Папенька, Вам конец!

Визуализация: кинжал

Глава 5.

Чей-то пронзительный визг заставил меня очнуться ото сна, и я вскочила, не понимая, где я и что происходит. Сердце заколотилось где-то в горле. За окном уже светало, гроза утихла, оставив после себя серое, хмурое утро. Оказалось, что я вчера так и уснула – сидя на полу и подпирая дверь. И в первый миг, в ту самую секунду, когда сознание еще не включилось полностью, меня захлестнула дикая, иррациональная надежда: а вдруг это все мне приснилось?

Но визг повторился – женский, полный неподдельного ужаса.

– Господи, – выдохнула я, хватаясь за грудь, – Маменька…

Я вскочила, на ходу оправляя платье – слава Богу, я уснула одетой. Волосы растрепались, пришлось пригладить их ладонями, заправить выбившиеся пряди за уши и побежала на звук.

Голоса доносились от лестницы, ведущей вниз. Я подбежала к лестнице, ведущей на второй этаж, и невольно отшатнулась, прижав руку ко рту. При дневном свете он выглядел еще ужаснее: неестественно вывернутая шея, темный шелковый халат, сбившийся и открывающий бледные волосатые ноги. Рядом – разбитая бутылка, осколки которой разлетелись по всему полу, а лужа и брызги напитка некрасивыми пятнами успели высохнуть на светлом паркете.

После всего произошедшего со мной за ночь силы покинули меня окончательно. Я не бросилась к отцу, оставшись стоять на верхней ступени: успела уже и смириться с его смертью, и попрощаться, и помолиться за его душеньку. И теперь в каком-то душевном оцепенении, словно со стороны, я смотрела, как Лилия, одетая уже в другое, более темное и скромное платье, стоя на коленях прямо на полу рядом с ним, заламывала руки:

– Генрих! Генрих! – голосила она на одной ноте, – Упал! С лестницы упал!

Рядом с Лилией обнаружился и недовольный поверенный, сидевший на корточках рядом с папенькой.

«И эти уже здесь, естественно…»– мелькнула злая мысль.

Чуть поодаль жались к стене слуги. Степаныч стоял белее снега, и, кажется, старый лакей был единственным, у кого я заметила слезы. У остальных слуг лица выражали смесь любопытства и ужаса, а может даже и злорадства. Среди наших лакеев я увидела и Архипку, бабушкиного слугу, но он был абсолютно спокойным, а вот самой бабушки на этаже не было. «Нужно будет ее проведать, не случилось ли чего…– пообещала я себе, не в силах отвести взгляд от безобразно раскинувшегося тела, и тут же подумала, что хорошо хоть сестры этого не видят. А потом до меня дошло: они ведь и на похороны не успеют, – Даже если прямо сейчас за ними послать… Пока экипаж доберется до Тверской губернии, пока соберут девочек, пока они доедут обратно по размытой весенней дороге – пройдет дней пять, не меньше... Наверное, так даже к лучшему: пусть запомнят его сердитым, громким – каким угодно, только не таким…».

Внезапно из коридора второго этажа, где располагалась его комната, выскочил Илья Ильич. Как всегда, суетливый, в явно наспех накинутом сюртуке.

– Что случилось? – затараторил он, подбегая, – Генрих Карлович… Лежите-лежите! Боже мой… Надо послать за доктором… Он поможет!

Филипп Иванович, прихромавший следом за ним, растерянно пробасил:

– Так ведь не поможет доктор-то…

«То есть то, что у него голова, будто у птицы, свернута, не смущает? Неужели он всерьез думает, что ЭТО можно вылечить?!»

– Он умер вообще-то, – вздохнул Грушин, глядя на него с любопытством и немым укором. Да что там, мне даже показалось, что папенька, чье лицо было обращено как раз в его сторону, изумился, если бы мог.

– Как умер?! Генрих Карлович! Генрих Карлович! Горе-то какое! – запричитал секретарь не хуже Лилии.

