Сквозь пыль веков. Один рецепт на двоих.

Руки и стойка выдавали привычку к делу. Взглядом скользнула по его рукавам и вороту: все было сшито так, чтобы не мешать двигаться, перехватывать, поднимать, держать. На ногах грязные сапоги, которые, будто бы перешли ему в наследство. В руке был хлыст.

— Эй, девка! Вставай, чумазая! Ишь, разлеглась, барыня. Коням овес задавать некому! Чего зенки вылупила? — он оказался надо мной в два прыжка. Единственное, что я успела подумать в тот момент: «В его бороде забилась овсяная лузга».

— Немая, что ли? Так у меня и немые заговорят в два счета, — с усмешкой он показал на хлыст.

— Это все сон… — Я упорно продолжала не верить в происходящее.

— Ах, кому-то надо помочь проснуться!

Он перехватил рукоять плети. Короткое, жесткое движение, лишенное всяких колебаний. Воздух свистнул прежде, чем я успела зажмуриться. Удар кожаного хвоста пришелся точно по бедру. В первое мгновение сознание даже не распознало боль, только оглушительный, тупой толчок, от которого все тело судорожно дернулось на соломенной подстилке. Но уже через долю секунды кожу обожгло концентрированным огнем. Ощущение было таким, будто к бедру прижали полосу раскаленного добела железа. В глазах на мгновение потемнело, а потом тьма рассыпалась мелкими искрами. Горло перехватило спазмом, превращая крик в глухой, прерванный выдох. Боль не утихала, она пульсировала, расползаясь от места удара горячими волнами и заставляя мышцы ноги судорожно сжаться. Я отчетливо чувствовала, как под тканью моментально наливается узкий, горящий рубец, а каждый миллиметр кожи в этом месте пульсирует в такт бешено заколотившемуся сердцу.

Мысль о том, что это может быть сон, тут же растворилась в невероятной боли. Во сне ты ее не ощущаешь. Где я? Что со мной? За что со мной это?

— Повторить, коли не поняла с первого раза? — довольно поглаживая бороду, уточнил он.

— Нет… — в ответ смогла лишь прохрипеть. — Мне все понятно.

— Тогда лошадей накормить, почистить и оседлать. Государь Император соизволил сегодня прогулку устроить.

— Что? — выдохнула я, забыв на мгновение о боли.

— Немоту мы твою уже вылечили. Теперь с глухотой разберемся?

— Не надо. Мне все понятно. Сделаю, что сказали.

— То-то же. Потом водовоз приедет. Надобно будет воды на кухню отнести, да в баню. Барин заморский приезжает. Если бы не он, занялся бы я тобой… — Облизнулся мужчина, затем сплюнул мне на сарафан и ушел.

Девушка, о которой я успела забыть, так же на карачках подползла ко мне и шепотом затараторила.

— А я тебе говорила. Ты что, белены вчера объелась? В такой день валяться да нежиться!

— Кто ты?

— Палашка. А ты?

— Агата.

— Имя-то у тебя какое заморское. Ты что, из беглых? Сейчас тебе, конечно, повезло, из-за всей этой шумихи с барином никто особо разбираться не будет, но потом…

Она многозначительно замолчала и подняла вверх глаза, уперевшись взором в усатую морду лошади.

— Лошади! Живо! Ты кормишь, я чищу.

Где я, черт побери? Это не съемочная площадка и не этнопарк. Здесь не было бутафории. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь узкие, засиженные мухами окна под потолком, подсвечивали миллиарды кружащихся в воздухе пылинок. И в этом золотистом полумраке, фыркая и переступая тяжелыми копытами, все еще стояли они. Лошади. Настоящие. Живые. Всю свою жизнь я видела этих прекрасных созданий только на экранах смартфона или мельком в городском парке, где ухоженные пони катали детей по кругу. Но здесь, вблизи, они казались колоссальными, пугающими монстрами.

