- -
- 100%
- +
— Она ходила с синяками, которые не могла скрыть даже толстым слоем пудры. Ей хотелось уйти, но он крупно задолжал опасным людям. Поэтому Маша просила у меня денег.
— И вы дали?
— Я предложил сделку. — Степан посмотрел на неё. В его взгляде было что-то... почти умоляющее. — Я даю ей сумму, достаточную, чтобы покрыть долги Виктора и начать новую жизнь. А она… она обещает хранить молчание о некоторых семейных обстоятельствах, которые я хотел бы оставить в тайне.
— Каких обстоятельствах?
Инга прищурилась. Тишина в кабинете стала тяжёлой. В ней таилось что-то неведомое — но смертельно опасное. Что-то, что могло разрушить этот дом до основания.
Степан встал и подошёл к окну, за которым бушевала метель. Снег бился в стекло — назойливо, настойчиво, как кредитор, требующий своё. Или желал стать свидетелем исповеди, пытаясь прорваться внутрь.
— Моя сестра Стелла была не просто мотовкой, — произнёс он, не оборачиваясь. — Она была шантажисткой.
Инга замерла.
— Стелла узнала много лет назад, что я… — Он запнулся: то ли слово застряло в горле, то ли признание было подобно ножу, который он вонзал в собственную грудь. — Что я не имею права на большую часть этого состояния. Дом, земли, счета — всё это по праву должно принадлежать сыну моего погибшего брата. Но тот пропал без вести много лет назад. Я… я подделал документы, чтобы оставить всё себе. Стелла знала об этом и годами вымогала у меня деньги.
Инга медленно опустилась в кресло, переваривая свалившуюся на неё информацию о фальшивом наследство, шантаже, подделке документов и, как итог — два трупа.
— А Маша? — спросила она. — При чём тут Маша?
— Маша — дочь того самого секретаря, который помогал мне с документами. Старик умер, но остались кое-какие бумаги. Она нашла их случайно — разбирая старый отцовский сейф после похорон.
Он помолчал.
— И пришла ко мне не только за деньгами на побег от мужа, но и с этими бумагами. Она хотела, чтобы я выкупил их.
— Банальный шантаж, — констатировала Инга. — Маша шантажировала вас.
— Мягко говоря, да… — горько усмехнулся Степан. — Но я предложил сделку. Я даю ей деньги, она отдаёт мне бумаги и уходит от Виктора. Мы договорились, что всё решится после встречи Нового года.
— Но Виктор погиб. И Стелла убита. — Инга встала. Подошла к нему ближе. — Теперь, когда Стеллы нет, а Виктор мёртв, Маша становится единственной, кто владеет компроматом на вас. И она становится богатой вдовой. Вы понимаете, как это выглядит?
Степан медленно повернулся к ней. В его глазах отразился огонь камина — алый, пляшущий, похожий на закат над полем битвы.
— Ты думаешь, Маша убила Стеллу и мужа, чтобы получить наследство и единолично завладеть компроматом?
— Я не думаю, — ответила Инга. — Я собираю факты.
Пауза.
— Но у неё вполне обоснованный мотив, доступ к вину и к Виктору.
— Маша — хрупкая женщина, — возразил Степан. — Она бы не смогла задушить мужчину.
— Если только он не находился под действием препаратов… — Инга не отступала. — Или если она застала его врасплох. Или если у неё был сообщник.
— Сообщник? Кто?
Инга задумалась.
В голове, как карты в колоде, мелькали лица. Семён и Пётр — с их пугающим единством, с их синхронными движениями и одинаковыми мыслями. Невозмутимый Филипп — дворецкий, который видел всё, но не говорил ничего. Аркаша — наркоман с пузырьком неизвестной жидкости. И, наконец, сам Степан — который, возможно, устранял свидетелей своего преступления.
— Я не знаю пока, — призналась она. — Но я обязательно узнаю.
В этот момент раздался стук в дверь — резкий, настойчивый. Так стучат, когда за спиной стоит смерть, а каждое мгновение может стать последним.
— Войдите, — Степан насторожился.
Дверь открылась, и вошел Филипп. В его обычно бесстрастных глазах читался страх.
— Прошу прощения, хозяин. — Голос его дрожал — чуть-чуть, едва заметно. — Барышня Инга… Там это… В подвале.
— Что в подвале? — Инга вскочила.
