остался доволен увиденным.
Некстати вспомнились мои недавние мысли. Я смотрела на мать, на подушку в ее руках и на мертвого отца, и малодушно на секунду пожалела, что не падается в обморок.
Дрожащими руками я поставила свечу на прикроватную тумбу, и невольно проследила его взгляд: потолок как потолок, лепнина по углам. «Что же он там увидел? Ангела? Хоть кто-то удостоился его улыбки…» – промелькнула мысль, и я заставила себя отвернуться.
– Маменька, – ласково позвала я ее, хотя голос подводил, порываясь сорваться в истерику, – Отдайте мне подушку.
Она вздрогнула, поднимая на меня глаза, полные слез и ужаса.
– Дарья... Дарьюшка... – зашептала она, – Я... я бы потерпела... но ради детей… – Она захлебнулась рыданиями, – Я... а он... а он даже не проснулся... Да что же теперь будет?!
Сглотнув вязкую слюну, я осторожно, словно гадюку, потянула из ее рук эту страшную, пуховую, ни в чем не повинную вещь. Положила ее на кровать. Как будто так и надо.
– Пойдемте, пожалуйста… – я взяла ее за ледяные трясущиеся руки, – Пойдемте к Вам.
Она послушно поднялась, и я повела ее обратно – через их общую гостиную к ней в спальню. Словно маленькую девочку, я уложила ее, рыдающую и дрожащую, в постель, укрыла одеялом.
– Я сейчас, маменька, – как можно ласковее прошептала я, – Только принесу лекарство… Мигом обернусь!
Я метнулась к себе за заветной склянкой с успокоительной настойкой – валериана, которую я покупала еще будучи в пансионе, – влила почти полфлакона в воду и заставила мать выпить. Она послушно глотала, давясь слезами и стуча зубами по краю стакана.
– Спите, – прошептала я, держа ее за дрожащие руки и всматриваясь в ее измученное, словно разом постаревшее лицо, – Все будет хорошо. Я рядом.
Она еще долго всхлипывала, что-то тихо бормотала, но просто я продолжала гладить ее по волосам. Наконец, ее дыхание постепенно начало выравниваться. Убедившись, что она провалилась в сон, я направилась обратно в спальню отца.
Ноги не слушались, но я заставила себя подойти к кровати. Свеча так и стояла рядом, и в ее неровном мерцании папенька выглядел почти счастливым – мелькнула глупая, неуместная мысль, а я все стояла и никак не решалась дотронуться. Казалось, что он вот-вот поднимет голову и переведет на меня свой взгляд, но время шло, а он все также, не моргая, изучал потолок.
Вздохнув, трясущейся рукой я, пересилив себя, наконец, закрыла ему веки. Он был совсем теплый, словно и правда только что уснул. Потом перекрестилась сама и перекрестила его, шепча молитву.
«Прости меня, Господи, и его прости, и матушку мою, если можно…»
Внезапно за дверью послышались осторожные, крадущиеся шаги. Сердце мое подпрыгнуло и забилось где-то в горле. «Кто же это в такой час в гостиной родителей? – я заметалась, осознав главное, – Никто не должен меня здесь увидеть!», тот часзадула свечу и нырнула под кровать. Вовремя.
Дверь тоскливо скрипнула, но из-под кровати не было ничего видно. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно во всем доме. Кто это? Что происходит? Ночной гость подошел к кровати, потом раздался шепот, злой, полный ненависти:
– Чтоб ты сдох!!!
Всхлип. Торопливые шаги, и, наконец, – тихонько хлопнула дверь спальни. Я выждала еще несколько минут, прислушиваясь. Тишина. Тогда только я выползла из-под кровати, поднялась на ноги и тут же отшатнулась.
На лице отца лежала подушка. Та самая, которую я забрала у маменьки из рук. А из груди его, чуть ниже ключицы, торчала рукоять ножа.
Я поспешно зажала рот руками, давясь вскриком, но тут молния на пару мгновений залила комнату ярким белым светом, и я увидела то, что меня добило окончательно: рукоятка с алыми драгоценными камнями и черненым серебром... Фамильный кинжал из маменькиного приданого!
Перекрестившись дрожащей рукой, я убрала подушку с лица отца. Он по-прежнему выглядел кротко и благостно.
«Нужно вынуть кинжал и спрятать! – озарило меня,– Страшно, до ужаса страшно, но надо! Если оставить – утром найдут его, подозрения падут на мать, этот поверенный засвидетельствует, и ночного гостя, даже искать не станут. А может и вовсе это он и был?».
