Девушка-снайпер

— Смотрите, — сказала мать и слегка повела плечами, будто демонстрируя обновку.

Марлен подбежал и потрогал ткань.

— Ты теперь доктор?

— Пока нет. Но, может быть, меня оставят при отделении.

Она сказала это тихо, почти неуверенно, будто боялась, что слова, произнесенные вслух, спугнут удачу. Но глаза у нее блестели.

— Если оставят, у нас будет комната. Своя.

Сания посмотрела на белый халат и впервые за долгое время позволила себе подумать, что, может быть, они действительно останутся здесь. Что дорога, яма, камни, отец, все это осталось позади, в другой, законченной части жизни, а впереди начинается новая.

В тот же вечер мать достала из кармана халата маленький гребень.

Дешевый, деревянный, с двумя обломанными зубцами.

Она села на топчан и начала медленно расчесывать волосы, впервые за долгое время не наспех, а как будто у нее вдруг появилось на это время.

Сания смотрела на гребень и не могла отвести глаз.

Гребень твоей матери.

Мне не нужен гребень.

Нужен.

Отец так и не успел его купить. Сания даже не помнила, думала ли она об этом с той дороги, когда он это пообещал.

— Откуда он у тебя? — спросила Сания.

— Купила. На первое жалованье.

Мать провела гребнем по волосам еще раз и посмотрела куда-то мимо Сании.

— Твой отец обещал мне гребень. Помнишь?

— Помню.

— Вот я сама себе и купила.

Она улыбнулась, но улыбка вышла кривой, и Сания поняла, что мать в этот момент тоже думает не о гребне.

Через несколько дней мать начала кашлять.

Сначала это казалось пустяком, просто сухой, короткий кашель по вечерам, который она сама объясняла пылью в отделении. Но кашель не проходил, а через неделю к нему добавилась слабость. Мать стала быстрее уставать, отказывалась от еды, ссылаясь на то, что не хочет.

Потом появился озноб.

Сания заметила это первой: мать сидела рядом с ними под теплым вечером и все равно куталась в платок, а руки у нее слегка дрожали.

Внутри у Сании похолодело мгновенно, будто кто-то плеснул на нее ледяной водой.

Она уже видела это.

Не так, но похоже.

Слабость, которая приходит незаметно и не уходит. Тело, которое день за днем становится чуть менее живым, чем накануне.

— Тебе плохо, — сказала она. Не спросила. Сказала.

— Немного продуло, — ответила мать. — Пройдет.

Сания промолчала, но той ночью она не спала, слушая, как рядом дышит мать, и считая каждый выдох так же, как когда-то считала удары сердца отца.

Через два дня мать не смогла встать на смену.

Анна Петровна пришла сама, спросила несколько вопросов, послушала грудь через тонкую трубку, потрогала лоб тыльной стороной ладони. Ее лицо не изменилось, но Сания уже научилась читать взрослых по тому, что они стараются не показать, и увидела, как что-то в глазах Анны Петровны стало жестче.

— Ее нужно положить в отделение, — сказала Анна Петровна.

Мать хотела возразить, что справится дома, что это просто простуда, но сил на спор у нее уже не осталось.

Ее увели в другое крыло здания, туда, где Сания раньше не бывала.

Детей оставили при пункте под присмотром соседки. Сания приходила каждый день после работы соседки и подолгу сидела у двери отделения, пока ее не пускали внутрь на несколько минут.

Однажды, когда Санию наконец пустили внутрь, она застала Анну Петровну у постели матери. Мать сидела, откинув рукав рубахи, и рассматривала собственное предплечье. Кожа была усыпана мелкими красноватыми пятнами, которых там не было еще позавчера.

Анна Петровна наклонилась ближе, провела пальцем рядом с пятнами, не касаясь их, и надолго замолчала.

Мать подняла на нее глаза.

— Похоже?

Анна Петровна не ответила сразу.

Она аккуратно опустила рукав обратно, будто это могло что-то изменить, и только потом сказала что-то тихое, чего Сания не расслышала.

