But why?

Девушка лишь крепче сжала его локоть. Ее лицо стало серьезным, и Бен понял: ответ будет непростым.

— Я решила, Бен. Я никуда не поступлю.

— Но почему? — он остановился, заставляя и ее замереть. — А мечта? А сцена?

— Иногда жизнь расставляет приоритеты, и сердце не слушает мечты, — она тяжело вздохнула, и пар облаком растворился в холодном воздухе. — Мой папа остался совсем один. После мамы он как маленький ребенок, ему нужен уход. Если я уеду в другой штат, кто о нем позаботится? Я не смогу уснуть, не зная, как он там. Я останусь здесь, найду работу, а по вечерам буду помогать мисс Браун в постановках. Это мой выбор. Нельзя строить свое будущее, забывая о тех, кто дал тебе жизнь.

Бен смотрел на нее с растущим трепетом. В этой хрупкой девушке жило сердце великана. Слова казались бессильными перед такой жертвенностью. Он высвободил руку, сделал шаг вперед и, встав перед ней, заключил ее в объятия — так крепко, словно хотел уберечь от суровой реальности.

— Ты всегда за всеми присматриваешь, Мэри, — прошептал он, и голос его сел от мороза и волнения. — А теперь я хочу быть тем, кто присмотрит за тобой.

Мэри замерла. Ее сердце заколотилось так сильно, что, казалось, его стук слышен на весь заснеженный переулок. Зажмурившись, она уткнулась лицом в его плечо, желая, чтобы этот миг длился вечно. В тишине, где не звучало ничего, кроме стука их сердец, объятия говорили больше, чем тысячи реплик из пьес.

Но идиллию нарушил резкий, пронзительный голос: — Эй, молодой человек! У рубильника дерните, свет включите! Темнота-то какая!

Бен вздрогнул и разжал объятия. Из дома неподалеку выходила Долорес, соседка, обычно сама включавшая фонарь перед домом Бена. Но сегодня она задержалась у приятельницы, забыв о своей «миссии».

Мальчик с досадой стиснул зубы. «Почему именно сейчас?» — пронеслось в его голове. Он неохотно отошел, дернул рычаг, и улицу залил яркий, неестественно белый свет фонаря, выхватывая из темноты пустой проулок.

— Спасибо! С Рождеством! — крикнула Долорес, поспешно скрываясь в тепле дома, прижимая к груди пальто, чтобы не раздеваться дважды.

Бен вернулся к Мэри, его лицо выражало такое комичное раздражение, что она не выдержала и рассмеялась — тихо, но искренне. Ей было немного обидно, что миг прервали, но вид расстроенного Бена, готового броситься обратно в темноту только ради того, чтобы продолжить их объятия, согрел ее сильнее любого какао.

— Кажется, даже фонарный столб сегодня против нас, — усмехнулся он, вновь предлагая ей руку.

— Зато теперь нас точно видно, — ответила Мэри, вновь переплетая свои пальцы с его локтем. — И это прекрасно.

Бен заметил, как Мэри улыбается всей этой нелепой ситуации с фонарем, и невольно подхватил ее улыбку. Он шагнул к ней, собираясь предложить наконец пойти к ней домой — теперь, когда он выучил этот короткий путь от центра, ему не терпелось стать ее провожатым до самого крыльца.

Он только открыл рот, чтобы позвать ее, как сзади, разрезая морозный воздух, прозвучал зов: — Бенджамин!

Это был не просящий тон, как у соседки Долорес, а настойчивый, тревожный голос матери. Мальчик даже не стал оборачиваться — он узнал бы этот тембр из тысячи. Долорес, спохватившись, что соседка забыла дома носки, подаренные ее дочке к Рождеству, выскочила на улицу. Зрение у нее подводило, но материнское чутье подсказало: тот силуэт в конце улицы, стоящий посреди дороги в такой холод — это ее сын. Она не могла знать, что рядом с ним не школьный товарищ, а девушка с изумрудными глазами.

— Бенджамин, на улице же ледяной ад! — Долорес прикрывалась ладонью от снега, летящего в глаза. — Немедленно заходите домой со своим… приятелем!

— Мама, но мы… — начал Бен, пытаясь вставить слово.

Но Долорес, наконец разглядев рядом с сыном изящный силуэт, осеклась. Ее лицо сменило растерянность на бурную радость. — Ой! Да это же девушка? — Она перевела взгляд с ошарашенного Бена на Мэри. — Так что же вы стоите? Заходите скорее, согреетесь! Я только отдам соседке подарок и буду через минуту. Садитесь на кухне, я сейчас… — И она, задрав воротник пальто, засеменила к дому напротив.

Бен почесал затылок поверх шапки, чувствуя, как уши заливаются краской под взглядом Мэри. — Прости, похоже, придется зайти. Мамины приказы не обсуждаются с рождения. Если ты, конечно, не против… — начал он виновато, но Мэри, понимая его неловкость, легким движением оборвала его тираду.

