- -
- 100%
- +
Глава 1
Сентябрь 82 года, психоневрологический диспансер №2
– Пётр Петрович? – спросил этот гражданин с чугунной какой-то физиономией.
– Точно, – ответил я, – и не надо меня за руку держать, никуда я не денусь.
Гражданин неуловимым движением раскрыл перед моим носом корочки удостоверения и тут же спрятал его обратно.
– Вам придётся проехать с нами.
– Куда? – наивно спросил я, не ожидая ничего конкретного в ответ.
– Там увидишь, – зловеще пообещал гражданин и показал рукой в противоположную от трамвайной остановки сторону, где был припаркован зелёненький почему-то жигуль-пятерка, – садись в машину.
Я вздохнул и залез на заднее сиденье, этот чугунный мужик сел рядом, а водила, очень похожий на этого первого, рванул с места по Заводскому шоссе. А привезли меня, как это ни странно, не в заведение на Малой Воробьевской улице, как я ожидал, а совсем даже к родному институту, но не остановились у входа, а завернули на параллельную Литвинова.
– Выходи, – сказал первый, открыв дверь жигулёнка, – руки назад и пошёл в эту дверь.
Дверь оказалась до боли знакомой – не так давно мы с Аскольдом тут джинсы себе выбирали. Да-да, это был задний вход психо-неврологического диспансера номер два. Внутри меня встретили два дюжих санитара (не те, что нам джинсы продавали, другие) и препроводили в какую-то каморку без окон. Стены тут не были, как мне представлялось, обиты мягкими материалами, обычные кирпичные стены были, покрашенные в светло-зелёный цвет. Я ещё успел спросить у одного санитара, за что меня сюда и на какой срок определили. Ответом было угрюмое молчание…
Ну раз мне не отвечают, то и я помолчу, подумал я, в эту игру и вдвоем играть можно. Так мы играли в молчанку битых четверть часа, я уж успел изучить весь интерьер этой комнатушки и всё то, что за зарешёченными окнами было доступно взгляду. А потом вошёл врач в белом-белом халате, кажется даже накрахмаленном, и в белой же шапочкена затылке.
– Василий, – мягко сказал санитару, – погуляй пока, а мы тут побеседуем с товарищем, эээ… – он заглянул в какой-то журнал на столе и вытащил оттуда, с кем он будет беседовать, – с товарищем Балашовым.
Санитар Василий ничего в ответ не произнёс, а только окатил меня с головы до ног подозрительным взглядом, а потом закрыл дверь с той стороны.
– Итак, вы у нас Балашов эээ… Пётр Петрович, верно? – начал он собеседование.
– Можно просто Петя, – вырвалось у меня, – и объясните, наконец, почему и на сколько меня задержали?
– Петя Петрович, значит, – задумчиво отвечал врач, – а я Арнольд Викторович.
И тут он повернулся направо за какой-то бумажкой, так что его лицо представилось мне в профиль, и я его узнал… это был тот самый хрен, который прятался за мешками с импортным барахлом, когда мы с Аскольдом выбирал здесь джинсы. Ну и что ты теперь с этим узнаванием делать будешь? – спросило меня моё второе я. Есть такое мнение, – ответил я ему, – что надо засунуть его, узнавание, в дальний ящик мозга, а то ещё хуже будет.
А Арнольд этот самый Шварц… Викторович то есть, опять повернулся ко мне передом и заявил буквально следующее:
– Ты, Петя, случайно угодил под экспериментальный вид излучения, исследуемый в вашем ИППАНе, и поэтому сейчас должен подвергнуться процедуре обследования на предмет последствий этого излучения.
– А почему это исследование происходит в психушке? – вырвалось у меня само собой, – а не в специализированном медицинском центре, например?
– Потому что наш психоневрологический диспансер, который ты совершенно напрасно называешь психушкой, и есть тот самый медицинский центр. Интегрированный с ИППАНом, кстати, если ты до сих пор этого не понял.
– Хорошо, – вздохнул я, – исследуйте, только не слишком долго – у меня мать в реанимации лежит, хотелось бы к ней заехать.
– Заедешь, – пообещал Арнольд, – сейчас ты ответишь на мои вопросы, потом у тебя возьмут анализы и в конце будет ещё одна небольшая процедура. Всё вместе часа на полтора – потом свободен.