Сания не знала, что означают эти пятна, температура, которая не спадала вторую неделю, спутанность к вечеру. Но она видела достаточно, чтобы понять главное.

Мама испугалась.

А мама не боялась почти ничего с тех пор, как они похоронили отца.

После этого она перестала обещать, что скоро встанет.

Сначала она пыталась не пугать Санию, отвечала на вопросы уклончиво, переводила разговор на Марлена, на школу, на будущее. Но однажды, когда Сания в очередной раз спросила, когда она вернется домой, мать взяла ее за руку и сказала прямо:

— Сания. Сядь рядом. Мне нужно с тобой поговорить.

Голос был спокойный, но какой-то новый, не такой, каким мать говорила даже во время самых тяжелых дней на дороге.

Сания села.

— Я хочу, чтобы ты меня внимательно выслушала. И запомнила.

— Ты поправишься.

— Сания.

— Ты обещала.

Мать посмотрела на нее долгим взглядом.

— Я обещала многое. Комнату. Окно. Хлеб каждый день. Я сама очень хотела в это верить.

Она сжала руку Сании чуть крепче.

— Но иногда все равно случается по-другому. Ты уже это знаешь.

Сания почувствовала, как к горлу подкатывает знакомая тяжесть, та же, что была на дороге рядом с отцом.

— Не говори так.

— Я должна.

Мать помолчала, собираясь с силами.

— Если что-то случится со мной, ты пойдешь к Анне Петровне. Она знает, кому сообщить. Меня похоронят как положено. Тебе этим заниматься не придется.

Сания замотала головой, но мать продолжала, будто боялась не успеть.

— После этого вас с Марленом отведут в детприемник. Оттуда вас распределят в детский дом. Ты слышишь меня?

— Слышу.

— Это самое главное, что я тебе скажу, поэтому слушай хорошо. Держись рядом с братом. Не отходи от него ни на шаг. Если вас начнут распределять по разным местам, спрашивай, куда отправляют его. Громко спрашивай, при всех. Не давай увести его молча.

— Мама...

— Говори всем, что вы брат и сестра. Каждый раз. Даже если кажется, что это и так понятно. Взрослые торопятся, у них много детей и мало времени, они могут просто развести вас в разные стороны, если ты промолчишь.

Она посмотрела Сании прямо в глаза.

— Твоя главная задача теперь, Сания, это Марлен. Беречь его. Не отпускать его руку. Ты поняла?

Сания хотела снова сказать, что мать поправится, что все это не нужно, что она обещала. Но слова застряли где-то внутри, и вместо этого она заплакала.

— Мы же только начали, — сказала она сквозь слезы. — У тебя халат. Ты сказала, будет комната. Свое окно.

— Я знаю.

— Ты сама говорила.

— Я знаю, Сания. Я сама очень хотела, чтобы это было правдой.

Голос матери дрогнул, впервые за весь разговор, и Сания увидела, что она тоже держится из последних сил, только скрывает это лучше, чем раньше.

— Поэтому мне важно успеть сказать тебе все сейчас. Пока я еще могу.

В последующие дни матери становилось хуже.

Температура почти не спадала. Иногда она путала день с вечером, звала Санию, хотя та сидела прямо рядом, несколько раз спрашивала, где дети, глядя прямо на них и не узнавая сразу.

В один из таких моментов она вдруг схватила Санию за руку с неожиданной силой.

— Марлена не отдавай.

— Мама, я здесь. Это я, Сания.

Мать несколько секунд смотрела на нее, будто узнавая заново, потом обмякла обратно на подушку.

— Не отдавай, — повторила она уже тише.

Сания сидела рядом каждую свободную минуту, держала ее за руку, вытирала лоб влажной тряпкой, как когда-то мать вытирала лоб отцу. Иногда ей казалось, что она смотрит на один и тот же сон второй раз, только героев поменяли местами.

В одну из ночей, когда матери на короткое время стало легче, она снова позвала Санию к себе.

Голос был слабым, но ясным.

— Проверим, что ты запомнила.