Она прошла мимо, оставив его чесать затылок в одиночестве, и на ходу, через плечо, бросила: — Конечно, Бен. Я только рада.

Мальчик моргнул. Удивление становилось его постоянным состоянием сегодня, и лицо грозило превратиться в маску вечного изумления. Спохватившись, он догнал ее, и они легким шагом направились к крыльцу.

— Я думал, ты откажешься, услышав этот тон, — признался он, распахивая перед ней дверь.

— Как я могу отказать твоей маме? — Мэри переступила порог, сбрасывая обувь. Бен тут же подставил ей под ноги свои теплые тапочки. — Заботу нужно ценить, Бен. То, как она переживает за нас… мне это очень дорого. Спасибо за дверь, кстати.

— У вас даже размер ноги одинаковый, — усмехнулся он, наблюдая, как она ныряет в его домашние вещи.

— Значит, есть уже что-то общее, — тихо, но с глубоким смыслом поддержала она.

На кухне уже суетилась Долорес. Ворвавшись следом, она принялась быстро протирать стол, даже не извинившись за беспорядок. — Господи, я целый день в бегах, тут такой сумбур! — приговаривала она, ставя на плиту чайник. Наконец, отдышавшись, она присела напротив гостей. Ее взгляд скользнул по раскрасневшимся лицам детей, и она мягко улыбнулась.

Ребята сидели, слегка поеживаясь под ее взглядом. Долорес понимала: они робеют. — Меня зовут Долорес, я мама этого сорванца, — начала она, кивая на сына.

— Меня — Мэри, — девушка подарила ей ту самую ослепительную улыбку, которую не могла сдержать при виде такого гостеприимства.

— Очень приятно, Мэри, — глаза Долорес теплели. — Я безумно рада, что мой Бен дружит с такой приятной девушкой.

Долорес поставила на стол фарфоровые чашки, и пар от крепкого чая пошел вверх, окутывая лица ребят мягкой дымкой. Она набросила на плечи детей вязаные пледы — тяжелые, пахнущие лавандой и домашним уютом, — и устроилась напротив, словно готовясь к долгой беседе.

— А давно ты живешь в нашем городке, Мэри? — спросила она, размешивая сахар.

— Всю жизнь, мисс Долорес. С самого рождения.

— Ой, я после замужества сюда попала, может, чего и не заметила… Но город кажется застывшим во времени.

— Именно так, — улыбнулась девушка, согревая ладони о горячую керамику. — В маленьких городках время течет иначе. Мне нравится эта тишина, эта неизменность. Хочется верить, что он всегда останется таким — спокойным убежищем.

— Согласна, — кивнула Долорес, и в ее глазах зажегся интерес.

Разговор потек неспешно, как мед из сот. Мэри рассказывала о школе, о летних подработках, о том, как тяжело таскать декорации в актовый зал, но как Бенджамин помог ребятам, когда те уже падали с ног. Бен, привыкший к мужскому обществу, сначала сидел в углу дивана, потягивая вторую чашку, но постепенно втянулся. Ему было приятно слушать, как Мэри говорит о нем — не как о сорванце, а как о надежном человеке.

— Так, расскажи мне про этого раздолбая, — с лукавой улыбкой перебила Долорес. — Он там в школе-то ведет себя прилично?

— Бенджамин зарекомендовал себя как ответственный ученик, — серьезно, но с искоркой в глазах ответила Мэри. — Сегодня, например, он спас наш спортзал. Ребята не могли сдвинуть декорации, а он один управился.

— Правда? — Долорес вскинула брови, переводя взгляд на сына. — Бенджамин?

— Ну… они там все были благодарны, — промямлил он, чувствуя, как непривычный комплимент заставляет его краснеть.

— Ничего себе. Надо градусник принести, — покачала головой мать, притворно хмурясь. — Ты точно мой сын? Или тебя подменили?

Мэри рассмеялась. Звонкий смех девушки наполнил кухню, но за ним Бен заметил нечто большее. Он видел, как Мэри смотрит на его мать — с какой-то щемящей, почти завистливой нежностью. В этих подколах, в этом теплом ворчании Долорес звучала такая чистая, безусловная любовь, которой Мэри, видимо, так не хватало. Бен вдруг остро осознал, что для нее этот вечер — не просто чаепитие, а глоток того тепла, которого она была лишена дома.

Позже Долорес притащила с антресолей старый альбом. Его кожаный корешок был потрескавшимся, страницы пожелтели, но фотографии хранили историю. Женщина уселась между ребятами и начала листать: вот она молодая на фоне старой мэрии, вот Бен в песочнице. Время на кухне замедлилось.

Когда за окном окончательно сгустились сумерки, Долорес начала собирать альбом. — Мне безумно приятно с тобой общаться, Мэри, — искренне сказала она. — Ты удивительная девушка. Иногда мне непонятно, как такой сорванец, как мой сын, удостоился твоей дружбы.