На их крики выскочила и маменька, бледная, с темными кругами под глазами, а за ней – ее горничная, Палашка. Матушка, подбежав ко мне, бросила взгляд в низ лестницы и затряслась крупной дрожью, вцепившись мне в руку.

– Что же это… Как же это, барыня? – тихо пищала позади нас Палаша, – спаси и сохрани, Господи…

– Убийство. Нужно вызвать полицмейстера, – раздался тем временем спокойный голос Грушина.

Я удивилась: если он в сговоре с Лилией, какой ему толк? И тут же сообразила: «Он же думает, что сможет маменьку обвинить и завещание новое подтвердить заодно… Ну, уж нет, голубчик, не угадали!».

Илья Ильич вновь засуетился, затараторил, будто мало было голосящей Лилии и причитающих слуг:

– Зачем? Человек просто упал с лестницы-с! Незачем уважаемых людей беспокоить…

– Сам? – Грушин приподнял бровь, – Вы уверены?

– А что же еще? – встряла Лилия, перестав на мгновение рыдать, – Я наняла вас для завещания, Григорий Александрович, а не для того, чтобы Вы тут глупостями занимались! Не нужно никакой полиции!

– Лилия Семеновна права, – подхватил секретарь, – Нечего выносить сор из избы. Если барин умер, горе-то какое! То так и похороним тихо, по-христиански…

– Илья Ильич, – холодно перебила я, подняв бровь. Он запнулся и уставился на меня, – Вы здесь никто. Секретарь. Не более того.

Он побагровел, открыл рот, но я уже повернулась к Грушину.

– Вы правы. Нужен полицмейстер, – и, найдя глазами Степаныча, кивнула лакею, – пошлите Прошку в церковь за батюшкой, а затем в город за полицмейстером и поверенным, пусть приезжает с документами, – я обернулась на маменьку, – и за доктором для маменьки. Быстро.

– Благодарю, – кивнул Грушин, негромко окликая уже уходящего Степаныча, – Мне скажите, когда снарядитесь в город, мне нужно будет…

Я уже хотела было развернуться и увести маменьку, как вдруг он, перекрикивая рыдания Лилии, объявил уже во всеуслышание:

– До приезда полицмейстера я беру на себя первоочередные действия по сохранению улик. Те, кто попытаются покинуть усадьбу… – он обвел всех взглядом, – думаю, у полицмейстера к таковым будут особые вопросы, так что не советую… А теперь прошу меня простить!

Мы встретились с ним взглядом, и он чуть приподнял подбородок, словно ждал реакции на его самоуправство. Я кивнула, – а что мне оставалось? – и он шагнул обратно к папеньке.

«Ишь ты, как будто взаправду старается, убивец!– мелькнула ехидная мысль, – Пусть приезжают, а я уж постараюсь до их приезда разобраться, кто папеньку сюда перенес!».

На мгновение перед глазами вспыхнули картины вчерашних моих поисков, и я возблагодарила Бога, что догадалась отправиться ночью в кабинет!

Тем временем, поверенный чуть приподнял безжизненное тело за плечи, и все, кто были рядом, ахнули разом. Под папенькой обнаружилась лужа крови. Грушин медленно поднял голову и посмотрел на Лилию.

– Это Вы сейчас глупыми играми назвали, сударыня?

Лилия открыла рот, потом закрыла, потом издала такой визг, что у меня заложило уши.

– А-а-а! Убийство! Убили! – заверещала она еще громче, хватаясь за голову.

Матушка, и без того еле живая, побледнела еще больше, глаза ее закатились, и она начала медленно оседать.

– Маменька! – мы с Палашей едва успели подхватить ее.

Я тут же сделала знак Аграфене, стоявшей внизу, чтоб бежала ко мне. Экономка заметалась – видно, хотела броситься через парадную лестницу, но, наткнувшись взглядом на папеньку, вздрогнула всем корпусом, всхлипнула и бросилась вглубь второго этажа – к черновому ходу для слуг, чтобы, наконец, подоспеть на помощь.