Сания кивнула, боясь, что голос ее подведет.

— К кому ты пойдешь?

— К Анне Петровне.

— Что она сделает?

— Поможет. С похоронами. С нами.

— А потом куда вас отведут?

— В детприемник. Оттуда в детдом.

— И что ты должна делать?

Сания сжала ее руку.

— Не отпускать Марлена.

Мать слабо улыбнулась, и в этой улыбке было что-то похожее на облегчение, будто она наконец могла позволить себе устать.

— Хорошая девочка.

Она закрыла глаза, но руку Сании не отпустила.

Через два дня, ночью, Сания сидела рядом, как обычно, и не заметила момента, когда дыхание матери изменилось.

Оно просто стало тише. Потом еще тише.

Потом его не стало совсем.

Сания несколько секунд сидела неподвижно, все еще держа ее за руку.

На этот раз она не стала трясти ее за плечо. Не стала звать. Не стала уговаривать себя, что это просто крепкий сон.

Она уже знала это дыхание слишком хорошо, чтобы обманываться снова.

— Мама, — тихо сказала она.

Ответа не было.

Слезы потекли сами, без крика, без борьбы. Сания сидела и плакала тихо, положив голову на край койки, все еще не выпуская материнскую руку из своей.

Ей хотелось остаться так навсегда. Не двигаться, не думать, просто держать эту руку, пока она не станет такой же холодной, как рука отца в то утро.

Но где-то на самом дне памяти прозвучали слова.

Беречь его. Не отпускать его руку.

Сания подняла голову.

Она заставила себя разжать пальцы. Осторожно положила материнскую руку на одеяло. Вытерла лицо тыльной стороной ладони, точно так же, как когда-то это делала мать.

Потом встала и пошла искать Анну Петровну.

Она нашла ее в коридоре, среди других забот, других больных, других разговоров, которые для Анны Петровны были обычным вечером на работе.

— Анна Петровна.

Та обернулась, увидела лицо Сании, и что-то в ней сразу переменилось.

— Мама сказала обратиться к вам, — сказала Сания. Голос был ровным, только руки дрожали. — Она умерла.

Анна Петровна не стала ничего уточнять. Она молча взяла Санию за плечо, коротко сжала, и это было единственное утешение, которое она себе позволила. Потом сказала, что дальше все возьмет на себя, и велела Сании идти к Марлену.

Марлен спал за занавеской у соседки.

Сания разбудила его тихо, села рядом и взяла за руку.

— Марлен.

— Что?

— Мне надо тебе сказать.

Он сонно моргнул.

— Мама умерла.

Марлен несколько секунд смотрел на нее, не понимая.

— Она же в отделении. Она поправляется.

— Нет. Она умерла сегодня ночью.

Его лицо начало меняться, медленно, как будто слова доходили до него не сразу.

— А папа? — вдруг спросил он. — Он тоже не догонит?

Сания долго молчала.

Потом впервые за все это время сказала ему правду до конца.

— Папа тоже умер. Тогда, в дороге. Мы с мамой тебе врали, чтобы ты не боялся.

Марлен заплакал, но это был другой плач, чем тогда над матерью, тише, без сопротивления, скорее плач ребенка, который наконец перестал ждать.

Сания обняла его и держала, пока он не затих.

Наутро Анна Петровна помогла с тем немногим, что нужно было сделать. Мать похоронили как полагается, не в степи, не под камнями, а на настоящем кладбище, с именем. Собирая их немногие вещи в дорогу, Сания взяла с собой материнский гребень. Завернула его в тот же лоскут ткани, в котором все это время прятала хлеб.

Гребень занял место рядом с хлебом, как будто это были две вещи одной природы: то, что нельзя было позволить себе потерять.

Анна Петровна проводила их до самого детприемника. У входа она присела перед Санией, чтобы оказаться на уровне ее глаз.

— Помни, что я тебе скажу. Если начнут разделять, спрашивай, куда его отправляют. Громко. При всех. Не молчи.

— Я знаю.

— Твоя мать тебе уже это говорила.

— Да.