— Я спустился проверить отопление, и… — Филипп сглотнул воздух. Кадык его дёрнулся — резко, судорожно. — Там кто-то есть.
— Кто?
— Не знаю, сударыня. — Он покачал головой. — Я слышал шаги. И видел свет. Сначала я подумал, что мне почудилось, но звук повторился: глухой, крадущийся. Дверь в ледник заперта, как и всегда, а ключ у вас, хозяин.
Степан нахмурился, похлопал себя по карману и вытащил ключ.
— Ключ у меня, — подтвердил он. — И он никуда не девался.
— Ключ у вас, но дверь, очевидно, не заперта со двора, — вставил Филипп.
— Значит, кто-то проник в дом снаружи, — сделала вывод Инга. — Или кто-то из нас прячется там, где не должен.
— Или убийца готовит следующую жертву, — добавил Степан.
Они втроём спустились в подвал. С каждой ступенькой сырость становилась ощутимее. Она пробиралась под одежду — холодными, липкими щупальцами, — заползала за шиворот, добиралась до позвоночника. Пахло затхлостью, плесенью, старым вином — смесь, от которой кружилась голова.
Винный погреб был погружён во тьму. Филипп зажёг фонарь. Луч света заметался по стенам — выхватывая из темноты дубовые бочки, покрытые паутиной бутылки, старые, почерневшие от времени полки.
Они подошли к тяжелой закрытой металлической двери ледника. Степан достал ключ, вставил в замок и повернул. Замок щёлкнул, и дверь со скрежетом открылась.
В леднике из-за холода и сырости дыхание превращалось в облачка пара — белые, призрачные, тут же таявшие в темноте. Пахло землёй — сырой, тяжёлой, кладбищенской. И чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным.
«Смертью», — подумала Инга. — «Здесь пахнет смертью».
Филипп поднял фонарь. Луч света выхватил из темноты старые ящики, ржавые инструменты, сломанные стулья и… скорчившуюся в углу фигуру Аркаши.
Он сидел на полу — обхватив колени руками, прижав подбородок к груди и трясясь, как в лихорадке. Одежда его перепачкалась какой-то липкой грязью, волосы слиплись и висели сосульками. Дыхание было прерывистым — сбивчивым, как ритм испорченного метронома, а глаза — красные, безумные, — уставились на свет, как у зверя, который загнан в угол и знает, что выхода нет.
— Аркаша?! — воскликнула Инга. — Как ты здесь оказался? Ты же должен быть в своей комнате!
Аркаша поднял на неё мутный взгляд и прошептал едва слышным голосом:
— Я… я не могу там оставаться. Она меня убьёт...
Пауза.
— Я знаю, кто убийца. Я видел.
— Кто? — Инга опустилась перед ним на корточки.
Аркаша судорожно сглотнул. Кадык его дёрнулся — резко, болезненно. Глаза наполнились слезами — мутными, грязными, как вода в луже после дождя.
— Это… это она, Маша. — Голос его сорвался на шёпот. — Когда я шёл к камину, то увидел её выходящей из ванной после того, как убили Виктора. У неё на руках я заметил кровь. Она разглядывала свои ладони — как будто не понимала, что на них такое. Потом мыла руки в коридорной раковине.
Инга покачала головой. Обвинение было серьёзным... слишком серьёзным, чтобы основываться на словах наркомана.
— Почему ты не рассказал сразу?
— Потому что Машка меня убьёт! — закричал Аркаша.
Голос его разнёсся по леднику — гулко, страшно, как выстрел в закрытой комнате. Кричал он с такой силой, с таким отчаянием, что казалось, сейчас его лёгкие разорвутся.
— Она уже убила двоих, эта психопатка!
— Тише, — раздался голос Степана, подошедшего ближе.
Трость его стучала по каменному полу — глухо, ритмично, как похоронный марш.
— Филипп, принеси воды… хотя нет, постой, мы все вместе пойдём в дом.
— Я не вру! — Аркаша схватил Ингу за руку.
Пальцы его были ледяными, и цепкими — как когти, как клещи, как что-то, что не хотело отпускать. Они впились в её запястье с неожиданной силой — силой отчаяния, силой страха.
