Мой военный хирург. Линия огня

Мой военный хирург. Линия огня

Екатерина Свет и Таня Белкова

Глава

1

Заднее колесо штабного «УАЗа» с визгливым чавканьем сорвалось в размытую колею, и меня швырнуло плечом на брезентовую обшивку. Водитель, сержант с серым от хронического недосыпа лицом, даже не выругался — лишь молча, с хрустом выкрутил руль навстречу заносу. Сквозь мокрые пирамидальные тополя проступили очертания заброшенной машинно-тракторной станции: бетонные коробки боксов, ржавые фермы навесов и тяжелые, перепоясанные маскировочными сетями своды главного ангара. Балка Глубокая. Отдельный медицинский батальон под Новоселовкой.

— Приехали, товарищ капитан, — хрипло бросил сержант, глуша мотор. — Сортировка и операционные в ангаре. Только шевелитесь живее, тут недавно вражеская «птичка» кружила.

Я подхватила тяжелый металлический кофр с реанимационной укладкой, прижала к бедру планшет и с силой толкнула тугую дверь. Воздух передового эшелона ударил в лицо едкой смесью солярки, битума, горелого железа и сырой перепаханной глины. Километрах в трех к югу сухо молотили пулеметы, а следом докатывался вибрирующий в диафрагме гул артиллерийских залпов. Земля под берцами мелко и непрерывно дрожала.

Я успела сделать десяток шагов по мокрому гравию, когда пространство вокруг внезапно потеряло звук.

Это длилось долю секунды — страшная вакуумная тишина, за которой с неба рухнул леденящий жилы свист. Тонкий, распарывающий перепонки визг приближающейся 120-миллиметровой минометной мины.

— Воздух! — истошно закричали у капонира. — Ложись!

Я рухнула на колени в острую щебенку, подмяв под себя чемодан и намертво прижав к животу коробки с ампулами промедола. Разобьются опиаты — в операционной нечем будет гасить травматический шок у сотен людей.

Удар взрывной волны пришелся в спину плотным горячим кулаком. В тридцати метрах вздыбился пятиметровый султан черной земли и битого кирпича. Осколки распороли жесть будки, посыпалось стекло. Не успела едкая гарь обжечь горло, как воздух разорвал второй свист — еще ближе, прямо в макушку.

Я зажмурилась, вжавшись лицом в воротник, готовясь принять удар.

И в то же мгновение тяжелая масса чужого бронированного тела сбила меня на землю. Огромные плечи накрыли меня целиком, как железобетонный козырек, а сильные руки замком сомкнулись вокруг моей головы.

Второй разрыв громыхнул у самых ворот. Тяжелый осколочный веер с сухим металлическим звоном хлестнул по кевларовым пластинам бронежилета на спине мужчины. Я физически ощутила, как содрогнулись его мощные мышцы, принимая на себя ярость горячего чугуна.

— Лежать, капитан! Не дергаться! — прохрипел прямо в ухо низкий мужской бас, пахнущий табаком, пороховым дымом и хлоргексидином.

Глина и комья грязи осыпались дождем. Мужчина надо мной шевельнулся и поднялся на одно колено.

Я открыла глаза. Майор медицинской службы. Лицо будто вытесано из серого гранита: глубокие складки у рта, трехдневная щетина, светлые, невероятно цепкие глаза. По правой скуле от виска до челюсти тянулся рваный рубец. Ведущий хирург ОмедБ майор Глеб Батурин — лицо и фамилию я запомнила еще по документам перед отправкой.

— Цела? — коротко бросил он, скользнув взглядом по моим капитанским погонам.

— Цела, товарищ майор. Укладка в порядке.

— Поднимайся. В щель, под бетон! Бегом!

Договорить он не успел. С южной дороги на плац, вздымая фонтаны жидкой грязи, влетел санитарный БТР-80 с крупным белым крестом на броне. Люки распахнулись на ходу.

— Хирургов сюда! — сорванным голосом заорал ротный санинструктор. — Сорок человек с передовой! Колонна на подходе! Здесь тяжелый, артерия!

Из десанта вытолкнули носилки. Я подскочила первой. На брезенте лежал юный мотострелок. Правая штанина была срезана: бедро рассечено глубоким осколочным ранением, а из паховой складки упругими толчками хлестал темно-алый фонтан. Жгут сполз с окровавленного бедра. Глаза парня закатывались, кожа становилась цвета мела.

— Бедренная артерия! — крикнул Батурин. — В блок его, зажим!

