- -
- 100%
- +
Редактор С. Любарская
Редактор Н. Любарская
Редактор Э. Махмудов
Корректор С. Любарская
Корректор Т. Бадаков
Дизайнер обложки В. Голодаева
© Тамерлан Бадаков, 2026
© В. Голодаева, дизайн обложки, 2026
ISBN 978-5-0068-8495-3 (т. 1)
ISBN 978-5-0068-8494-6
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Глава 1
— Ох, снова этот песок! Скоро он засыпет наши дома с головой.
Девушка сметала песчинки с подоконника и сокрушалась. Восточный разрез колючих тёмных глаз и длинная коса, которая, словно туго затянутый сухой стебель джузгуна, овивала её стройное крепкое тело, выдавали в ней человека сильного и решительного. Широкие плечи, раскинутые в стороны, пружинистая походка, и сухой, одресневелый голос — это то, чем можно было бы описать Айгуль, которая снова сетовала на барханы с человека ростом, разгуливающими по селу, и нерадивого братца, который, будто бы специально, всегда убегал от домашних дел, к которым был равнодушен.
— Ну, я ему покажу…
Айгуль крутила ручку сепаратора, отделяя сыворотку от каймака, и глядела в окно, запорошенное песком, высматривая своего брата Ера, летавшего где-то со своей стаей. Во дворе их дома она увидела старый увядающий тёрн, который рос там уже много лет. Дерево сиротливо качалось, словно уже потеряло всякий интерес к жизни, и лишь порывами ветра шептало что-то на своём. За тёрном ухаживали, хотя и без особой надежды. Никто не мог понять, как он столько лет, буквально на волоске от верной гибели, умудряется бороться за жизнь.
— Будь снисходительнее к своему брату, — проскрипел голос из гостиной, дряхлый, но одновременно излучающий силу, — он ещё молодой воробушек, ему ещё многому предстоит научиться.
— Әй, қойшы!1 Ер мой ровесник, мы двойняшки. Или ты забыла?
Из комнаты послышалось лишь равнодушное молчание и Айгуль с гневом сжала жилистые кулаки. Ещё секунда и её тело покрылось цветными колючками и она, злобно толкнув фанерную дверь, зашла в комнату к матери. Её взгляд, словно из тысяч шипов, обратился на ломкий источник света, который лежал, скукожившись, на продавленном диване.
— Он ещё молодой воробушек, — снова повторила женщина, пока в соседней пустой комнате что-то стучало и скреблось. Её хрупкое и ломкое тело, словно иссохшая ветвь, готово было вот-вот рассыпаться. И только слабый внутренний огонёк поддерживал в нём ещё силу. — Дай ему накочеваться вдоволь.
Айгуль взглянула на дряхлое тело, ещё излучавшее жизнь, и колючки с её тела сухими щелчками попадали на потёртый и облупившийся линолеум, а взгляд остепенился. Комнату заполнил травянисто-пряный аромат степного разнотравья, девушка грустно улыбнулась.
— Демалыңыз, Умай.2
— Рақмет, қызым3. Я так тобой горжусь.
И Умай снова заснула, лишь краем глаза видя их опустевший двор с сухим деревом, ещё живым, но согнувшимся в три погибели от здешних ветров, и краешек синего неба, где, наверное, сейчас парил её воробушек.
Где-то там, вдали от засыпанного песком подоконника и одинокого некрасивого тёрна во дворе, летал вольнолюбивый Ерлан, с тополя на ильм и дальше, вдоль тихих волн замшелых шиферных крыш, вдоль пшеничных полей, разрезанных арыками на прямоугольники, и терриконов на границе посёлка, куда свозили шлак и строительный мусор.
Маленького роста, незаметный и от того приглянувшийся Диме другом, — Ер долго будет кружить, разбрасывая серо-бурые перья вниз, пока не обнаружит Диму у границы рукотворного леса, который окаймлял пахоты.
— Дружище, вот ты где! Обыскался я тебя! — и крохотное тельце в рост человека в сердцах обняло друга.
— Ерлан, после прогулки обязательно ко мне играть в приставку! — крикнул сходу высокий, атлетичного вида парень с чуть оттопыренными ушами. Сказав это, Дима спрятал нос от порывистого ветра и песка.