— Я знаю, я наркоман, вы мне не верите, но это правда! Она сказала Виктору, что хочет поговорить с ним в ванной, чтобы никто не слышал. А потом… потом…
— Хорошо, — Инга не высвободила руку, не отшатнулась, не показала слабости. — Мы разберемся... а сейчас ты пойдёшь со мной и будешь под моей охраной.
Она помогла Аркаше подняться. Он от слабости едва держался на ногах, пошатывался, цеплялся за Ингу, дыша часто и мелко.
Когда они вышли из ледника и направились к лестнице, их встретили Семён и Пётр. Близнецы стояли неподвижно — как два изваяния… два стража на ступенях, преграждая путь. Их одинаковые лица в полумраке казались двумя масками — снятыми с одного мертвеца.
— Что случилось? — спросил Семён. — Мы искали его повсюду. Он сбежал?
— Он прятался в леднике, — ответила Инга. — И утверждает, что видел убийцу.
— Кого? — одновременно спросили близнецы.
Инга посмотрела на них. Потом на Степана. Потом на дрожащего Аркашу.
— Пока я не могу сказать. Но скоро мы всё выясним. А сейчас — всем спать. Утро вечера мудренее.
Она повела Аркашу наверх, спиной чувствуя на себе тяжёлые, недоверчивые взгляды близнецов. Они не сводили с них глаз — пока они не скрылись за поворотом лестницы. Инга понимала: слова наркомана — не улика. Он может лгать, может заблуждаться или видеть то, чего не было.
«Но в этом доме, — думала она, — где каждый лжёт, где каждый скрывает свой скелет в шкафу или в голове, правда может стоить жизни».
Она заперла Аркашу в свободной комнате рядом со своей.
Проверила окна — заперты. Проверила замок — надёжен. Села в кресло у двери, положив на колени тяжёлый фонарь, и стала слушать. Она прислушивалась к каждому шороху, к каждому потрескиванию половиц. А за окнами выла метель, словно стая голодных волков.
«Кто следующий? — думала Инга.
Она закрыла глаза. Не спать — просто дать отдых воспалённому мозгу. Перед внутренним взором проплывали лица: Семён и Пётр — два одинаковых стража или два убийцы? Маша — вдова, которая стала богаче на одно состояние? Степан — фальшивый наследник, устраняющий свидетелей? Аркаша — наркоман, который знает больше, чем говорит? Филипп — дворецкий, который видел всё, но молчит?
«Или все они? Или никто?»
Она открыла глаза. Сквозь щель в портьере пробивался серый, предрассветный свет, означавший, что ночь кончалась, но кошмар — нет.
«Сколько ещё тайн скрывают стены этого проклятого особняка?»
Она встала и, подойдя к широкому окну в коридоре, отодвинула портьеру. Снег всё падал и падал: белый, бесконечный, равнодушный.
«И сколько ещё крови прольётся, прежде чем всё кончится?»
Этого она не знала, но понимала главное:
«Убийца среди нас. И он не остановится, потому что ему есть что терять. Или, что гораздо хуже — терять ему нечего…»
Глава 4. Ночной гость мертвецов
У двери комнаты Аркаши Инга дежурила, не сомкнув глаз, до самого рассвета, сидя в старинном мягком кресле, а на её коленях лежал большой тяжёлый фонарь — своеобразное орудие самозащиты в доме, где пахло смертью.
В третьем часу ночи, когда тишина стала особенно липкой и зыбкой, она услышала шаги в коридоре — осторожные, крадущиеся. Кто-то двигался от лестницы в сторону их крыла — медленно, с какой-то неестественной плавностью, будто шёл не человек, а призрак, ещё не научившийся ступать по материальному миру. Инга замерла — ни одного лишнего движения, затем начала подниматься из кресла, которое предательски скрипнуло.
В полумраке, где редкие бра отбрасывали на стены рваные пятна света, двигалась фигура, явно женская, в халате и с распущенными волосами, чёрные пряди которых падали на плечи. Половицы поскрипывали под весом тела — кто-то тщетно старался ступать очень тихо.
Маша Садовская шла по холодному полу и в её руке горела свеча в старом, тёмного серебра подсвечнике. Пламя дрожало, отбрасывая пляшущие тени на стены, и в этом неверном свете лицо женщины казалось восковой маской — бледное, застывшее, с пустыми глазами. Инга выскользнула в коридор и бесшумно, как тень, проследовала за ней, охваченная тяжёлым предчувствием. Она держалась на расстоянии в несколько шагов — достаточно близко, чтобы не потерять её из виду, и достаточно далеко, чтобы не выдало собственное дыхание, если оно вдруг станет слишком громким.