Вопросы были дурацкими на мой скромный взгляд, среди них блистал идиотизмом такой – «были ли у вас половые контакты с лицами мужского пола?». Но я справился. Анализы тоже достаточно быстро взяли, хотя сперму, например, у меня до сих пор никто не исследовал. А заключительная процедура прошла во сне – вкололи мне в вену чего-то сильнодействующее, в результате чего я очнулся не пойми через сколько времени, но в целом чувствовал себя неплохо – был исключительно в здравом уме и трезвом рассудке.
– На этом всё, – ласково сказал мне Арнольд, – наши подозрения не подтвердились, можешь идти в больницу к матери.
– А что за подозрения-то? – хмуро уточнил я.
– Не имею права, подписку давал, – отговорился врач и опять повернулся боком.
Тут уж я не стал молчать и брякнул:
– Арнольд Викторыч, а это не вы случайно стояли за штабелями шмоток в кубовой комнате? Пару дней назад?
Ответом мне был приложенный палец к арнольдовым губам… ну я человек понятливый, продолжать и углублять тему не стал, а просто вымелся на улицу имени наркома Литвинова. Который каким-то чудом уцелел в советском ареопаге после чисток и открытых процессов 30-х годов. Остальные почти все канули в бездну.
– О, Камак, – сразу же услышал после поворота на Луначарского, еще одного совпартдеятеля-старожила, – ты чё тут делаешь так поздно?
Это был мсье Ишаченков, комсомольский лидер и профи-программист в одном лице.
– Дела были, – ответил я, – а ты сам-то чего так припозднился?
– Ты не поверишь, но сидел над твоими задачами, – сказал он. – Ты домой сейчас?
– Ну а куда ж ещё, – ответил я, – хотя ещё надо в больницу заскочить.
– Так поехали, подвезу, я примерно в той стороне живу, – и он гостеприимно распахнул пассажирскую дверь ушастого Запорожца.
– Оба-на, – удивился я, – а раньше у тебя вроде бы машины не было.
– А теперь появилась, – не стал он детализировать этот вопрос, – так ты едешь или что?
И я без дальнейших разговоров уселся на переднее сиденье… мда, советский автопром самый советский в мире, колени сразу упёрлись в торпеду, а кресло назад сдвигаться отказывалось категорически. Повозившись немного, устроился более-менее удобно.
– Много проблем с этим транспортом-то? – попытался завязать я автолюбительскую беседу, но Игорёк на контакт в эту сторону шёл слабо, а вместо того начал развивать тему программ для Ай-Би-Эм ПиСи.
– Ты знаешь, старик, – говорил он, ловко выруливая с нашей Луначарского на соседнюю Сусанинскую, – эта твоя идея с четырьмя кубиками проста до гениальности. Я сегодня полдня резался в эту игрушку и не надоело. Шедевр, ничего не скажешь…
– А насчёт остального как? – срулил я с этой темы.
– Остальное двигается, но с некоторыми напрягами… – отвечал он, – хотя Диггер в принципе почти готов. Только это обычная глупая бродилка в отличие от Тетриса.
– А с помещением у нас что? – перепрыгнул я к следующему вопросу, – хотелось бы более быстрого продвижения.
– С помещением вопрос решается, – нахмурил брови Игорь, – как говорил один литературный персонаж, скоро только кошки родятся. А тут явно кошками даже и не пахнет.
Ну надо ж, какой начитанный, внутренне восхитился я, 12 стульев наизусть цитирует, но вслух сказал вот что:
– Знаешь, Игорь, с кошками тоже вопрос не такой простой, как на первый взгляд кажется – была у меня одна кошка, так она рожала целые сутки как-то раз, орала благим матом на весь дом. Ладно, решается, значит решается. А нам ведь туда ещё и материальную базу потребуется подводить – на чём-то посетители нашего клуба должны играть, верно?
– Шурик, кажется, вчерне смастерил прототип игровой консоли, – подумав, ответил Игорь, – запчасти нам обещали в институте выдать, а вот с телевизорами пока затык.
– Ладно, забей, – мне этот разговор уже надоел, поэтому я быстро свернул его. – Решим и с теликами. Вон там меня высади, пожалуйста, – и я показал на угол Прокофьева и Даля.
– Ты же в другом месте живёшь, – удивился Ишаченков.
– Так в больницу надо зайти, мать навестить, – ответил я и пожал ему руку, а когда выбирался с этого ужасно неудобного места, зацепил ногой торпеду, и оттуда свалилась мелочь, медяки и никель, не знаю, зачем Игорь держал их в таком месте.