— Хорошо, только давай вначале побольше погуляем, — и Ер повернул покрасневший от холода нос в сторону леса. По другую сторону от них раскинулись их Барханы, сплошь состоящие из десятков кирпичных белых коробок с треугольными деревянными крышами из шифера и горбыля. Друзья шли лесом, высаженным вручную, спиной к этим серым коробкам, снедаемых сквозняками.
— Слышишь, как дышит Степь? — Ер чувствовал ногами теплоту земли.
Тысячелетиями эти земли оставались нетронутыми: только редкие табуны лошадей, кочующие юрты и зимовки раскосых людей, с любовью и благодарностью за всё, что дают им просторы, заросшие полынью и дикими цветами, изредка тревожили просторы без края. А потом — лет сто тому назад — сюда заглянула цивилизация. Железными плугами и боронами они разрушили тысячелетний покой, разбили пространство без краёв на ровные полоски желтеющих полей, протянули вдоль них арыки, рассадили вязь, дубы и смородину у полей, просёлочных дорог и погостов. Красной паутиной окутали вспаханные почвы дождевалки, тяжёлые колеса желтых гигантов и гусеницы с траками красных тракторов поменьше, напоминавших танки, превратили границы земель в пустынные тракты с зеленоватым вытянутым островом посередине, покрытым жалкими редкими травами. В воздухе стоял запах солярки и сотни рабочих рук чинили, латали и строили. Там, где пройдёт ржаво-жёлтый каток с огромным железным колесом спереди — там появится асфальт и контуры будущей улицы. Где увидишь стаю белых косынок и серебристого цвета лейки — там через несколько лет вздымутся в небеса аллеи высоченных тополей.
— Это всё моя мама сажала с одноклассниками, — Ер провёл руками вдоль длинной аллеи тополей, протянувшейся от посёлка к рукотворному лесу — а сейчас смотри, какая красота!
Кирки, пилы и киянки. Сеялки, жатки, культиваторы и косилки. Труд сотен рук и десятков машин с ремнями и шестерёнками превратит безлюдные края в село, поселит сюда людей из разных концов огромной страны, взрастит им пахотные земли, разрезанные водными артериями оросительных каналов, построит коровники, школу, больницу, почту, пекарню и колбасный цех. Проведёт телефон, засеет огороды первых поселенцев пупырчатыми огурцами на вьюнах, проведёт желтые газовые трубы. Здесь начнёт кипеть жизнь, родятся первые дети, станет слышен гогот детворы с футбольного поля, огороженного забором из железных рам со стальной сеткой и бетонными столбами меж ними. Здесь появятся первые двухэтажки: они взойдут как грибы на окраине поселения, словно бетонные врата, защищающие квадратные дома из белёного белого кирпича от пронзающих степных ветров. Появится клуб с мозаикой на восточный манер, откроются магазины, в которых всегда будет пахнуть копчёной ряпушкой и шоколадными конфетами. В них всегда будет прохладно, стены покрыты рядами с ярко-салатовыми ценниками, подписанными от руки, а уши ласкает мерный звук холодильников со стеклянными дверьми.
— А мои — не местные. Приедут сюда уже сильно позднее, когда вовсю будет кипеть работа.
Потом в селе откроется клуб и приедет хореограф из города, который начнёт учить местных девушек танцевать народные танцы. Зажурчит фонтан напротив здания местной конторы, где вечерами будут собираться бригадиры трактористов и комбайнёров: там будет пахнуть канцелярской краской и мебелью из стружки, а под ногами заскрипит пол, уложенный ёлочкой. Село разрастётся в несколько раз, будет жить, без устали работая в коровниках и душных сараях, собирая пыль в уголки глаз, распахивая целинные поля. По вечерам там будут мычать коровы, возвращающиеся с пастбищ, и лаять дворняги. Будут крутиться ручки сепаратора, разделяя парное молоко из серебристых вёдер на сметану и сыворотку, будут долго и задумчиво курить хозяева усталых глаз с неотлипшей ещё пылью из-под жернов широченных колёс желтых гигантов-тракторов.
Так будет несколько десятков лет, пока лёд не тронется.
Когда их страна останется лишь только на бумаге и производства начнут сыпаться как карточный домик, маленькое село, как и десятки тысяч других таких же сёл, выстоит. Выстоит, чтобы умирать потом долгой мучительной смертью. Теряя молодые кадры, уехавшие за лучшей долей в город, закрывая производства и оставляя сельчан без работы, безбожно спиваясь и на глазах старея от вдруг пришедшей безнадёги, когда только вчера казалось, что местные степи окончательно покорены.