– Я распоряжусь, чтобы подали завтрак, – обернувшись, громко объявила я, напоследок обводя взглядом присутствующих. «Особенно для тех, чей аппетит сильнее мук совести», – мысленно добавила я, – И прошу всех слушаться господина Грушина до приезда полицмейстера, – Я посмотрела на поверенного, – Вы распоряжайтесь здесь. Я должна помочь матушке.

Он кивнул, хотя я не нуждалась в его одобрении, и мы, осторожно, стараясь не потревожить, понесли маменьку, еще не пришедшую в сознание, в ее комнату, а вслед нам доносились причитания Лилии и спокойный, размеренный голос Грушина, который, кажется, уже начал давать указания слугам.

***

В спальне обеспамятевшую маменьку мы уложили на кровать. Аграфена суетилась, открывая окно, Палашка тут же принялась расшнуровывать ей платье, а меня словно молнией ударило: а ведь она ночью была простоволоса, – волосы распущены, как у девицы, – и когда она сидела на кровати отца, раскачиваясь и воя, волосы падали на лицо, закрывали плечи. «А вдруг на подушке, на одеяле, на полу найдется ее волос…»

– Палаша, – окликнула я горничную как можно спокойнее, – пойдем-ка со мной!

– А куда, барышня? – испугалась она.

– В спальню папеньки. Нужно зеркала завесить.

Она побледнела и попятилась:

– Ой, барышня, не могу я… Говорят, если в спальню к покойному сразу после смерти зайти, он во сне являться будет!

– Палаша! – нахмурилась я, – Не рассуждай. Идем.

Она всхлипнула, но послушно поплелась за мной.

В спальне отца было тихо и сумрачно. Шторы задернуты, подушка, та самая, валялась на полу. Я бросилась сама снимать остальные наволочки и прикрикнула на горничную:

– Бери простыни чистые и завешивай зеркала! – скомандовала я, – И постель нужно перестелить! Пришлось уже самой начинать, пока ты копаешься… Давай живей! Нечего уважаемым людям на грязное белье глядеть!

– Барышня, а вдруг он ночью ко мне прийдет и с собой на тот свет утащит? – прошептала она, прижимая руки к груди.

– А есть за что? – прищурилась я, в голове уже соотнося ночной шепот с Палашкиным голосом.

«Неужели она?!» – пронеслось в голове.

– Ну, вдруг дух его неупокоенный здесь, – она заозиралась, словно призрак папеньки и в правду мог наполовину из стены вылететь, – а я его ну… тревожу?

В этот момент в тишине раздался глухой удар, будто что‑то тяжелое упало, отчего я невольно вздрогнула.

– Господь Всемогущий, спаси и сохрани! – аж присела Палаша, быстро-быстро крестясь, – Генрих Карлович, не губите! Да, я барыню всегда жалела, Вы уж простите! Ну, нельзя ж так жить было!

Звук повторился, и я замерла, прислушиваясь. Взгляд упал на окно, и в этот момент ставня качнулась и с треском снова врезалась в фасад.

– Это ставня хлопает, уймись! – прикрикнула я, – Долго мне тебя ждать еще?!

Она, наконец, принялась за постель, а я внезапно уловила слабый, едва заметный аромат валерианы. «Но как такое возможно?!» – удивилась я и торопливо распахнула окно, на всякий случай. Свежий, холодный воздух хлынул в комнату.

– Барышня! – пропищала горничная, – Тут! Тут кровь!!! Пододеяльник в крови! – она выронила из рук одеяло и отпрыгнула от кровати с таким ужасом на лице, словно и в правду папенька лично пришел за ней.

Я обернулась: подушки уже были без наволочек, а одеяло валялось неопрятной кучей на полу. «Даже если найдут волос, спишут на небрежную уборку» – решила я, успокаиваясь.

– Ты ведь понимаешь, что это в любом случае придется сделать? – вкрадчиво поинтересовалась я.

– Ну, не могу я! – прохныкала она, а я с облегчением выдохнула: «Не она, это у точно!».