– Смотри-ка, – углядел зорким глазом он, – а чего это монеты у тебя к рукам прилипли?
– Особенность организма, – попытался отговориться я, отцепляя пятак с двушкой от тыльной стороны левой руки, – притягиваю металлические предметы… не всегда, раз в полгода может – сейчас как раз такой период.
Игорёк выслушал мои объяснения с очень кислой миной, но сделал вид, что поверил. А я перепрыгнул через трамвайные рельсы и поскакал в приёмный покой сороковой больницы. На этот раз я даже на маскировочный халат наплевал, а взял и бочком-бочком просочился в реанимацию. В палате рядом с мамой положили ещё какую-то бабку, но слава богу, она в отключке валялась и помешать никак не могла.
– Привет, – сказал я, усаживаясь на колченогий стул рядом с койкой, – как жизнь молодая?
– Спасибо, сынок, – чуть слышно пробормотала она, – кажется отпустило.
– Давай сюда руку, проведу ещё один сеанс мануальной терапии, – ответил я.
– Какой терапии? – не поняла она.
– Да неважно, – отмахнулся я и положил её левую руку между двумя своими.
Сначала у меня ничего не получалось, но через пару минут я нашёл нужный режим и перед глазами у меня запрыгали разноцветные картинки… не знаю, почему и зачем, но сеансы эти у меня теперь сопровождались таким вот образом. Через десять минут картинки прыгать перестали, я понял, что пора закрывать лавочку и приготовился прощаться. Но не тут-то было – в дверь просунулась та самая злющая медсестра, которой больше подошло бы название «медстерва».
– Опять ты тут, – немедленно заорала она, – а ну пошёл на выход, зараза! Убирайся потом за тобой!
И тут я разозлился и автоматом, сам не знаю как, включил что-то глубокое и внутреннее – медсестра (я так и не узнал, как её зовут), вдруг резко застыла, лицо её даже как бы посерело, а потом она чётко повернулась через левое плечо и строевым шагом вышла из палаты.
– Чего это она? – удивилась мать.
– Сам не знаю, – пожал плечами я, – наверно осознала пагубность своего поведения и пошла писать заявление по собственному желанию.
– А кто ж тогда за мной ухаживать будет? – задала логичный вопрос мама.
– Да, – почесал я в затылке, – это я как-то не додумал… щас решим вопрос. Ну я побежал? Да, больше к тебе никто не заходил сегодня?
– Заходил, – ответила она, – физрук наш – апельсины вот принёс.
Глава 2
1983 год, трюм патрульного корабля корейской пограничной охраны
– Неа, ничего не вышло, – сказал я всей честной кампании, – не дадут они нам приёмника.
– Хоть бы воды выделили, про жратву я уж не заикаюсь, – пробурчал Сергей.
– Да есть вода, – ответил я, – вон в той бочке до середины налито, я пробовал, не отравишься.
Сергей встал, проверил бочку, зачерпнул ладошкой воду и выпил.
– Ну хоть что-то полезное есть…
– Друзья, – неожиданно для самого себя сказал я, – а давайте споём что ли, всё веселее будет переносить тяготы и лишения нашей службы…
– Чего петь будем? – спросила Люда. – Наша служба и опасна и трудна?
– Не, – откликнулся я, – давайте хоть вот это:
От качки страдали зэка, ревела пучина морская,
Вдали нам светил Согвихпо, столица Чеджудского края!
И Люди мигом подхватила:
Будь проклята ты, Чемульпо, что названа черной планетой!
А закончил за неё уже я:
Заедешь по рельсам в депо, оттуда возврата уж нету!
Сверху заглянул солдатик-кореец и гаркнул, чтоб прекратили шум. Мы и прекратили его… устроились, кто на чём сумел, и приготовились как-то пережить эту ночь. А утром, глядишь, что-то прояснится.
Но ничего особенного утром не прояснилось – у нас в трюме царила всё та же полутьма и тяжёлые запахи солярки, мокрых верёвок и почему-то рыбы. Откуда здесь могла взяться рыба, сложно сказать, может, погранцы по совместительству браконьерствовали в наших водах, ну или это судно досталось им в подержанном виде, после использования в других целях. Серёга тоже проснулся и сидел рядом, очумело крутя головой.
– Слышишь? – наконец задал он свой вопрос.
– Что именно? – переспросил я.