Анна Петровна кивнула, будто проверила что-то важное и осталась довольна ответом.

Внутри, за дверью, толпились дети всех возрастов, и Сания сразу почувствовала знакомый холод, тот же, что был у стола регистрации, только теперь рядом не было ни отца, ни матери, только Марлен и она сама.

Она крепче сжала его руку.

— Не отпускай меня, — сказал Марлен.

— Не отпущу.

Она произнесла это не как обещание, которое можно нарушить, если станет слишком трудно.

Она произнесла это как поручение, которое теперь принадлежало только ей.

И пошла вперед, ведя брата за собой, туда, где начиналась жизнь без родителей.

Глава 4. Список

За дверью приемника-распределителя оказался совсем другой мир, чем тот, что Сания успела узнать за месяц в Алма-Ате.

Здесь не было тихих коек, отгороженных занавесками. Здесь были голоса, десятки голосов сразу: детский плач, окрики воспитательниц, скрип дверей, чей-то заходящийся кашель, стук деревянных мисок. Дети сидели вдоль стен, стояли группами, лежали прямо на полу, завернувшись в то, что у кого нашлось. Одни выглядели совсем маленькими, другие уже почти взрослыми. У кого-то в руках был узел размером в две ладони, у кого-то не было ничего.

Женщина в сером халате прошла мимо со списком в руках, выкрикивая фамилии. Другая тащила за руку упирающегося мальчика к дальней двери. Третья считала детей у стены, водя пальцем по воздуху и шевеля губами.

Сания крепко сжала руку Марлена.

— Держись рядом.

— Я держусь.

Мимо прошла девочка лет двенадцати, толкнула Санию плечом, даже не заметив. Марлен вздрогнул и прижался ближе.

К ним подошла женщина с журналом.

— Фамилия?

Сания назвала.

— Одна?

— Нет. С братом.

Женщина посмотрела на Марлена, потом снова на Санию, что-то отметила.

— Возраст?

— Мне девять. Ему пять.

— Родители?

— Умерли. Оба.

Женщина не подняла головы, просто записала, как когда-то на пункте записывал мужчина за столом. Но что-то в том, как она задержала карандаш, заставило Санию сказать быстрее, чем она успела подумать:

— Мы брат и сестра. Пожалуйста, запишите нас вместе.

— Запишу, что вы родственники. Дальше решает комиссия.

— Какая комиссия?

— Иди, девочка. За тобой очередь.

Их подвели к длинному столу, где сидели несколько человек с бумагами. Один спрашивал год рождения и записывал детей постарше в одну тетрадь. Другой, с более тонкой пачкой листов, забирал тех, кто помладше.

Марлена направили к младшему столу.

Сания шагнула следом, но чья-то рука мягко, но твердо остановила ее за плечо.

— Ты сюда, к тем, кто постарше.

— Я с ним.

— Сейчас просто перепись. Не разлучаем.

Сания не сдвинулась с места, пока не увидела, что Марлена усадили на скамью в паре шагов от нее, а не увели куда-то за дверь. Только тогда она позволила отвести себя к своему столу.

Но глаза все равно возвращались к брату каждые несколько секунд, будто расстояние между двумя столами могло вдруг вырасти, если она отвернется дольше, чем на вдох.

После переписи детей повели строем в другое помещение, разделенное дощатой перегородкой. Там раздавали жидкую похлебку в одинаковых железных мисках. Сания села рядом с Марленом на длинной скамье и следила, чтобы никто не подвинул его миску и не забрал хлеб раньше времени.

Потом была баня, тесная и наспех устроенная, с несколькими ведрами горячей воды на всех. Мальчиков и девочек развели по разным сторонам занавески, и на те несколько минут, пока Марлена не было видно, у Сании внутри будто оборвалась нитка. Она мылась быстро, не разбирая, где вода, а где мыло, вслушиваясь в детские голоса за перегородкой, пытаясь различить среди них его.

Когда она вышла, Марлен уже сидел на скамье, завернутый в чужое полотенце, и сразу вскинул голову.