— Ну, мам… — Бен снова прыснул в кулак.

Мэри тем временем застегнула куртку. Она заметила, что в доме почти нет рождественского убранства — лишь одинокая веточка омелы над дверью, в то время как весь город сиял огнями. Она дождалась, пока Бен ушел в коридор за шарфом, и осталась с Долорес наедине.

— Извините… можно задать вам вопрос? — Мэри поправила волосы, чувствуя, как бьется сердце.

— Конечно, милая. Что-то случилось?

— Скоро Рождество… — девушка опустила глаза, глядя на узоры на скатерти. — Я каждый год праздную его только с отцом. А сегодня… сегодня я почувствовала, как это — быть частью чего-то большего. Не хотели бы вы отпраздновать его с нами? Я буду бесконечно рада, если вы придете. У нас тихо, но…

Долорес просияла, но воспитание взяло свое: — Спасибо, деточка. Но разве отец твой не будет против чужих людей?

— Напротив, — горячо возразила Мэри. — Он часто засыпает в кресле еще до полуночи от скуки. Если узнает, что будут гости, точно обрадуется. Пожалуйста.

В коридоре послышался скрип ступеньки. Бен стоял там, прислонившись к перилам, и затаив дыхание, ждал ответа. Долорес поймала его взгляд боковым зрением. — Бен, ты как считаешь?

— Ма, это отличная идея, — выдохнул он, выходя на свет.

Долорес помедлила, глядя то на сына, то на взволнованную девушку. — Хорошо, Мэри. Но с одним условием.

— Каким угодно!

— Я приду пораньше и помогу с готовкой. Я не привыкла приходить на все готовое, как барыня.

— Договорились! — Мэри сплела пальцы на груди, едва сдерживая радость. — Спасибо вам.

— Это тебе спасибо, милая, — ответила Долорес тем особенным, «материнским» тоном, от которого в груди Мэри разлилось горячее, обжигающее тепло.

Девушка понимала: предложение было тактичным. Она видела, как много на плечах этой женщины — работа, быт, сын, — и не хотела, чтобы Долорес чувствовала жалость. Это было приглашение в семью, а не милостыня.

Они вышли под шум ветра. Долорес напутствовала сына из дверей: — Бенджамин, доведешь девушку до крыльца! И чтобы ни одного насморка, иначе мне с тобой разговаривать не захочется!

Они хихикнули и вышли в морозную ночь. Снег поскрипывал под ногами, холод пробирался под шарфы, но ничто не могло охладить их сердца. Это был просто рождественский ужин, обычное событие, но для Бена и Мэри оно значило всё. Они умели ценить малое: тепло чужого дома, заботу чужой матери, возможность просто идти рядом.

— Мэри, — тихо заговорил Бен, когда они свернули на ее улицу. — Я… я так рад, что ты позвала маму. Это было смело.

— Я тоже, Бен, — почти шепотом ответила она. — Мне было страшно, но у тебя такая добрая мама… Я просто не смогла удержаться.

— Знаешь, у нее еще и день рождения в этот день. Представляешь?

— Что?! — Мэри остановилась, глядя на него широко раскрытыми глазами. — Она согласилась прийти к нам в свой день рождения и еще помогать с готовкой?

— Такая вот она, — усмехнулся Бен. — Невозможная.

— Она необыкновенная, Бен. Я буду это ценить, — выдохнула Мэри, и вдруг ее взгляд заметался. — Бен, если у нее день рождения… Нам нужно срочно придумать подарок. Чтобы не прогадать!

— Ну, с этим как раз проблем не будет, — улыбнулся мальчик, глядя на то, как свет фонаря играет в ее волосах. — Главное, что она уже будет там. А это — лучший подарок.

Всю дорогу до дома Мэри перебирала в голове варианты подарка. Каждый купленный сертификат в ресторан, кажется, проваливался сквозь пальцы. Она терзала Бена бесконечными вопросами: что любит его мать? Какие у нее увлечения? Есть ли среди ее желаний что-то, что не связано с домашними хлопотами? Бен, отвечая, наблюдал за ее метаниями. Этот порыв, эта искренняя забота, даже в самых простых вещах, — именно такой и была его Мэри. Той самой, необыкновенной, ради которой, как он вдруг осознал, хотелось пройти сквозь морозы и ненастья.

Они подошли к девушкиному переулку. Шаг замедлился, словно земля под ногами пошла против них. Скоро прощание. Холод пробирал до костей, но в глазах Бена Мэри казалась ярче, чем всегда. Светлые волосы, словно вытканные из весенней пшеницы, каштановые ресницы, обрамляющие бездонные голубые глаза – в них отражалась старина, время, в котором он, Бенджамин, мог стать рыцарем, достойным такой дамы. В этом внезапном, рыцарском порыве родилась мысль, которая уже не могла остаться невысказанной.