— Никогда эти просторы человеку не покорятся. Видит Небо: всё, что построено людьми, сгладит полынь и песок. Эх, жаль… — сокрушался Воробушек, глядя на скелеты кошар.
Потом закроют коровники, пекарню и колбасный цех, а их металлические останки ночами будут срезаться неблаговидными поселенцами на лом. Потускнеют огни в школе и детском саду, и оранжевая ткань из прямоугольной плитки на фасаде начнёт потихоньку редеть.
— Вот спасти лишь хотя бы одни только наши Барханы, — мечтал Ер, глядя снизу вверх на белолицого Диму.
— Почему только одно село? Мы многое сможем. Покорились же ведь когда-то эти луга. Покорятся ещё раз! И никакой песок здесь ничего не сгладит!
В конце густой лесополосы друзья наткнулись на заброшенную рембазу, которую посещали с трудовиком, Аманом Кунанбаевичем, ещё в средних классах. Бойкие лозунги красной краской на сером кирпиче подвыцвели, а из дверного проёма грустно покачиваясь выглянул сухой абрикос. Уже дальше — мимо запорошенного песком плуга и паутинки культиватора рядом с ним — начнётся огороженная территория склада ГСМ с ярко-серебряными бочками, покоящимися на волнистых бетонных основаниях, напоминавших перевёрнутые акведуки. За ним — громоздкое здание зернохранилища, состоящее из двух блоков. Эти блоки взгромоздятся на тонкие металлические ножки — явно спасаясь от грызунов — окружат себя ровными рядами серых досок, накрытых сверху плотным навесом из шифера. Тут и там выбитые стеклянные окошки грустным множеством глаз взглянут вдруг на Ерлана и Диму, словно содрогаясь в последней попытке пожить ещё хотя бы немного.
— Смотри, как будто живой человек зернохранилище.
— Да, жалко его, — сказав это, Ерлан поднял голову и посмотрел в глаза несчастному существу, у которого уже вовсю отколупалась деревянная обшивка. Здание долго глядело на них, пока снова не уснуло, лишь изредка похрапывая скрипом своих железных костей.
У опушки леса их встретила тихая улица со столбами-циркулями, совсем без людей, рядом с которыми нелепо было рассуждать о том, что их Барханы ещё зацветут.
Там они встретили жёлтый трактор-гигант, которого уже тронула коррозия и пятнистость и который жалобно улыбался теперь ребятам огромными, немного выпуклыми глазами в металлической обводке. На боку зверя — прикрывающем внутренности бронелисте — Ер увидел странное, выцарапанное вязью имя трактора: «Кобланды».
— Наверное, так звали механизатора-степняка. Пойдем, Ер, — отмахнулся Дима и приобнял за плечи Воробушка.
Вот так вдвоём, окраинами посёлка и лесными прогулками через степь с торчащими из под песка серо-бурыми кустиками полыни, они помогали друг другу на несколько часов уйти в другие миры.
Глава 2
Пока степь вздыхала, сплёвывая песок и обрастая рассечёнными листьями полыни, друзья были заняты своей жизнью.
Они много говорили о будущем, фантазировали кем станут, когда закончат школу. Часто судачили о девчонках, к которым они в последнее время почти в унисон стали испытывать странное магическое влечение.
Оба носили в рюкзаках анкеты, которые одноклассники передавали друг другу, — цветастые тетради с наклейками и вклейками вырезок из глянцевых журналов. На страницах в клетку одноклассницы гелевыми ручками разного цвета спрашивали имя, знак по гороскопу, предпочтения и ещё много вопросов, которые ребят раскрывали как личностей. Среди вопросов цветными ручками и разноцветных сердечек угадывалось наивное стремление какими-то тайными знаками понять, кто кому нравится.
— Ну, и как твои поклонницы, Дима? — слегка ехидно спросил Ер, явно намереваясь подзадорить друга.
Конечно, никаких поклонниц — таких открытых хрестоматийных поклонниц, которых показывали в фильмах, — никогда не было, но им обоим бесконечно нравилось представлять, что были, и что какие-то полунамеки и смешки от девочек вокруг можно счесть за картинные признания в любви.