— Ты долго.

— Недолго.

Женщина осмотрела у обоих голову, провела гребнем по волосам в поисках вшей, коротко кивнула и махнула в сторону стопки одежды. Марлену досталась рубаха на два размера больше, с чужим заплатанным воротом. Сания помогла закатать ему рукава.

— Не снимай мою, — сказал он, вцепившись в подол.

— Никто не снимет.

Остаток дня они провели в общей комнате, среди других детей, тихо сидя на своей скамье. Марлен не отпускал ее руку даже во время еды, ел одной рукой, вторая оставалась в ее ладони.

К вечеру в комнату вошла женщина с папкой под мышкой и заведующая приемником. Дети затихли сами, без окрика, будто уже знали, что означает такой вход.

— Слушайте внимательно, — сказала женщина с папкой. — Завтра утром начинается распределение. Тех, кто младше семи, отправят в детский дом номер четыре, для маленьких. Тех, кто старше, в детский дом номер одиннадцать.

По комнате прошел шум, кто-то сразу заплакал, кто-то вскочил с вопросом.

Сания вскочила первой.

— Мой брат не поедет один.

Женщина подняла на нее глаза, устало, как на десятого ребенка за вечер, задавшего тот же вопрос.

— Ему пять лет?

— Да.

— Значит, детский дом номер четыре.

— А я одиннадцать.

— Значит, ты в другой.

— Мы брат и сестра.

— Я это уже слышала сегодня десять раз от десяти разных детей.

Сания замерла на секунду, но не отступила.

Она вспомнила голос матери, слабый, но ясный, тот вечер, когда мать проверяла, что она запомнила.

Спрашивай, куда отправляют его. Громко. При всех. Не давай увести его молча.

Сания повысила голос настолько, чтобы его услышала вся комната.

— Куда именно едет детский дом номер четыре? В каком он районе? Запишите мне название.

Женщина с папкой посмотрела на нее внимательнее.

— Тебе зачем?

— Чтобы знать, куда идти, когда мы захотим быть вместе.

В комнате стало тише. Заведующая переглянулась с женщиной с папкой.

— Улица Фурманова, — сказала наконец женщина. — Детский дом номер четыре.

— Запишите, пожалуйста. Мне нечем запомнить.

Кто-то протянул огрызок карандаша. Сания нацарапала адрес на обрывке газеты, подобранном с пола, и спрятала его в тот же лоскут, где хранился хлеб и материнский гребень.

— Это ведь не навсегда? — спросила она. — Нас потом переведут вместе?

Заведующая устало потерла переносицу.

— Такое бывает. Если освободится место в одном доме, могут перевести. Иногда родственников объединяют по запросу.

— Как подать запрос?

— Через воспитателя вашего дома. Он напишет, ты жди ответа.

Это было не обещание. Но это было что-то, за что можно было держаться, и в ту ночь Сания повторяла эти слова себе, лежа рядом с Марленом, столько раз, что они начали звучать почти как правда.

Утром детей построили в два ряда во дворе. Младших в один, старших в другой. Между рядами оставили узкий проход, по которому ходили воспитатели, сверяя фамилии по спискам.

Марлен вцепился в руку Сании обеими руками.

— Я не хочу туда.

— Это ненадолго.

— Ты обещала не отпускать.

Дыхание у нее сбилось, будто грудь перетянули веревкой.

— Я не отпускаю. Просто нас на время поставят в разные ряды.

Воспитательница подошла, мягко, но настойчиво потянула Марлена за плечо.

— Пойдем, мальчик. Тебя ждут в четвертом ряду.

— Нет!

Марлен закричал и обхватил Санию поперек живота. Она обхватила его в ответ, вцепившись в рубаху так крепко, что побелели костяшки.

— Не трогайте его.

— Девочка, отпусти. Так всем тяжелее.

— Не отпущу.

Не отпущу.

Слова прозвучали у нее в голове раньше, чем она вспомнила, откуда они. Это она сама сказала их у входа сюда, всего день назад.