Из денника слева на меня воззрился огромный, влажный, антрацитово-черный глаз. Лошадь шумно выдохнула через ноздри, и этот звук, похожий на работу гигантских кузнечных мехов, заставил меня испуганно отшатнуться назад, едва не прижавшись спиной к грубой бревенчатой стене. Колени мелко задрожали. Просьба Пелагеи была абсолютно невыполнимой. Внутри все заледенело от беспомощности, а бедро неистово ныло от боли.

Мой мозг, привыкший искать в интернете ответ на любой непонятный вопрос за две секунды, сейчас судорожно буксовал. Накормить. Ладно. Но как? Чем? Сколько им нужно? В голове набатом стучали панические мысли: «Если я дам слишком много, она заболеет? А если она укусит меня за руку, когда протяну еду? Они вообще едят с рук или надо сыпать… куда сыпать?»

Самым страшным было то, что у меня не было права на ошибку. Одно неверное движение — и меня вычислят. Или, что еще хуже, этот огромный зверь просто раздавит меня. Я замерла посреди прохода, чувствуя себя глупым, бесполезным манекеном. Пальцы судорожно вцепились в ткань чужого, колючего платья. На мне был надет тяжелый сарафан из серого некрашеного сукна, поверх грубой рубашки, и все это туго, до боли в ребрах, перетянуто шнуром.

Палаша же, не замечая моей растерянности, уже споро приступила к своей части работы. Наблюдать за ней было одновременно восхитительно и унизительно. Она двигалась с автоматической легкостью, словно занималась этим всю жизнь. Хотя так оно, скорее всего, и было. Она уверенно похлопала серого в яблоках коня по мощному крупу, скомандовала что-то короткое, и животное послушно сдвинулось в сторону.

— Ты только глянь, каков красавец, — то ли ко мне, то ли к коню, обратилась девчонка, — Марс! Ну, что за гордость нашей конюшни.

Он был действительно прекрасен, насколько я могла судить. Светло-серый, в еле заметных более ярких темно-серых пятнах. Шерсть буквально сияла в солнечных лучах, отливая холодным серебром и жидким жемчугом. Под этой тонкой шерстью, как на анатомическом атласе, перекатывались тугие, рельефные мышцы. Ни капли лишнего жира, сплошная грация и скрытая, почти пугающая мощь. Из-за его огромной, величественно изогнутой шеи и широкой груди он казался живой мраморной статуей, которая каким-то чудом дышала. Конь медленно повернул ко мне свою красивую, точеную голову с аккуратными ушами. Я замерла, боясь даже вздохнуть. Его темный глаз посмотрел прямо в душу. В этом взгляде не было злости или страха, только царственное, глубокое спокойствие и какой-то, почти человеческий интеллект. По спине побежали мурашки: этот конь будто бы видел меня насквозь и посмотрел буквально как на пустое место, как истинный аристократ. Он нетерпеливо переступил с ноги на ногу, и его копыта, круглые, ухоженные, покрытые какой-то темной блестящей мазью, глухо стукнули по деревянному полу. Густая грива плавно качнулась, а из широких ноздрей с шумным фырканьем вырвалось облачко пара.

Руки Палаши в потемневших от работы мозолях летали со скоростью профессионального фокусника. Шурх, шурх, шурх. Жесткая скребница в ее пальцах ходила по лошадиному боку, выбивая облачка белесой пыли. Конь блаженно зажмурился и вытянул шею. Девушка что-то тихо бормотала ему под нос, без малейшего страха подныривая под массивную голову. Вот она бросила щетку, подхватила с пола тяжелое кожаное седло с какими-то ремнями и одним ловким, сильным взмахом закинула коню на спину. Тот даже не шелохнулся. Раздался резкий металлический звон пряжек, это она уже затягивала подпругу где-то снизу, у самого живота зверя, абсолютно не боясь получить копытом в лицо. Она была здесь своей. Частью этого жесткого, пахнущего потом и навозом мира. А я стояла, боясь сделать шаг, барахтаясь в собственной растерянности, как одинокий желточек, который перекатывается в деже кухонной машины и никак не может объединиться с тестом. «Держись, желточек», — всегда шутливо говорила я ему. Так же и себе сейчас: «Держись, Агата». Нужно было что-то делать, как-то начать, пока меня не окликнули снова. Но я просто не могла заставить свои деревянные ноги сдвинуться с места.