Маша, не оборачиваясь, двигалась к лестнице, ведущей на первый этаж, затем спустилась в тёмный холл — темнее, чем коридор. Камин погас давно, и лишь редкие угли тлели под пеплом, изредка вспыхивая багровыми отсветами на стенах. В этих вспышках стены казались облитыми кровью, а тени — живыми существами. Не останавливаясь, она пересекла холл, прошла мимо столовой, где ещё чувствовался запах вчерашнего ужина, и направилась в сторону малой гостиной — той самой, где лежали тела.
Инга замерла у поворота, наблюдая, как Маша остановилась перед запертой дверью. Женщина стояла так неподвижно, что казалась частью стены — статуей скорби, изваянной из мрамора и отчаяния, которую какой-то жестокий скульптор забыл в этом проклятом доме. Свеча в её руке дрожала, и тени плясали по её лицу, высвечивая незнакомые морщины, проявившиеся за одну ночь.
— Маша, — тихо окликнула Инга, выходя из укрытия.
Женщина не вздрогнула, даже не повела плечом. Она медленно повернула голову, и Инга увидела её лицо — не испуганное, не удивлённое, не затравленное, а бесконечно усталое. Словно она несла эту ношу не один час и не одну ночь, а целую жизнь.
— Я знала, что ты пойдёшь за мной, — сказала она.
Голос её не дрожал. В нём не чувствовалось ни страха, ни истерики, ни той искусственной храбрости, которую надевают, как доспех, перед лицом опасности — только пустота человека, который потерял всё, в том числе и страх.
— Что ты здесь делаешь? — спросила Инга, хотя уже знала ответ.
Маша посмотрела на дверь долгим, тяжёлым взглядом.
— Хочу попрощаться, — сказала она. — С Витей. Я не успела… когда его убили, я так кричала, так боялась… так боялась, что даже не взглянула на него. В последний раз…
Инга шагнула ближе — осторожно, как к раненому зверю, который может броситься в любой момент.
— Тебе не стоит здесь быть одной. Убийца всё ещё в доме.
Маша усмехнулась.
— Убийца? — переспросила она, и в голосе её зазвенела сталь. — Ты думаешь, меня это пугает после всего, что я видела? После того, как я нашла его в луже крови?
Она замолчала. В тишине стало слышно, как за окнами воет ветер — жалобно, по-собачьи, бросая пригоршни крупного, колючего снега, бившегося в стёкла миллионами белых мотыльков.
— Тебя видели, Маша, — сказала Инга, делая ещё один шаг. Теперь их разделяло не больше трёх метров. — В коридоре. Когда все поднялись на крик. Ты выходила из ванной.
Свеча дрогнула в руке Маши. Воск капнул на пол — тяжёлая, белая слеза, застывшая на вековом дубе.
— Аркаша видел тебя, — продолжила Инга, и голос её стал тише, почти ласковым, как у священника на исповеди. — Видел твои руки в крови. Ты отмывала их в коридорной раковине.
Наступила долгая, тяжёлая тишина. Секунды превратились в минуты. Минуты — в столетия.
Маша смотрела на Ингу, и в её глазах что-то менялось — медленно, как таяние ледника. Пустота уходила, уступая место чему-то живому, болезненному, похожему на боль. Но не на ту острую, режущую боль, от которой кричат. А на ту, глухую, хроническую, которая живёт внутри годами и выгрызает человека изнутри, как рак.
— Да, — наконец сказала она. — Это правда.
Инга ждала. Она научилась ждать за годы работы — ждать, когда преступник сам заполнит тишину словами, потому что тишина для виновного страшнее любого допроса.
— Но я не убивала его, — продолжила Маша, и голос её задрожал — впервые за этот разговор. Задрожал и разбился на тысячу осколков. — Я зашла в ванную после того, как услышала шум. Я открыла дверь и увидела Виктора… он лежал на полу, а рядом… рядом стоял кто-то.
— Кто? — вопрос Инги был острым, как бритва.
— Я не видела лица, только тень — он выскочил в окно, пока я стояла в дверях. Я подбежала к Виктору, пыталась помочь, но он уже не дышал. Я перепачкалась в крови, когда поднимала его голову… а потом… потом я испугалась.