Они проходили мимо белоснежного урюка, непривычно долго в этом году не прощающегося с нежными лепестками, вдыхали его сладковатый, едва уловимый аромат и с улыбками говорили о девушках.
— Да, какие поклонницы! — отмахивался Дима и глупо улыбался, подтягивая лямку рюкзака. Он не сказал товарищу, что внутри лежали цветастые страницы и вопросы с заковыркой. В некоторых ответах от девочек Дима смутно узнавал себя самого и это теплило ему сердце ещё больше.
Он и вправду был хорош собой. Высокий ростом, грудь колесом, его всё время задумчивый взгляд, по которому потом охали девчонки на переменах. Волевой подбородок и умение держать себя в любых обстоятельствах выдавали в нём голубую кровь. Единственным недостатком его внешности можно было счесть слегка торчащие уши, но он ловко скрывал это пышной причёской с густыми, слегка волнистыми чёрными волосами — от того, его образ ещё больше выдавал в нём интеллигентную и поэтическую натуру, как будто всё время в чём-то сомневающуюся.
Он мог себе представить, что симпатичен девушкам, но часто нелепыми своими словами и действиями словно распугивал любой их интерес, что вызывало в Ере помесь смеха с лёгким раздражением.
— Дима, ты в такие моменты такой балбес!.. — как-то однажды ёмко и грубо сказал ему Ер и Дима с ним внутренне согласился.
Нарочитые фразы, неловкие тычки и плоские на юмор обзывательства, — Диме явно нравилось даже самое небольшое внимание противоположного пола, но он не знал, как на такое внимание реагировать, как обратить полунамёки в картинные признания из книг, про которые они вспоминали с Ерланом долгими лесными прогулками.
Дима остановился, разглядывая чистый, молочно-белый цветок урюка, уже тронутый бледным, слегка стыдливым розовым оттенком у самого основания. Многословный Ер кружил вокруг него, картинно жестикулируя руками, и по-дружески сетовал на нерасторопность Димы. Он сам в своей красоте ещё долго будет сомневаться и потому взял за правило подтрунивать над другом — красивым, как считал Ерлан, но безумно застенчивым.
— Разве можно вот так не видеть очевидной истины? Давай смелее, а то всех хорошеньких разберут! — Ер увидел, что его друг остановился и перестал его слушать. — Чего ты там засмотрелся?
Ерлан подошёл к другу и взглянул на цветущий абрикос, на который, словно в каком-то трансе, смотрел Дима. Ничего ему тогда не показалось примечательным в этих белых лепестках и он лишь с улыбкой посмотрел на задумчивого Диму.
Ер часто думал о том, как бы он поступил, если бы в цветастых анкетах вдруг написали про него. В эти моменты он любил быть один и слушать в своих проводных наушниках-вкладышах бунтарские песни модных девушек, поющих в чёрной коже на сцене и лихо размахивающих стрижками-пикси под басы электрогитар. И представлял, что возьмёт в девушки самую красивую — прекрасную Лале́, их одноклассницу, которая тоже тогда пела.
Воробушек никогда не забудет, как смотрел на Лале в окружении драповых бордовых кулис на сцене клуба с мозаикой на восточный манер — он залетел туда почти случайно, и долго потом не мог уйти, заворожённый её голосом и глазами с поволокой, которые он до этого не замечал. Девушка пела на сцене с шариками и вырезанными из цветной бумаги буквами, а Ерлан только и думал о том, что нет никого, наверное, прекраснее на свете Лале.
И как будет чудесно случайно увидеть в очередной тетради с вклейками вырезок и цветастыми сердечками упоминание о нём — её аккуратным почерком.
Когда уже Дима ткнул замершего Ера в бок, ребята обернулись и заметили, что песчаные склоны шли аккурат за ними, словно подслушивая их задушевные беседы. Качались ряды деревьев, заботливо высаженных несколько десятилетий назад, стрекотали сороки, перепрыгивая с ветвей на ветви. Понемногу становилось темнее. В эти минуты, несмотря на холод и залетающий за шиворот песок, ребятам было необыкновенно хорошо: ведь им снова удалось помечтать друг об друга, поделиться тем, что было глубоко в душе и вдоволь насмеяться, обсуждая их класс, учителей и уроки. Им обоим нравилось, что они могут поговорить на самые высокие темы и никто их не засмеёт, не возьмёт за шкирку в попытках ткнуть в серую действительность и небрежно разбить любое стремление к лучшей жизни.