Шумный, протяжный вздох гнедого коня из соседнего стойла заставил меня вздрогнуть. Паника внутри уже перерастала в глухую злость на саму себя. «Соберись, тряпка, — приказала себе, стискивая зубы. — Ты закончила университет, ты умеешь анализировать информацию. Это просто лошадь. Ей нужно дать еду. Как кошке. Только побольше». Но как?

Я перевела взгляд с огромного ларя с овсом на гору сена. Логика городского жителя подсказывала: овес — это как каша или десерт, его, наверное, дозируют. А трава — это просто трава, ее можно дать побольше. Я сделала робкий шаг к деревянному чану с овсом. Рядом на стене висел какой-то грубый металлический ковш, весь в царапинах. Взяв его, ощутила, насколько эта штука неожиданно тяжелая. Зачерпнула золотистые зерна. «Сколько нужно сыпать? Один ковш? Пять? Вдруг от переедания кони... умирают?»

От незнания простых, базовых вещей этого мира мне стало физически тошно. Решив не рисковать с зерном, высыпала все обратно и повернулась к сену. С этим казалось проще. Подошла к куче, наклонилась и схватила приличную охапку сухого клевера. Стебли тут же безжалостно впились в нежную кожу моих ладоней, заставив поморщиться. Охапка была колючей, пыльной и пахла летом. Удерживая этот сноп перед собой, как щит, медленно, на негнущихся ногах подошла к Марсу-аристократу. Сердце колотилось где-то в горле. Конь мгновенно среагировал. Его огромная голова на мощной шее вновь повернулась ко мне. Бархатные ноздри затрепетали, шумно втягивая воздух. Я замерла в полуметре от деревянной перегородки, не зная, что делать дальше. Кинуть ему? Или положить в су... су... су... как это называется? В кормушку? На деревянной стенке внутри денника было прибито подобие яслей или глубокое корыто. Сделала еще один шаг. Лошадь потянулась навстречу сену, и ее огромные желтоватые зубы на мгновение обнажились, когда она приподняла верхнюю губу. Мне показалось, что он сейчас откусит мою руку вместе с этим несчастным клевером.

— Эй, ты чего чудишь? — Резкий, звонкий голос Пелагеи заставил меня подпрыгнуть, а половина сена из рук позорно посыпалась на пол. Девушка, подбоченясь, стояла у соседнего денника. На ее лице читалось искреннее, глубокое недоумение, смешанное с насмешкой. Она смотрела на меня так, будто я пыталась съесть это сено сама.

— Кто ж так задает? — Она покачала головой, подошла ближе и бесцеремонно вырвала остатки травы из моих онемевших пальцев. — Ты ему пустую солому суешь, дурная. Этому опосля работы овса положено, две мерки. А сено сперва встряхнуть надо, чтоб пыль выбить, да в ясли сложить, а не коню в морду тыкать. Ты никак умом тронулась, сестрица? Глазищи вылупила, словно черта увидела. Подвинься!

Она оттолкнула меня плечом, легко, но уверенно. Я отлетела к стене, чувствуя, как к щекам приливает горячая краска стыда. Но одновременно с этим испытала дикое, сумасшедшее облегчение: меня не раскусили, меня просто посчитали дурочкой.

Я посмотрела на огромные деревянные ворота конюшни, сквозь щели которых пробивался блеклый, серый, истинно питерский рассвет. И в этот момент до меня донесся колокольный звон. Тяжелый, раскатистый, медный гул, который шел со стороны Петропавловского собора. Но это был не тот привычный звон, который я слышала по выходным. В этом звуке не было акустики современного города. Не было гула моторов, сирен скорых, шума шин. Только чистый, звенящий, пугающий вакуум неизвестного еще мне времени, заполненный стуком копыт по булыжной мостовой.