— Не довезем! — крикнула я. — Обескровит через двадцать секунд!

Я упала на колени прямо в жидкую глину, сжала пальцы в замок и всем весом корпуса вдавила основание ладони в паховую складку, прижимая ствол артерии к лобковой кости. Горячая, скользкая кровь ошпарила кожу, но я навалилась со всей силой своих сорока восьми килограммов. Толчки захлебнулись и замерли. Фонтан сбился.

Батурин на миг замер, глядя на мои перепачканные алой кровью руки, заклинившие сосуд:

— Держи, капитан! На раз-два — взяли!

Санитары подхватили носилки, и мы полубегом рванули к ангару. Я бежала боком, на полусогнутых ногах, не смещая пальцы ни на миллиметр.

* * *

Стальной тамбур встретил нас скрежетом: близкий взрыв выбил нижний ригель, перекосив тяжелую гермодверь. Носилки не проходили.

— Лом! — рявкнул Батурин. — Степан, живей!

Кряжистый боец метнул полутораметровый лом. Майор вогнал его в зазор порога, наваливаясь на рычаг всей массой. Металл заскрежетал, но верхняя петля держала намертво.

— Наверху шпингалет закусило! — крикнула я, удерживая артерию бойца одной рукой. — Монтажку мне!

Степан принял у меня прижатие, а я перехватила монтажную лопатку, вскочила на порог и вбила край под верхний штифт.

— Дави, майор! Вместе!

Батурин налег снизу, вены на его шее вздулись канатами. Я рванула монтажку вниз всем весом тела, до хруста в плечевом суставе. Штифт лопнул со звоном, тяжелая створка распахнулась. Я вернулась к носилкам, сменив Степана. Нам в лицо пахнуло густым, удушающим духом сортировочного покоя: теплой кровью сорока людей, горелой синтетикой, пороховой гарью, карболкой и мокрым, ледяным бетоном.

Внутри стоял сплошной, утробный давящий гул, от которого звенело в ушах. В три ряда прямо на цементном полу лежали носилки. Белые от шока лица, обгоревшие бушлаты, хрипы, прерывистый мат сквозь сцепленные зубы, сухой стук костылей и шипящий свист редукторов кислородных баллонов. Двое молоденьких фельдшеров в окровавленных клеенчатых фартуках метались между телами, буквально задыхаясь от паники перед обрушившимся валом санитарных потерь.

— Отставить суету! — мой голос прозвучал неожиданно хлестко и звонко, резанув пространство над стонами. — Фельдшеры, слушать меня! Я — капитан медицинской службы Соколова, ведущий реаниматолог. Немедленно вводим жесткий триаж по степени неотложности!

Я кивнула старшему санинструктору на карман своей разгрузки. Он вынул три широких несмываемых маркера — красный, желтый и зеленый:

— Маркировку ставить прямо на лоб раненым! Красный крест — операционная немедленно, шок третьей степени, внутреннее кровотечение! Желтый — стабилизация, сосудистый доступ, капельницы, ожидание второй очереди! Зеленый — легкораненые, осколочные мягких тканей, марш в правый перевязочный отсек своим ходом! Пошли по рядам, не задерживаться у одного дольше десяти секунд!

Фельдшеры мгновенно включились, подчиняясь четкой, непререкаемой командной логике. Беспорядочный стон в ангаре начал выстраиваться в организованный медицинский конвейер.

Мы внесли носилки с мотострелком в противошоковый отсек. Я продолжала всем весом вдавливать кулак в его паховую складку, чувствуя, как под моими онемевшими пальцами глухо бьется разорванный эластичный ствол артерии.

— Давление сорок на ноль! — крикнула я санитару, бросив взгляд на манжету. — Пульс на сонной нитевидный, сто тридцать в минуту! Срочно болюс плазмозаменителя! Где стойка для инфузий?!

— Смяло стойку взрывной волной, когда ворота вынесло! — отчаянно крикнул боец, сжимая в руках холодный стеклянный флакон полиглюкина. — Вешать некуда, товарищ капитан!

Я ни секунды не раздумывала:

— Степан, мой ремень! Флакон подвесить на крюк!

Он выдернул жесткую кожаную ленту из моих шлевок, захлестнул горлышко полулитровой бутыли и перебросил свободный конец через чугунный крюк пожарного водопровода под сводом. Раствор взмыл на полутораметровую высоту.