– Зеркала занавесь прямо сейчас, остальное можешь потом доделать, – махнула я рукой и, уйдя в родительскую гостиную, присела в кресло – от пережитого вновь дрожали колени.

Взгляд, блуждая по комнате, остановился на резном столике у окна. В старину говорили: «Богатство не прячут, им гордятся». Так было заведено и у нас: на накрахмаленной салфетке поблескивал ажурный ларец с лакированной крышкой, в котором, как я помню еще с детских лет, хранились фамильные маменькины драгоценности, в том числе и приданное, собранное еще бабушкой, – серьги с крупными червлеными яхонтами, играющими алыми бликами, несколько ажурных брошей и колец с более скромными вставками, но в обрамлении причудливых завитков, и браслеты с мелкой россыпью камней, будто с каплями крови. Там же должен был лежать и тот самый злополучный кинжал.

В нелепой надежде – а вдруг мне приснился кинжал, если папенька сейчас под лестницей?! – я поднялась и медленно, осторожно приблизилась и к шкатулке, словно к дикому зверю. Было страшно убедиться, что ночью мне не почудилось. Пытаясь успокоиться, я смотрела в окно, где начиналось пригожее весеннее утро, и яркое солнце так неуместно радостно светило. «Просто открой шкатулку и убедись, что кинжал на месте!», – уговаривала я себя, как вдруг за моей спиной раздался требовательный стук.

______________________________________________________________________

Дорогие читатели!

Представляю вашему вниманию еще одну историю нашего Литмоба «Провинциальный детективъ»

«Барышня под прикрытием»16+ от Рудиановой Анны и Елены Третьяковой

https://litnet.com/shrt/Aoox

Глава 6.

Григорий

В ту ночь не спал и Григорий Александрович Грушин. Охваченный тяжелыми мыслями о своем незавидном положении, он стоял у окна гостевой комнаты и наблюдал за бушующей грозой. Ветер гнул деревья на хозяйственном дворе усадьбы, дождь яростно хлестал по стеклам – но все это будто проходило мимо его сознания.

– И зачем я только согласился? – пробормотал он вполголоса.

Ответ был прост и унизителен: от безденежья.

В Арзамас он перебрался полгода назад – подальше от родных мест, где все напоминало о недавней смерти отца и грызне родственников за наследство. В этом уездном городке жил старый друг семьи, который не только поддержал морально, но и даже подыскал для него приличную квартирку на первое время, не говоря уж о бесчисленных советах.

Предвкушая много интересной работы, Григорий быстро снял помещение под контору и даже нанял помощника – такого же приезжего, как и он сам. Увы, но в этом тихом городке университетский диплом, амбициозные планы и даже рекомендательные письма от друга семьи оказались почти бесполезны: споры здесь чаще решались за чашкой чая, чем в суде.

Он уже всерьез подумывал пробовать свои силы в столице – там хоть конкуренция выше, но зато клиентов намного больше, – и даже начал распродавать мебель, как вдруг в его бедную конторку, размахивая ридикюлем, вплыла она. Лилия Семеновна.

Помощник придержал для нее дверь с таким довольным видом, что Григорий понял: пока он вел гостью через приемную, то успел живописать все услуги конторы – от составления судебных исков до предсказания погоды.

Она с порога выложила пятьдесят рублей задатка, путано пояснив, что ей нужен свидетель для подписи завещания: возлюбленный, видите ли, готов переписать наследство на их общего сына.

– Но Вы же знаете этих мужчин, – она театрально вздыхала и принималась жаловаться на жизнь вместо описания конкретных обстоятельств дела, – вечно им некогда, вечно они заняты делами. А женщине как одной, без поддержки, как?

Григорий уловил суть: надо ехать с ней в пригород, удостоверить волеизъявление некого купца Крамозова. Дальнейшие сбивчивые объяснения он слушал вполуха, уже мысленно распределяя деньги: починить экипаж, выплатить жалование помощнику, снять в столице комнату... Так и кивнул, решив, что разберется на месте.