– Мотор вроде не работает…
А и верно ведь – тишина стояла вокруг, прерываемая только ударами волн в борта. Я как-т упустил этот момент, а Сергей, значит, сразу ухватил.
– И что это означает? – спросил я.
– Одно из двух – или что-то случилось, или мы прибыли в пункт назначения и стоим у причала, – логично рассудил Серёга.
– Надо постучать в люк да спросить, – предложил я и немедленно направился исполнять задуманное.
Но никто на мои настойчивые удары в стальную крышку как-то не откликнулся. А тут и все остальные начали просыпаться, включая капитана Ираклия.
– А я, – сказал он, – уже часа два не сплю – примерно столько же времени мотор и не работает.
– Какие будут предложения? – спросил я у него.
– На кораблях этого типа, – ответил он после небольшого размышления, – всегда есть запасной люк в трюм. И даже не один, а два-три. Давай поищем их что ли.
Я согласился, и мы разделились – Ираклий с помощником отправились обследовать нос корабля, а мне с Сергеем досталась корма. Вы никогда не бывали в трюмах военных судов? По глазам вижу, что нет, а здесь, если честно, ничего приятного нет. Одно ржавое железо и какие-то мотки канатов, причём всё это в мазуте и в машинном масле.
Согласно правил компоновки судов трюмы у них всех были разделены водонепроницаемыми переборками. В которых были, конечно, люки для сообщения, и они, эти люки, задраивались в чрезвычайных ситуациях. Но сейчас до чрезвычайности было далеко, поэтому и слева, и справа эти люки были открыты – заходи, кто хочешь.
– Бля, воды-то тут сколько натекло, – сообщил мне Сергей, вляпавшись в очередную лужу на дне.
– Да, воды тут много, – а я немного лучше ориентировался в полутьме и сумел обогнуть мокрое место, – ты лучше по сторонам смотри, может чего полезное увидишь.
Минут десять мы шарахались в двух отсеках, отделяющих нас от кормы, но ничего полезного так и не сумели найти. Если не считать отрезка стальной трубы диаметра где-то в дюйм и длиной около метра – я забрал эту штуку с собой, никогда ведь не знаешь, когда понадобится немного взывчатки С-4… ой, трубы дюймового диаметра.
– Конец фильма, – проинформировал меня Сергей, – это походу самая корма и есть… странно, что двигатели не работают и винт не крутится, он же здесь рядом должен быть, этот винт?
– Да, странно, – согласился с ним я. – Разве что корейцы в дрейф легли. А сами спать пошли… что-то совсем тихо кругом.
– Вон люк сверху, – дёрнул меня за рукав он, – и кажется, незакрытый.
– И точно, – задрал я голову вверх, – как до него добраться только?
– Лесенка же вдоль борта идёт, – посмотрел на меня, как на недоумка Сергей, – по ней и доберёмся.
И мы гуськом, запинаясь и стукаясь коленками в острые края, вскарабкались к потолку этого вонючего трюма.
– И точно не заперто, – сказал я, толкнув дверцу, она распахнулась с ужасающим скрипом. – Ну теперь-то точно они там проснутся и прибегут.
Но никто и не собирался прибегать и показывать нам кузькину мать, по-прежнему стояла тишина, если не считать плеска волне о борта.
– Тогда пошли на разведку, – предложил Сергей, – где только наша не пропадала.
– Да, – согласился с ним я, – после того, как мы все выжили в авиакатастрофе, всё остальное ерундой может показаться.
Люк этот выходил куда-то по правому борту судна на самой корме, рядом был короткий отрезок палубы между бортом и корабельными надстройками, который влево заканчивался тупиком, а вправо поднимался ступеньками на следующий уровень.
– Есть мнение пойти направо, – сказал я, и мы оба тихонько двинулись туда, стараясь не производить лишнего шума.
Через десяток шагов я увидел полоску света, пробивавшегося из какой-то щели.
– По-моему там кто-то должен быть, – толкнул я в бок Сергея, – давай проверим.
– Только аккуратнее надо, а то они возьмут и всадят нам в брюхо очередь из своих пулемётов.
– Тогда давай для начала голос подадим, – предложил я, – ты всё равно по-ихнему не умеешь, так что я подам…
И я начал лихорадочно вспоминать, как уж там по-корейски будет «Эй, тут есть кто-нибудь?» и таки вспомнил.
– Ибва, йоги нуг йосни?
Ответом мне была мёртвая тишина.