Таких мечтателей, безмятежных и порой отрешённых от жизни, в их окружении не было и, наверное, большая удача, что они родились вместе в богом забытой точке на карте мира, пошли в один класс и почти сразу сдружились. Дима много читал, его родители могли позволить себе покупать ему много книг, и он охотно делился ими с другом. Дима заразил друга любовью к книгам — и ему это влияние на ближнего понравилось, и он же привил ему любовь к играм, в которых они вместе могли пропадать часами.
Мир этот, колоритный, пёстрый, иногда агрессивный, не мог не увлечь подростка своей притягательностью и реализмом. В нём всё выдумали за тебя: и героев, и их броню, и бесчисленное количество оружия, сверкающее у нижних краёв и покачивающееся из стороны в сторону при ходьбе.
На серой прямоугольной коробке с большой кнопкой посередине обычно покоилась тёмно-зелёная кассета в жёлтом картридже с наклейкой. Наклейки часто обещали какое-то бесчисленное количество игр, рисовали красивую графику, которой, конечно, не было на самом деле. Друзья любили разглядывать эти кассеты, выложенные пёстрыми рядами на рынке, во всём этом аляпистом многообразии развлечений пытаясь найти то, что будет по душе.
— Пойдем ко мне, поиграем в приставку? — Диме очень хотелось провести с другом ещё немного времени. Было в этом маленьком, шебутном и добродушном Воробушке, что-то такое, что заставляло Диму к нему тянуться.
— Давай, но только на чуть-чуть. — И хотя Ер очень любил наблюдать за прыгающими пикселями на экране старого телевизора в уютной комнате друга, он себя осекал: были причины.
На пороге их встретил пушистый пёс Димы, Дракоша, огромный, словно рыжее облако, он мигом набросился на хозяина и принялся его вылизывать.
— Ох, Дракоша, я тоже соскучился!… — И Ер тогда увидел, как сильно его друг любит свою собаку, как искренне радуется простой, но харизматичной дворняге.
Ер часто проводил время у друга, долго любуясь отдельной его комнатой с двумя кроватями у стен, с неизменным узорчатым ковром у изголовья, партой-шкафом, пахнущей книгами, стенкой с сотней вкладышей с машинами и, конечно, десятками игр под кроватью на любой вкус.
Ерлан видел в деревне много разных семей. Были семьи, как Димина: не шиковали, конечно, но определённый достаток и стабильность в их домах всегда были. Их жилища обычно прочно стояли, красуясь белым кирпичом с конопушками редких рыжих, образующих узоры. Заборы были из белых кирпичных столбиков на равном удалении друг от друга, соединявшиеся словно башни деревянным лакированным штакетником, нанизанным на стальные доски, по одной сверху и снизу.
В таких дворах обычно стрекотали разбрызгиватели, которые мерно разбрасывали струи воды на большие сердцевидные листья огурца, надежно укрывающими колючие плоды с ярко-желтыми хвостиками. Капли падали на мясистые, с множеством веток, побеги молодого картофеля — они гордо стояли в ряд на высоких пиках грядок, поглядывая сверху вниз на пустынные низины меж рядов, куда скапливалась вода, когда зелёный, похожий на змею, шланг пускали на полив ботвы. Стройно в углу у забора ютились бледно-зелёные кочаны капусты, они распускались по мере старения, обрамляя ядро весенним сарафаном пресмыкающихся к земле больших листьев.
У входной двери хозяев обычно встречали собаки. Цепями из железа они навечно были прикованы к домоподобным будкам, всю жизнь чертя окружности в полтора-два метра от конуры, доедая объедки с хозяйского стола и получая пинки резиновыми тапочками за лай без дела.
Участок разделялся дощатым забором на две части. Из глубин заднего двора, было слышно свиней и коров. Там кудахтали курицы, копошащиеся у сараев и курятников из строительных блоков и остатков былой цивилизации, растасканной по сотням таких же дворов: железными сетками, порябевшими кусками обшивки комбайнов, дверями тракторов, шифера, листов железа и труб.