Ловушка времени захлопнулась. Я стояла в Петербурге. Но этот город больше мне не принадлежал.

«Бойся своих желаний…» — тихо прозвучало в моей голове.

— Слушай, — утирая нос тыльной стороной руки, проговорила девушка, — я не глупая и понимаю, что ты не из простых. Агата. Барское отродье, но с привилегиями? Наверняка прислуживала кому-то из дворян. А может, графу? Князю? Явно грязной работы не видела. А потом что? Пришлось бежать? Нашла куда бежать прятаться, в самое пекло, под нос государя нашего, Александра Павловича! Я, конечно, никому не скажу до поры до времени, но и ты постарайся так уж явно себя не выдавать. Иди вона, к воротам. Потап сказал воды натаскать.

Я даже не смогла ничего ей ответить, слова застряли в горле. Наверное, схожу с ума. Или уже сошла. Другого объяснения пока не нахожу.

На ватных ногах развернулась и с большим усилием толкнула одну из створок ворот конюшни.

Свежий сентябрьский воздух ударил в лицо, мгновенно выветривая тяжелый конюшенный угар, которым, мне казалось, уже пропиталась насквозь. Сделала глубокий вдох и замерла на каменном пороге, ослепленная и оглушенная тем, что открылось моим глазам.

Я стояла во внутреннем дворе Зимнего дворца. Не узнать его истинной петербурженке было невозможно. То, что раньше видела только на глянцевых туристических открытках и безупречно отретушированных фотографиях в подписках, теперь окружало меня со всех сторон в полный рост. Масштаб этого места подавлял. Огромное каре трехэтажного здания с барочными фасадами цвета блеклой бирюзы и белыми колоннами взмывало в хмурое небо. Осенний ветер гнал по свинцовым тучам клочья дыма. Внизу, в гигантском каменном колодце двора, кипела жизнь, к которой совершенно не была готова.

Паника, что только начала утихать в конюшне, вернулась с новой силой, ледяным спазмом сжав живот. У меня было четкое задание: найти у ворот водовоза и принести воду в баню. Но я продолжала стоять посреди этого муравейника и понимала, что нахожусь в абсолютном шоке. Куда идти? Во дворе было несколько арочных проездов. Какие из этих ворот нужные? Как выглядит этот чертов водовоз? В моем представлении это был просто мужик с бочкой, но сколько их тут? И главное, где баня? Спросить кого-то означало мгновенно выдать себя. Мой язык, мои манеры, сам мой ошарашенный взгляд… все это могло стать билетом в сумасшедший дом или тюрьму.

Двор жил своей суетливой, строго регламентированной жизнью. Мимо меня, грохоча подковами по булыжной мостовой, пронеслась легкая двухколесная повозка. Из каретных сараев лакеи, в расшитых золотом ливреях, выкатывали роскошную закрытую карету. Чуть поодаль, чеканя шаг, промаршировал караул гвардейцев в высоких черных киверах и ярко-зеленых мундирах. Штыки их ружей холодно поблескивали на осеннем солнце.

Мне захотелось бежать куда глаза глядят. Прочь из этого сна, из этого бреда. Бежать от самой себя и всего, что вижу. Но ноги вросли в камень.

Новый день уже дышал холодом. Изо рта солдат вырывались легкие облачка пара, а ветер кружил по брусчатке первые желтые листья лип. Простые люди, истопники в засаленных передниках, кухонные мужики, тащившие тяжелые корзины с битой птицей, горничные в темных платьях и белых чепцах, сновали туда-сюда, точно зная свои маршруты. И только я стояла, как блаженная, судорожно вцепившись пальцами в грубую ткань своей юбки. Мне казалось, что каждый проходящий мимо лакей смотрит на меня с подозрением.