– Они там все водки корейской что ли обожрались? – предположил Сергей, – или ещё чего позабористее?
– Пошли проверим, – предложил я, приоткрывая дверь или как уж она там называется на морском жаргоне… клинкет что ли.
Это была ходовая рубка корабля – на потолке горели два тусклых плафона, по периметру на 180 градусов располагались иллюминаторы, в которые один чёрт ничего видно не было, а ещё тут была куча приборов, рукояток и большой круглый штурвал, который слегка покачивался вправо-влево.
– И где они все? – недоумённо спросил Сергей, – совсем недавно же куча народу тут была… кто-то нас забирал с пляжа, а потом отвечал на наши вопросы из трюма…
– Это ты у меня спрашиваешь? – мрачно ответил я, – если да, то я не больше твоего знаю. Пойдём обследуем остальные помещения что ли… или не так – я пойду осмотрюсь здесь наверху, а ты давай за Ираклием сбегай – он всё же капитан, хоть и воздушный, но всё равно капитан, ему и руль, в смысле штурвал в руки.
И мы разделились… на этом уровне здесь ещё имелась целая куча люков или клинкетов или как их там, но все они были намертво задраены изнутри. Тогда я спустился по трапу чуть ниже – здесь хотя бы открытые двери начали попадаться. Там за ними, за этими дверьми, было всё, что угодно, только не живые люди. Оружия, впрочем, я тоже не увидел. Порадовали плакаты в кубрике… ну где койки в два этажа стояли… они были копиями наших воинских учебных пособий, только надписи иероглифами шли. Там бравые донельзя корейские отличники боевой и политической подготовки показывали в динамике, как надо делать разные строевые упражнения, плавать и обращаться со вверенным оружием. Еще дальше была кают-компания, судя по столовым приборам в стенных шкафах, а совсем вдали располагалась кухня, она же камбуз. С голоду по крайней мере не умрём, подумал я, исследовав содержимое ящиков и холодильников.
Самое смешное, что в столовой на столе стояли два стакана с кофе (судя по запаху), ещё горячие, один наполовину пустой. И их них поднимались струйки горячего воздуха. А на кухне на плите стояла кастрюля, по-моему, с супом, тоже горячая. Но плита была выключена. Летучий голландец какой-то, подумал я в сердцах, угораздило же нас вляпаться в такую лужу…
А тут и Серёга подоспел, а с ним и Ираклий вместе со своим помощником – я коротко ввёл их в курс дела и показал широким жестом рубку.
– Только не спрашивайте меня, куда делись корейцы, я знаю ровно столько же, сколько и остальные. Это вот рулевая рубка, – сказал я персонально Ираклию, – ты же капитан, вот и бери управление на себя.
– Ещё бы мне кто-нибудь пояснил, как этой дурой управлять, – растерянно отвечал он, – ты мне хотя бы пояснил, что тут за надписи, ты же язык этот понимаешь…
– Поясню, какие вопросы, – отвечал я, – а для начала хорошо бы народ из трюма сюда переселить – вон места сколько свободного.
Ираклий отрядил для решения этого вопроса помощника с Сергеем, и уже через пару минут мимо нас гуськом потянулись все 18 оставшихся пассажиров АН-24. Каждый норовил задать вопрос Ираклию и мне, но мы не сговариваясь посылали всех в кубрик – все ответы чуть позже будут.
Здесь должна быть радиосвязь, – сразу взял быка за рога Ираклий, – вот это очень похоже, – и он взял в руки микрофон, шнур от которого тянулся к приборной шкале с цифрами и иероглифами.
Тут написано… – собрался с мыслями я, – связь с машинным отделением. Радиосвязь, сколько я помню, на кораблях обычно где-то в отдельное помещение бывает выделено, называется радиорубка.
Ну тогда пошли искать радиорубку, – решительно рубанул воздух капитан, – найдём связь, тогда решим все нашит проблемы.
Ну тогда пошли, – вздохнул я, – жрать вообще-то хочется…
По дороге зайдём на камбуз, – пообещал он мне, его помощник и Сергей было тоже двинулись за нами, но он сделал им жест рукой – остаётесь, мол, тут, на хозяйстве.
А мы двинулись по коридору нижнего этажа.
– Так, это не то, – начал читать я таблички на дверях, – тут мотористы сидят. Это снова мимо, здесь электрики. Это оружейная комната, пригодилась бы, но она закрыта.
Ираклий потряс ручку, но открыть эту дверь не сумел.