Санитар дрожащими руками разорвал бумажную пачку стандартной армейской капельницы, пытаясь вогнать иглу воздуховода в толстую резиновую пробку. Раздался противный сухой треск: тонкая пластиковая игла свернулась набок, а сама трубка переломилась пополам — копеечный тыловой полимер на морозе стал хрупким, как сухое стекло.

— Что за дерьмо они нам прислали?! — бешено прорычал Батурин, с треском натягивая коричневые хирургические перчатки. — На складе совсем ослепли?!

— Обычный тыловой контрафакт, майор, — жестко ответила я, не отпуская прижатый сосуд раненого. — Степан, достань из моего рюкзака черный герметичный пенал! Живо!

Я зубами сорвала защитную ленту с упаковки надежного немецкого силиконового инфузионного тракта. Толстая игла мягко и плотно вошла в резину, резиновая трубка легла в пальцы упруго и надежно.

— Надевай манжету тонометра прямо на тело флакона! — бросила я фельдшеру. — Нагнетай воздух грушей! Струйно, под давлением в две атмосферы! Подавай объем!

Пока прозрачный раствор под давлением устремлялся в локтевую вену парня, Батурин шагнул к бедру с зажатым в руке брюшистым скальпелем:

— Давай, отпускай руку, капитан. Я вскрываю фасцию, буду зажимать сосуд в ране.

Я свободной рукой жестко перехватила его запястье выше перчатки. Сквозь ткань халата я ощутила железную жесткость его предплечья:

— Стойте, майор! Периферическое русло мертво, локтевая вена схлопнется через тридцать секунд инфузии! Болюс не дойдет до миокарда! Нужен центральный венозный доступ, немедленно!

— Соколова, ты спятила?! — рявкнул он, и его светлые глаза над маской полыхнули яростным упрямством. — У него центрального давления нет, вены в нитку сложились! Ты подключичку вслепую будешь ковырять двадцать минут и верхушку легкого ему пропорешь! Здесь передовой эшелон, надо действовать наверняка! Отпусти руку!

Я не отвела взгляда. Мои пальцы держали его запястье мертво:

— Без центральной магистрали вы получите остановку сердца на третьем обороте скальпеля. Вы оперируете бедренную артерию. А жизнь и гемодинамику держу я. Доверьтесь мне, майор.

Санинструктор сменил меня у носилок, освободив мне руки. Я сорвала колпачок с длинной толстой иглы Дюфо. Пальцами левой руки скользнула по холодной коже ключицы: нащупала нижний край на границе внутренней и средней трети, развернула острие иглы под углом в тридцать градусов к яремной вырезке грудины и одним плавным, выверенным до микрона движением ввела сталь под кость. Поршень шприца пошел на себя — и цилиндр мгновенно захлебнулся густой, темной венозной струей.

Точное попадание в подключичную вену за семь секунд. Без ультразвука. На одной лишь абсолютной кинестетической памяти пальцев и анатомическом чутье.

Батурин замер. Я видела, как расширились его зрачки. За считанные мгновения я завела гибкий металлический проводник, скользнула по нему двухпросветным катетером и быстро, двумя узлами зафиксировала «бабочку» катетера к коже:

— Магистраль открыта. Растворы пошли прямо в правое предсердие. Давление поднимается: шестьдесят пять на тридцать пять. Теперь — режьте, майор.

Батурин медленно выдохнул. В глубине его колючих глаз промелькнуло ошеломленное, чистое мужское уважение профессионала к профессионалу. Он коротко кивнул операционной сестре:

— Скальпель. Быстро.

Глава

2

На первом столе развернулась схватка за жизнь сержанта Маркова.

Широкая рана правого бедра была месивом мышц и костных отломков. Бедренная артерия разорвана осколком: проксимальный конец втянулся глубоко в фасцию, заливая ткани.

Внезапно кардиомонитор захлебнулся монотонным писком. Зеленая кривая вытянулась в мертвую изолинию.

— Асистолия! — выкрикнула старшая медсестра Валя Кравчук. — Остановка!

— Адреналин — миллиграмм струйно! — скомандовала я, переходя на ручную вентиляцию. — Атропин! Транексам!

Я ритмично сжимала дыхательный мешок, второй рукой вводя кардиотоники. Сердце молчало: русло было слишком пустым.

— Кровь! — крикнул Батурин. — Валя, третью группу на стол! Две дозы!

Валя метнулась к холодильнику и замерла:

— Кабель перебит! Холодильник потек, третья группа согрелась, там хлопья гемолиза! Нельзя переливать!

Без полутора литров эритроцитов запустить сердце было невозможно.