— Чего?
— Что подумают на меня... — Маша произнесла эти слова тоном признания в самом постыдном из грехов. — У меня есть мотив — я же знала про завещание и слышала, как Стелла говорила с братьями, что Степан собирается оставить мне что-то. А потом я услышала шаги в коридоре и поняла, что если меня увидят такой, то решат, что это я.
— И ты вымыла руки и вышла.
— Да. — Маша опустила голову. Пламя свечи осветило её макушку, пробор в волосах. — Я дура… мне следовало бы остаться и позвать на помощь. Но я испугалась… ты даже не представляешь, как я испугалась. Нет, не страха смерти, — добавила она, поднимая глаза. — Это страх быть непонятой.
Инга молчала. В голове её шестерёнки вращались с той скоростью, с которой могут вращаться только у профессионала. Всё, что сказала Маша, могло быть правдой — правдой, рождённой из трусости и отчаяния. А могло быть искусной ложью — ложью, которую женщина репетировала в своей комнате все эти часы, лёжа без сна на чужой постели и глядя в потолок, на котором трещины складывались в слова обвинения.
Женщина, которая нашла мужа в луже крови, могла испугаться обвинений. Это звучало почти правдоподобно — настолько, что хотелось верить. Но Маша уже солгала однажды. Солгала, скрыв от всех своё присутствие на месте убийства. А ложь, как известно, порождает только недоверие. Ложь — это трещина в фундаменте. И если трещина есть, рано или поздно рухнет всё здание.
— Иди в свою комнату, Маша, — сказала Инга, и голос её прозвучал устало — так разговаривают с ребёнком, который только что разбил вазу и плачет, но не потому, что ему стыдно, а потому что жалко себя. — Мы поговорим утром. И если ты знаешь что-то ещё — что-то, что может помочь найти убийцу, — ты должна мне рассказать.
Маша кивнула, не поднимая глаз. Она развернулась и медленно пошла обратно к лестнице. Свеча в её руке мерцала, отбрасывая на стену длинную, колеблющуюся тень. И Инге на мгновение показалось — всего на одно безумное, иррациональное мгновение, — что тень живёт своей жизнью и тянется к ней костлявыми пальцами.
Она вернулась к комнате Аркаши и снова села в кресло. Кресло скрипнуло, принимая её назад, как старого, усталого друга. В голове крутились обрывки разговоров, лица, улики — всё это не складывалось в цельную картину, а вращалось в хаотичном танце, как осколки разбитого зеркала, в котором отражается один и тот же вопрос: Кто? Кто убил Стеллу?
Невесть откуда взявшийся яд в её бокале — мышьяк? Стрихнин? Что-то более изощрённое? Кто мог подсыпать его, когда все сидели за одним столом? Филипп, разливавший вино? Пётр, сидевший рядом? Семён, который встал, чтобы поправить штору? Или Степан — сам хозяин дома, который временами смотрел на сестру с такой ненавистью?
Слишком много вариантов. Кто убил Виктора? Маша с её кровавыми руками, которые она мыла в раковине, глядя в зеркало на своё бледное, перепуганное лицо? Кто-то, проникший через окно — призрак, тень, профессиональный убийца, нанятый тем, кому это выгодно? Или один из тех, кто, как и все, якобы находился в своей комнате — но на самом деле крался по коридорам и заглядывал в двери? И главное — зачем?
Инга достала свой блокнот — потрёпанный, в кожаной обложке, исписанный мелким, бисерным почерком. При свете фонаря она записала всё, что узнала за эту ночь. Слова Маши и показания Аркаши — сбивчивые, путаные, но в них чувствовалось что-то похожее на правду, странная запись в блокноте покойной Стеллы — несколько строчек, которые могли быть шифром, а могли быть бредом, признание Степана о поддельных документах — признание, которое он сделал с такой неохотой.
Всё это напоминало клубок ниток. Старый, пыльный клубок, который хранился на чердаке много лет. Концы затерялись в самой глубине, и чтобы распутать его, нужно найти начало. А это почти всегда самое трудное.