– Двигаемся дальше, – скомандовал он.
– Это опять не то, комната психологической разгрузки, – прочитал я.
– Ну надо ж, – искренне удивился он, – чего только у этих корейцев нет.
– А вот это очень похоже, на то, что нам надо, – остановился я перед следующей дверью, – у этих иероглифов по два, если не по три смысла, но если брать самые ходовые, то тут написано «Радио» и «связь».
– Надеюсь, что оно не заперто, – ответил Ираклий и дернул ручку вниз, дверь со страшным скрипом открылась.
Глава 3
82 год, любовный четырехугольник
Ниночка, как мы и договаривались, ждала меня на трамвайной остановке недалеко от дома. Во двор я ей сказал не заходить, неизвестно, как там себя поведут наши доморощенные хулиганы.
– Извини, – сказал я ей, – задержался чуток.
– Я понимаю, – отвечала она, – как там у матери-то?
– Вроде на поправку идёт, – сказал я, – а по окончании реабилитации ей путёвку должны выписать. В санаторий.
– Ух ты, – восхитилась Нина, – в Кисловодск?
– Ага, щас, – обломал я её фантазии, – в Жолнино Дзержинского района. Но всё равно неплохо, я туда за грибами как-то ездил – сосновый лес и высокий берег Оки, красота. А что в сумке? – справился я, показав на то, что Нина в правой руке держала.
– Еда и напитки, – ответила она, – между прочим мог бы и помочь девушке.
– Да, конечно, – перехватил я ручки сумки в свою руку, – туплю что-то сегодня.
И мы направились прогулочным шагом по направлению к моему второму подъезду.
– Как там служба идёт? Что Бессмертнов делает? Жив ли и здоров Наумыч?
– Да что ему сделается, – махнула рукой Нина, начав отвечать с последнего вопроса, – борову жирному.
О как, подумал я, а пару дней назад ведь замуж за него собиралась… а мы, между делом, уже поднялись на четвёртый этаж и вошли в квартиру. Хулиганов на этот раз во дворе не случилось, выходной, наверно, у них был.
– Вот тебе тапочки, – вытащил я их из подставки для обуви, – надевай и ни в чём себе не отказывай. Да, а Бессмертнов там как?
– Как Кощей, – весело ответила она, – чахнет над златом… то есть над выполнением промфинплана, конечно. Ого, а у вас и телефон есть? – показала она на весёленький аппарат, стоящий на холодильнике.
– Ага, совсем недавно поставили, – отвечал я, – и номер очень простой, 56-22-70.
– Надо запомнить, пригодится, – сказала она, начиная орудовать на кухне, как у себя дома.
А я и не препятствовал – хватит с меня кулинарных экзерсисов, пусть теперь другие поупражняются. Нина нашла передник, лихо завязала волосы косынкой набекрень и приступила к процессу приготовления ужина, а я только собрался разложить стол в комнате (он у нас обычно в сложенном виде в углу стоял и раскладывался очень редко по экстраординарным поводам) и постелить новую скатерть, но не успел. Грянул весёленький красный, как помидор, телефонный аппарат производства завода ВЭФ.
– Алло, – сказал я в трубку, а она ответила мне знакомым голосом, – привет, узнал?
– Вообще-то не очень, – решил я не форсировать события.
– Вика это, Вика, – с нажимом было сказано мне.
– Аааа, привет, – не нашёл других слов я. – Как жизнь?
– Поговорить надо, – ответила она, не заметив моего вопроса. – Желательно прям щас.
– Ну давай, – вздохнул я, лучше уж расставить все точки и обрубить все хвосты сразу, чем растягивать это удовольствие на длительный период. – Где?
– Выходи во двор, я сейчас туда подтянусь, – сказала она и повесила трубку.
– Я на минутку, – сказал я Нине, – с дружбанами один вопросик надо перетереть.
– Что-то у твоих дружбанов очень женский голос, – подозрительно прищурилась она.
– Тебе показалось – просто высокий и ломается, – отговорился я и немедленно вымелся из квартиры.
Во дворе по-прежнему было пустынно и пыльно, ветер гонял какие-то обрывки газет возле гаражей, а больше ничего заслуживающего внимания тут не было. Я сел на лавочку под грибочком (слава богу, что окна моей квартиры в другую сторону выходили) и начал ждать… Вика подошла минут через пять от той же самой остановки двенадцатого трамвая и села рядом со мной.