— Вскрывай спецрезерв! — приказала я, качая мешок. — Там неприкосновенный запас первой отрицательной 0(I) Rh-. Четыре флакона! Лейте под давлением через обе линии центрального доступа!

— Это фонд армии! — ахнула Валя. — Подполковник Зубарев под трибунал отдаст!

— Под трибунал пойду я лично! Вскрывайте контейнер! Живее!

Холодные флаконы встали в штативы. Рубиновая кровь пошла по обеим линиям центрального доступа Маркова. Через сорок секунд монитор слабо всхлипнул. На экране пробежал зубец, второй — и динамик ожил синусовыми щелчками: пятьдесят, шестьдесят пять ударов! Сердце пошло.

— Есть ритм! — выдохнула Валя.

— Рано радоваться, — глухо бросил Батурин. — Зажим Гепфнера!

Он погрузил пальцы в рану, на ощупь нашел культю артерии и подушечкой пальца намертво прижал сосуд к лонной кости. Кровотечение замерло.

— Нужен зажим. Свет в рану!

И в этот миг генератор за стеной тяжело кашлянул и заглох.

Потолочный светильник погас. Операционная погрузилась в густую тьму, нарушаемую лишь тусклым свечением экрана монитора.

— Проклятье! — сдавленно выругался Батурин. — Палец не сниму, вслепую шить нельзя — рассеку артерию насквозь!

Я бросила дыхательный мешок — самостоятельное дыхание бойца уже пробивалось сквозь трубку — и сорвала со своей шеи светодиодный налобный фонарь. Щелкнул тумблер: ослепительно белый луч рассек мрак.

Я шагнула к столу, вплотную прижавшись плечом к широкому плечу Батурина.

Наше дыхание смешалось. Я чувствовала, как натянуты его мышцы, и направила свет точно на кончики его пальцев:

— Свечу, майор. Вижу артерию. Зажим прямо под вашим пальцем.

Он скосил глаза на луч, уловив мою собранность:

— Держи свет, капитан. Ни миллиметра в сторону.

Батурин ювелирно завел бранши зажима за пульсирующий сосуд и защелкнул кремальеру. Кровотечение было заблокировано инструментом.

— Монофиламент пять нулей на круглой игле.

В узком конусе фонаря, под далекие удары снарядов, Батурин начал сшивать сосуд. Он не стал ставить протез, требующий часов: на выдохе, замирая между ударами сердца, он наложил непрерывный шов конец-в-конец нативными тканями.

— Снимаю зажим.

Стальные бранши разжались. Темный ствол артерии расправился, пульсовая волна толкнулась вперед — и ни единой капли не просочилось сквозь герметичный шов.

Марков был спасен. Нога была сохранена.

Батурин медленно отступил от стола, упираясь окровавленной перчаткой в эмалированный край. Его могучие плечи опустились от восемнадцатичасовой стойки, он покачнулся.

Я шагнула вперед и бережно поддержала его за локоть:

— Держитесь, майор. Все позади. Сосуд держит.

Он повернул ко мне лицо. Поверх опущенной маски его глаза смотрели с невыразимой усталостью и чистым восхищением:

— Вытащили парня... Спасибо тебе, Даша. Без тебя я бы его не удержал.

Впервые он назвал меня по имени. Его плечо на мгновение коснулось моего — теплое, тяжелое, сквозь мокрую ткань операционных халатов. Мы замерли, глядя друг другу в глаза поверх марлевых масок, и в этой секунде немой тишины было больше правды, чем в любых уставных словах.

* * *

Перевести дух не удалось. Едва Маркова выкатили в палату, как в дальнем крыле ангара раздался глухой грохот. Земля под ногами дрогнула, а следом потянуло едким чадом тлеющего брезента.

— Обвал в аптечном отсеке! — закричал фельдшер. — Рухнули стропила! Алешку завалило, курьера!

Я бросилась в коридор.

— Соколова, стоять! — рявкнул Батурин. — Куда без саперов?!

Но я уже не слушала. Там хранился не только медикаментозный резерв, но и специальный педиатрический кофр с неонатальным оборудованием для эвакуируемых детей.

Коридор заволокло дымом. Горящие балки упали поперек прохода. Сквозь треск доносился слабый плач:

— Помогите... Ноги придавило...

Я прижала к лицу марлевую салфетку с физраствором и упала на четвереньки. У самого пола еще оставалась прослойка воздуха. Ползком, сдирая локти, я протиснулась под накренившейся балкой в горящий склад.