Я огляделась. Подушка – на ней наволочка, белая, полотняная. Я стащила наволочку, обмотала ею рукоятку, – не смогла себя пересилить и взять голыми руками, – зажмурилась и рванула.
Кинжал вышел со странным, влажным звуком, и на темном халате, в который был одет папенька, мокрое пятно крови блестело почти незаметно. Я завернула кинжал в наволочку, зачем-то поправила одеяло на теле отца, укрыв его почти до подбородка, и, не в силах более держаться, выбежала вон.
В своей комнате я упала на кровать, беззвучно разрыдавшись в запоздалой истерике. Внезапно жуткая мысль, заставила меня вскочить на ноги: «Если будет расследование, этот нож найдут у меня, и все станет еще хуже! Избавиться! Срочно! Сейчас же, пока никто не видит!».
Не помня себя, я выбежала через черный ход, провалившись сразу же по щиколотку в ледяную лужу, и помчалась к старому, заколоченному колодцу. Ломая ногти, я с трудом сдвинула верхнюю доску. Руки не слушались, но я даже не почувствовала боли: только одна мысль билась: «Только бы никто не видел. Только бы никто не видел».
Сверток с кинжалом, завернутый в наволочку, оттягивал руку. Я размахнулась и швырнула его в черный провал. Секунда, и раздался едва слышный всплеск.
«Все... не найдут... Улик против маменьки больше нет...»
Злой, холодный дождь хлестал по лицу, меня трясло, промокли насквозь домашние туфли, но еще страшнее было то, что творилось в моей душе: «Если бы маменька не заходила в комнату, его бы все равно убили. Кто же это…?». Я стояла у колодца, и перебирала в уме всех, кто был в доме, – «Скорее всего, все-таки Лилия с поверенным… Если отец подарил ей брошь, то почему бы и не кинжал заодно? А вдруг он уже переписал завещание и сообщил ей об этом? Неизвестно ведь, что там было после нашего ухода…». Слезы ручьями текли, но я пыталась не скатываться в истерику, а размышлять.
«Завещание. Нужно найти завещание!» – озарило меня, и не теряя больше ни минуты, я побежала обратно в дом, ко входу для слуг. К счастью, хватило мозгов разуться и завернуть в плащ испорченные туфли, измазанные в грязи. «Придется на рассвете выйти в них во двор– будто просто решила подышать свежим воздухом, чтобы вопросов к их состоянию не возникло» – сделала я мысленную пометку.
Вздрагивая от каждого шороха, я на цыпочках побежала на второй этаж к отцовскому кабинету. Сердце билось так, что, казалось, заглушало шум дождя за окном.
Двери оказались не заперты. Войдя, первым делом подперла ручки стулом изнутри и на негнущихся ногах прокралась к столу. Я запретила себе даже думать о том, что делаю, – одна лишь мысль обо всем этом грозила вызвать новый поток слез.
Я зажгла огарок свечи, найденный на столе, и огляделась. Письма, счета, какие-то записки, небрежно выглядывающие друг из-под друга на столе, рюмка, стоящая прямо на каких-то бумагах. На краю стола так сиротливо и лежали нераспечатанные письма девочек. Присмотревшись, я заметила под ними края страниц с аккуратной разметкой на «Приходъ», «Расходъ», «Остаток». Потянувшись за свертком с письмами (захотелось забрать их от чужих глаз), я случайно задела ногой пустую бутылку под столом, и она с тихим звоном покатилась. Аж присела с испуга! Сердце колотилось, словно заячье. Но никто не ворвался с разоблачением и криками, и я перевела дух, бросив взгляд под стол – там обнаружился целый ряд таких бутылей.
Медленно вздохнув и выдохнув, чтобы хоть немного успокоить нервы, я продолжила обыск, отложив идею забрать письма на будущее, и принялась за ящики стола. Ничего похожего на завещание, зато в верхнем из них, под ворохом бумаг, обнаружилась связка ключей. Я схватила ее и побежала к старому сейфу, стоящему в углу еще со времен моего детства, и принялась перебирать ключи один за другим.
Наконец, справившись с дрожью в руках и замком, я решительно потянула тяжелую дверцу.
Внутри лежало немного ассигнаций, какие-то документы, папенькина подвесная печать и два плотных конверта, оба запечатанные сургучом.
Первый – старый, пожелтевший, с пометкой небрежным папенькиным почерком: «Духовное завещание Генриха Карловича Крамозова, купца первой гильдии. 1859 год», а обороте три подписи незнакомых мне имени.