Она посмотрела на часы: половина седьмого. За окнами начинало сереть — тем серым, предрассветным светом, который не добавляет надежды, а только подчёркивает уродство ночных теней. Снегопад немного утих, но небо оставалось тяжёлым, свинцовым, похожим на крышку гроба, которую вот-вот захлопнут. Новый буран обещал быть не лучше вчерашнего.
Инга встала, размяла затёкшие ноги — кровь загудела в венах, напоминая, что тело всё ещё живое, даже если душа уже несколько часов бродит где-то в лабиринтах этого проклятого дома. Она решила, что пора будить обитателей. Чем раньше она начнёт задавать вопросы, тем меньше времени у убийцы останется, чтобы замести следы — вытереть кровь, спрятать орудие, придумать алиби.
Она спустилась на первый этаж, собираясь разжечь камин и приготовить кофе — чёрный, горький, обжигающий, такой, какой она любила в моменты, когда нужно выжать из себя последние капли ясности.
Но на кухне её уже ждал Филипп. Дворецкий стоял у плиты, помешивая что-то в кастрюле деревянной ложкой, и выглядел так, будто вовсе не ложился спать. Фрак на нём безупречен, седые волосы зачёсаны назад, и только мешки под глазами выдавали, что ночь у него выдалась не легче, чем у неё.
— Доброе утро, сударыня, — сказал он, не оборачиваясь, ровным голосом, но в нём чувствовалась та особая вежливость, которой слуги говорят в домах, где кто-то умер.
— Кофе будет готов через минуту.
— Вы не спали? — спросила Инга, садясь за большой деревянный стол с уже расставленными тарелками и приборами — Филипп, как обычно, продолжал выполнять свои обязанности.
— Спал, сударыня, но мало. В таком доме, как этот, привыкаешь просыпаться от любого шороха.
— Вы давно служите у Бражника?
Филипп повернулся к ней, держа в руках старый, медный кофейник, начищенный до блеска. В его глазах мелькнуло что-то, отдалённо похожее на улыбку. Но только отдалённо.
— Семь лет, сударыня.
Инга взяла чашку, сделала глоток. Кофе оказался крепким и горьким — таким, какой она любила — с нотками горечи, которая оставалась на языке долго после того, как сделан глоток.
— Филипп, — сказала она, ставя чашку на стол и обхватывая её ладонями, чтобы согреть застывшие пальцы. — Вы видели, что происходило в столовой перед смертью Стеллы, ведь она сама подвинула бокал, когда вы наливали. Вам ничего не показалось странным? Никто не подходил к ней? Никто не касался её бокала?
Филипп задумался. Он медленно, с какой-то церемониальной торжественностью, протёр край стола полотенцем, хотя тот и так сиял.
— Госпожа Стелла заметно нервничала, — наконец сказал он. — Она постоянно оглядывалась и поправляла волосы — знаете, тот нервный жест, когда женщина не может найти себе места. Я подумал тогда — ну, волнуется женщина перед оглашением завещания, и немудрено. Но теперь я думаю, что она, возможно, предчувствовала — знала или догадывалась — что кто-то хочет ей навредить.
— А потом? После того, как вы разлили вино, но до того, как она выпила?
— Я отошёл к буфету, чтобы взять соусник. Может быть, секунд тридцать — не больше. Когда я вернулся, все уже подняли бокалы.
— Значит, в эти тридцать секунд кто-то мог подсыпать яд.
— Мог, — согласился Филипп. — Но я не видел. Хотел бы я сказать иначе, но правда есть правда.
Инга кивнула, делая пометку в блокноте.
— А что насчёт Виктора? Вы что-нибудь заметили в тот вечер? Кто-то выходил из-за стола? Кто-то отсутствовал слишком долго?
Филипп помолчал дольше обычного. Его лицо — всегда спокойное, невозмутимое, похожее на лицо монаха, давшего обет молчания — вдруг стало растерянным.
— Я не хочу бросать тень на невиновных, сударыня, — сказал он тихо.
— Филипп, — Инга повысила голос ровно настолько, чтобы он почувствовал сталь в её тоне. — В этом доме убиты два человека. Если вы что-то знаете — даже если вам кажется, что это пустяк — вы обязаны сказать.
Дворецкий вздохнул — глубоко, как человек, который готовится нырнуть в ледяную воду. Он положил полотенце — аккуратно, промокнув сначала левую руку, потом правую, — и сел напротив Инги. Первый раз за всё время, что она его видела, он позволил себе такую вольность.