Алешка лежал среди битого стекла. Дубовый стеллаж с ящиками растворов весом больше центнера рухнул ему на бедра.

— Тетенька доктор... — всхлипывал мальчик, хватаясь за мой рукав. — Я кофр держал... не бросил...

Рядом стоял дюралевый ящик с красным крестом — детский реанимационный комплект.

— Тихо, Алеша, тихо, миленький!

Мой мозг сработал мгновенно. Мальчик был придавлен, и я не знала, насколько тяжело повреждены ноги. Если просто поднять груз — токсичный миоглобин и калий лавиной хлынут в русло, вызывая молниеносный краш-синдром и остановку сердца.

— Не поднимай без меня! — раздался кашель Батурина. Он пробился следом, сжимая кусок стальной трубы.

— Глеб, стой! — крикнула я. — У него синдром длительного сдавления! Нужна блокада!

Я сорвала с пояса турникеты и прямо под завалом туго затянула их на бедрах мальчика выше зоны компрессии. Выбила осколок стекла, загребла горсть ледяной крошки со двора и обложила сдавленные голени, тормозя метаболизм:

— Валя! Готовь четыре процента соды внутривенно! Вот теперь — поднимай, Глеб!

Батурин вогнал трубу под брус, уперся коленом и с глухим рыком навалился на рычаг. Дерево затрещало, балка приподнялась.

— Вытаскивай!

Я схватила Алешку под мышки и выдернула из капкана. Вторым движением перехватила ремень детского кофра. Брус с грохотом рухнул обратно, рассыпая снопы искр.

Мы вывалились в санпропускник, жадно глотая предутренний воздух. Санитары подхватили курьера. Правое плечо мальчика неестественно провисало — закрытый перелом ключицы со смещением.

— Промедол внутримышечно, — распорядилась я.

Курьера передали дежурной бригаде, чтобы проверить и ноги, и плечо. Я скатала плотный ватно-марлевый валик, вложила в подмышку Алешки и турами бинта наложила жесткую повязку Дезо, прибинтовав руку к туловищу. Боль утихла, лицо мальчика разгладилось.

— Молодец, боец. Жить будешь.

— А кофр?.. — прошептал он. — Детские трубки целы?

Я открыла замки. Все тончайшие трубки, ларингоскопы и микрокатетеры были целы. Лишь в нижнем отсеке разбились три ампулы морфина, образовав лужицу на дне.

— Валя, зови двоих понятых, — спокойно сказала я. — Составим комиссионный акт боевой утраты наркотических средств прямо сейчас, с подписями офицеров. Никакая тыловая ревизия Зубарева не подкопается.

Лишь закончив писать акт, я заметила, как по правому предплечью течет кровь: рукав был распорот торчащим штырем. Я залила рану йодопироном и заклеила пластырем.

В тамбуре меня настиг Батурин. Его лицо было черным от копоти, глаза горели яростью:

— Ты с ума сошла, капитан?! Лезть в горящий завал без саперов! Ты столичный ученый или камикадзе?! Мне смертники не нужны, я за людей отвечаю!

Я не отступила ни на шаг, глядя ему прямо в зрачки:

— Там был живой мальчишка, майор. И единственный комплект детской реанимации. Оказавшись на моем месте, вы поступили бы точно так же. Не кричите, Глеб. Вы сделали бы то же самое.

Батурин осекся. Яростный крик застрял в горле. Желваки на обветренных скулах дрогнули, жесткие складки у рта разгладились, а колючий прищур светлых глаз медленно смягчился.

Он молча расстегнул пуговицы своего тяжелого офицерского бушлата, снял его и осторожным движением накинул мне на дрожащие плечи.

Овчина хранила тепло его тела. Запах табака и мужской силы окутал меня, прогоняя озноб. Батурин задержал ладони на моих плечах, заглянул в глаза и глухо произнес:

— Иди к столу, Даша. Скоро рассвет. Нам еще смену закрывать.

* * *

К шести часам утра канонада за лесополосой затихла в предрассветной мгле.

Бетонный ангар погрузился в хрупкую тишину. Сорок тяжелейших раненых смены были отсортированы, прооперированы и распределены по палаткам интенсивной терапии. Ни один боец не погиб на сортировке. Спасенная нога Маркова была теплой, артерия пульсировала ровно.

Сквозь пробоины в крыше медленно сочился сизый туман.

Я подошла к умывальнику, смывая с пальцев ледяной водой кровь и копоть.