В таких семьях были папы, и папы эти не пили, как это было принято в те времена. Папы часто и были теми людьми с пыльными глазами в фуфайках с пробоинами — они крутили баранки, тянули-толкали рычаги тракторов, похожих на рыжие танки. Они пахли соляркой и сигаретами, которые всегда хранили в грудном кармане. Днём взбирались на высокие кузова комбайнов, заливали топливо, чинили механизмы из ремней и шестерёнок, варили железными заплатками пробоины, которые часто возникали на уставшей и почти уже отслужившей технике.
Ерлану нравилось смотреть на такие семьи — пусть далеко неидеальные, но со стержнем стабильности внутри. Дети из таких семей, в силу своей глупости и злости, часто выносили из совместных с родителями ужинов колючие вопросы таким ребятам, как Ерлан.
— Только на чуть-чуть зайдём поиграть, ладно? — застенчиво произнёс Воробушек. Ему и хотелось, и кололось.
Оттого, наверное, что он к себе Диму так никогда и не пригласит.
— Конечно, на чуть-чуть, — улыбался Дима, — а когда к тебе заглянем?
— Эм, ты знаешь, — тут Ер немного покраснел и отвёл глаза, — у нас дома ремонт и пока я не могу тебя пригласить…
— Что, снова? И чего так долго? — слегка бестактно спрашивал Дима, за что потом себя корил.
И Воробушек лишь только отводил глаза, покачав плечами. Не хотелось ему показывать другу своё гнёздышко. В его доме не было приставки с тысячами красочных пикселей, бегающих по экрану, не было отдельной комнаты и парты-шкафа, пахнущей книгами.
Да и ремонта никакого тоже никогда не было. Их вселенные, в которые они погружались на лесных прогулках и на полупустых улицах, мало сочетались с покосившимся деревянным домом с тремя маленькими комнатами на окраине села, который постоянно засыпали пески. Они мало сочетались с заплесневелыми стенами, покрашенными жутким зеленым цветом, выбранным случайно. Мало сочетались с железной пружинистой кроватью с серебристыми толстыми трубами изголовья и узорами плесени на потолке. Все вместе они наводили жуткую тоску и Ерлан не хотел, чтобы Дима когда-нибудь увидел такое его неприглядное жильё.
Жизнь Димы, с его крепким домом из белого кирпича, которые когда-то раздавали отличившимся работникам колхозов, с обоими родителями, имевшими постоянную работу и какую-никакую зарплату, с прочным забором у дома и ухоженным огородом, слегка пугала и одновременно притягивала Ерлана своей идеальностью и выхоленностью.
«Вот бы мне такую семью и такую жизнь!» — втайне шептал Воробушек, разглядывая плакаты с машинами в доме Димы.
Мучая дрожащие в руках джойстики и переживая за героев девяти тысяч игр из желтых картриджей, смеясь и подтрунивая порой над проигрывающим другом, Ер забывал о плесневелых зеленых стенах и скрипучей железной кровати, наводящей тоску. Он громко смеялся и, пожалуй, был по-настоящему счастлив в эти мгновения с другом.
Дима знал и понимал, что семья Воробушка бедствует. И, наверное, порою совсем недалека от того, чтобы пойти по миру, но виду старался не показывать. В своём превосходстве над ним, материальном и, надо сказать, интеллектуальном, он чувствовал силу, но не стремился кичиться ею: и ему было просто приятно, что он немного лучше друга, и так он чувствовал себя увереннее. Иногда некоторым из нас действительно нужны в окружении те, кто слабее, чтобы внутренняя сила глубоко в душе зажглась в стремлении вести за собой. Пожалуй, можно сказать, что Дима и был тем парнем, которому нужен был такой друг — добрый и честный, но ведомый.
Помогая Еру прикасаться к миру, пусть и далеко не идеальному, но в целом соответствующему представлению подростков о среднем классе, он чувствовал себя благороднее. И иногда он искренне поражался, как проста и неказиста душа друга, который с невинной искренностью порой удивлялся даже самым простым вещам.
Например, однажды Дима увидел друга сидящим напротив стиральной машинки, которая крутила барабан, неистово отжимая бельё. Ерлан завороженно смотрел на крутящиеся в иллюминаторе сорочки, на мигающие датчики и таймер, на поворотный энкондер и думал о том, как здорово, когда твоя повседневность состоит из кусочков цивилизации — и лихо расчищает твою жизнь от быта, который съедает львиную долю времени, энергии и внимания. И как можно только не любить цивилизацию?