Но на месте выяснилось, что она «забыла» упомянуть все одну незначительную деталь: ее возлюбленный – семейный человек! А это в корне меняло дело. По нормам Законов гражданских нельзя переписать наследство на внебрачного ребенка. «Если только он заранее не оформил дарственную на этого ребенка, тогда да, в завещании это должно отразиться. Датолько вот не похож на щедрого дарителя ее возлюбленный, – хмыкнул Григорий, вспоминая багровое лицо хозяина дома, – Спрошу завтра, конечно, но, если судить по его реакции, расставаться с нажитым он не планировал…».

Поморщившись, он вновь прокрутил в голове этот вечер: Как Лилия Семеновна бесцеремонно ворвались в столовую и повисла на шее у этого красномордого купчины, как тот орал на жену, обвиняя ее Бог знает в чем. Григорий тогда хотел провалиться сквозь землю и если бы не погода – развернулся бы и ушел в Арзамас прямо пешком!

Дочь купца, Дарья Генриховна, запомнилась ему сразу. Точнее тогда он еще не знал, что она дочь и что ее зовут Дарья, – это имя ей удивительно шло, – но обратил внимание, что пока жена купца заливалась слезами, а любовница падала в обморок, эта барышня с грустными темными глазами и идеально прямой спиной взяла ситуацию в свои руки – насколько это вообще возможно для молодой девушки в подобном случае, – и увела за собой мать, распорядившись разместить гостей. И даже забавно добавила с легкой иронией: «Многоуважаемого», как бы намекая, насколько ему здесь «рады». И ее можно понять…

И вот сейчас, ночью, глядя на грозу, Григорий думал только о том, как выпутаться из этой истории, ведь ему еще предстояло объясниться со своей нанимательницей: по всей видимости купец обманул несчастную женщину.

Он уже решил: «Утром, как только стихнет погода, изложу свои соображения Лилии, проконсультирую ее, а затем попрошу у хозяев экипаж и уеду. А не дадут, так пешком пойду! Деньги придется вернуть – задаток уже потрачен, но можно занять у знакомых, залезть в долги, отработать потом. Лучше уж так, чем участвовать в этом балагане!»

Внезапно молния полыхнула так ярко, что на миг стало светло как днем. Григорий невольно бросил взгляд в окно, выходящее во внутренний служебный двор, и замер.

От хозяйственных построек в сторону дома бежала женская фигура. Темный плащ развевался на ветру, капюшон сбился, открывая лицо и темные волосы.

– Да ладно?! – прошептал он и потер глаза.

«Показалось! С чего бы барышне бегать под дождем среди ночи? Если только…»– Он скривился. К конюху? В уездных городах всякое бывает… Но почему-то эта мысль тут же показалась ему неприятной и нелепой. Девушка, которую он видел за ужином, держалась с таким достоинством, что представить ее в объятиях конюха было решительно невозможно, – «Хотя кто их разберет, этих купеческих дочек…».

– Нет, точно показалось, – пробормотал Григорий, – прачка, какая-нибудь, наверное, – и отошел от окна, стараясь не думать, что у прачки не может быть такого плаща.

Он лег, но сон не шел: он ворочался, прислушивался к раскатам грома и скрипу половиц в коридоре – словно и остальные в доме тоже не могли уснуть в эту беспокойную ночь. Мысли невольно возвращались к неудачливой конторе, а следом – почему‑то – к прачкам, напоминавшим юных барышень, выбегающих под дождем.

***

Визг, разбудивший его на рассвете, был настолько пронзительный, что у Григория не осталось сомнений: случилось что-то очень скверное. Он натянул сюртук, сунул ноги в туфли и вылетел в коридор.

Картина была та еще: у подножия лестницы – хозяин дома, и эта женщина, Лилия, орет на всю губернию. Рядом валялись осколки разбитой бутылки из‑под дорогого коньяка – судя по обрывкам этикетки, – янтарная жидкость растеклась по полу широкой лужей, разлетелась веером брызг.