В дверях операционной стоял Батурин. Он уже снял фартук и маску. Его могучая фигура казалась высеченной из камня, но в движениях сквозила предельная усталость восемнадцати часов работы. Он подошел к столу, стянул резиновые перчатки и тяжело оперся ладонью о край эмалированного лотка.

Его плечи покачнулись.

Я повернулась, чтобы позвать его к полевой кухне за горячим чаем, но слова замерли у меня на губах.

Мой взгляд упал на его правое плечо. Рукав гимнастерки майора на тыльной стороне был грубо рассечен осколком — тем самым, от которого он прикрыл меня на плацу при первом минометном разрыве. Сукно вокруг налилось тяжелой темной влагой, присохнув к ране.

Батурин перевел дыхание, наваливаясь на стол, и я отчетливо увидела: из-под его манжеты по бледным пальцам медленно поползла густая багровая струйка.

И тяжело, гулко ударила о чистый кафельный пол первой крупной каплей крови.

Глава

3

Капля крови ударила о чистый кафель с глухим, плотным звуком. Тяжелая, маслянистая капля густой венозной крови расплылась по холодной серой плитке пола.

Я замерла у умывальника. Вся первая ночь непрерывного наркозного ритма, лязг хирургической стали, сизый дым от коагулятора — все смолкло. Остался лишь этот багровый след на плитке и майор Батурин. Он стоял, навалившись локтем на край стола. Его левая рука судорожно комкала марлевый тампон, а правая — ведущая, которой он только что ювелирно сшивал сосудистый пучок сержанту Маркову, — бессильно висела. Из-под расстегнутой манжеты полевой куртки на пальцы ползла темная струйка.

— Глеб, — тихо позвала я, подходя вплотную.

Он дернулся, скривившись от боли, и попытался спрятать руку за спину:

— Пустяки, капитан. Окалина с плаца, когда минометный накрыл. Чиркнуло вскользь. Завтра само стянется, не трать бинты.

— Покажите плечо, — отрезала я голосом, в котором осталась лишь ледяная властность реаниматолога. — Немедленно. Садитесь.

— Соколова, я сказал — после, — в его хриплом басе прорезались командирские нотки, но в зрачках уже плясала серая муть надвигающегося шока. — Сначала перевести последних в палату, проверить диурез Маркова...

— Я здесь дежурный реаниматолог, майор, — перебила я, без колебаний перехватив его здоровую руку выше запястья и потянув за собой к шлюзу. — Если вы через полчаса потеряете подвижность лучевого нерва из-за гематомы дельтовидной мышцы, оперировать следующую партию будет некому. Шагайте. В ваш блиндаж.

Он замер, ошарашенно глядя на мои пальцы на своем запястье, потом на мое лицо — запачканное сукровицей, но непреклонное. Железный Батурин молча уступил.

Мы спустились в его блиндаж. Здесь пахло просмоленным накатом в три бревна, сырой глиной и жаром чугунной буржуйки. На столе из снарядных ящиков тускло горела «летучая мышь».

— К огню, — скомандовала я, сбросив резиновый фартук и натянув стерильные перчатки.

Изогнутыми ножницами Листера я разрезала рукав его камуфляжа. Форменная футболка намертво запеклась в черную корку. Рана на дельтовидной мышце была глубокой, рваной — осколок мины 120-го калибра вошел под острым углом, вырвав край фасции. Батурин стиснул зубы так, что побелели желваки.

— Терпите, — шепнула я.

Набрав в шприц теплый хлоргексидин, я тонкой струйкой стала размачивать присохшие нити. Всякий раз, как ткань отступала, открывая воспаленную плоть, я склонялась и тихонько дула на рану, остужая жгучую боль дыханием. Его мускулистое плечо подрагивало, но дыхание выровнялось. Он смотрел на меня сверху вниз — ошеломленно, словно никогда в жизни к его телу не прикасались с такой благоговейной, целительной нежностью.

— Где анестетик? — спросила я, осматривая штатную аптечку.

— В кофре. Новокаин, ноль-пять.

Я поднесла ампулу к лампе: жидкость внутри была белесой, мутной от ночного мороза — раствор перемерз и кристаллизовался.

— Брак. Даст некроз, — отрезала я.

Расстегнув нагрудный карман, я достала личный металлический пенал. Там лежали три ампулы столичного ультракаина с адреналином из Склифа. Тончайшей иглой я инфильтрировала края раны. Батурин шумно выдохнул, когда онемение смыло пульсацию.