Подошел второй сотрудник. Вдвоем они начали разжимать пальцы Сании один за другим, спокойно, привычно, будто делали это далеко не в первый раз за это утро.

— Не отпускай меня! — закричал Марлен. — Сания, не отпускай меня!

— Держись!

Пальцы разжимались один за другим, и она ничего не могла с этим сделать. Не сила исчезла из ее рук, а руки взрослых оказались сильнее, чем ее решимость их не отпускать.

Марлена оторвали от нее и понесли к другому ряду, а он выгибался назад, протягивая к ней руки.

— Сания!

Она рванулась следом, но кто-то удержал ее за плечи.

— Стой на месте. Хуже сделаешь.

Она осталась стоять, потому что ноги отказались бежать, а не потому, что согласилась.

Марлена поставили в ряду младших. Он больше не кричал, только плакал, тихо, глядя на нее через весь двор, будто расстояние между рядами было единственным, что еще связывало их друг с другом.

Сания заставила себя подойти к воспитательнице, той самой, что говорила про адрес.

— Детский дом номер четыре, улица Фурманова. Вы это уже говорили. Мне нужно знать точный адрес, кто будет сопровождать группу, и когда я смогу узнать, что он доехал.

Женщина, кажется, впервые за утро посмотрела на нее не как на одну из многих.

— Список сопровождающих у заведующей. Спроси у нее фамилию воспитателя, который поедет с четвертым рядом.

Сания кивнула и записала это тоже, на том же обрывке газеты.

Она осталась стоять во дворе, пока последнюю группу младших не увели за ворота. Дыхание давалось ей с трудом, будто во дворе не хватало воздуха на всех. Но она не позволила себе сесть на землю и заплакать.

Она вспомнила мать.

Не отходи от него ни на шаг.

Она не сумела выполнить это буквально. Но оставалась вторая часть поручения, та, что можно было выполнить даже сейчас, без Марлена рядом.

Сания пошла искать заведующую.

— Мне нужна фамилия воспитателя, который сопровождает детский дом номер четыре. И через сколько дней я смогу узнать, что группа доехала.

Заведующая устало кивнула, будто уже привыкла к таким вопросам от старших детей.

— Воспитателя звали Громова. Отправь запрос через неделю, раньше документы не дойдут.

Сания записала фамилию рядом с адресом.

Прошло пять дней.

Пять дней в приемнике тянулись медленно, между переписями, короткими уроками грамоты для тех, кто ждал распределения, и очередями за похлебкой. Сания считала их, как когда-то считала камни на могиле отца, будто счет мог удержать что-то на месте.

На шестой день она добилась разговора с заведующей.

— Я насчет брата. Марлен, детский дом номер четыре, ехал с группой Громовой.

Заведующая нашла нужный журнал, провела пальцем по строчкам, потом еще раз, медленнее.

— Странно.

— Что странно?

— По нашим документам он выбыл в составе группы шестого числа. Но детский дом номер четыре только что прислал список поступивших детей. Его в этом списке нет.

Пол под ногами будто качнулся, хотя Сания стояла неподвижно.

— Как это нет?

— Возможно, ошибка в списке. Такое случается, документы теряются, переписывают наспех.

— Где он тогда?

— Я не знаю, девочка.

Заведующая позвонила в детский дом номер четыре, долго ждала ответа, потом коротко переговорила с кем-то на другом конце провода. Сания стояла рядом, вслушиваясь в каждое слово, которое могла разобрать.

— Они утверждают, что не получали ребенка с таким именем, — сказала заведующая, положив трубку. — Группа прибыла шестого числа, все совпадает, кроме одного.

— Кроме Марлена.

— Да.

Заведующая достала список сопровождения, сверила его с отправленным журналом.

— По документам детей было двенадцать. Уехали двенадцать. Приехали одиннадцать.

— Куда делся двенадцатый?

— Возможно, в дороге кого-то пересадили на другую подводу, если не хватало мест. Возможно, кого-то направили в другое учреждение, если в четвертом доме не хватило коек. Такое бывает, особенно когда групп много, а сопровождающих мало.