«Думай, думай!» — забилась в голове сиротливая мысль. Водовоз привозит воду снаружи, значит, он должен стоять у главных ворот, которые ведут к Неве или на площадь. Я заставила свои одеревеневшие ноги сделать первый шаг по мокрым булыжникам, наугад направляясь к самой большой арке, где сквозь проезд виднелась широкая городская улица. Каждый шаг давался с неимоверным трудом и болью. Я хромала, втянув голову в плечи, отчаянно вглядываясь в лица прохожих, надеясь увидеть хоть какую-то зацепку: бочку, лошадь или человека, который спасет меня от этого невыносимого, парализующего незнания.

Шаг за шагом приближалась к высокой кованой арке, за которой шумел город-призрак. Мостовая под ногами казалась ледяной даже сквозь толстую подошву моих грубых башмаков, а балтийский ветер, ворвавшийся в проезд со стороны Невы, заставил покрепче обнять себя руками.

Выйдя из арки, едва не вскрикнула и отшатнулась к каменной стене дворца. Здесь были ворота. И действительно стояли водовозы. Но не один и не два. Передо мной выстроилась целая вереница громоздких деревянных телег, на которых лежали огромные, стянутые железными обручами бочки.

В голове сразу всплыли обрывки каких-то исторических фактов: цвет бочки! В Петербурге в дореволюционные века цвет бочки водовоза зависел от того, откуда везли воду. Но какого цвета была бочка с водой для дворцовой бани? Белая? Зеленая? Желтая? Передо мной стояли бочки самых разных грязных оттенков, и на каждой из них сидел хмурый, заросший бородой мужик в промокшем кожаном фартуке и рваном армяке. Они курили короткие трубки, шумно плевали на землю и лениво переругивались между собой. Лошади, впряженные в телеги, уныло жевали овес из привязанных к оглоблям мешков, шумно фыркая и роняя пену на мокрую брусчатку.

— Эй, девка! Чего застыла, аки изваяние? — зычный, прокуренный бас заставил меня подпрыгнуть.

На меня смотрел пожилой мужик с окладистой седой бородой, сидевший на козлах телеги с большой бочкой, выкрашенной в поблекший синий цвет. У него были цепкие, умные глаза, которые буквально сканировали меня.

Пересохло в горле. Паника сдавила грудь так, что едва могла дышать. Нужно было сказать что-то простое. Что-то, что говорят местные.

— Мне... воду. В баню, — выдавила из себя, стараясь, чтобы голос не дрожал, хотя зубы уже готовы были застучать от холода и страха.

Водовоз прищурился, вытащил изо рта дымящуюся трубку и сплюнул под копыта своей кобылы.

— Ишь, в баню ей. Всем в баню надо, — проворчал он, но, к моему дикому облегчению, не заподозрил во мне пришельца из будущего. — Дак ведь придворная баня-то, чай, у Квартального корпуса, с той стороны двора! Что ж ты к Неве-то прибежала, беспутная? А ну, бери ведра, Архип как раз туда две бочки повез. Беги за его телегой, не то без горячей воды господа останутся. Спину тебе управляющий-то живо перетянет!

Он махнул рукой куда-то назад, вглубь огромного двора, где как раз тяжело разворачивалась очередная лошадь, тащившая за собой непомерных размеров бочку.

Я даже не успела поблагодарить его. Сердце колотилось в ушах. Баня у Квартального корпуса. С другой стороны двора. Я понятия не имела, где этот корпус, но телега Архипа, громоздкая, со скрипучими колесами, уже медленно покатилась по булыжникам обратно в глубь дворцового каре.

Схватив стоявшие у стены тяжелые деревянные ведра с толстыми веревочными ручками (даже не заметила, как подхватила их около конюшни), я почти бегом пустилась вслед за телегой. Ведра больно бились по коленям, подол длинного чужого платья путался в ногах, а колеса водовоза громыхали впереди, увозя мою единственную ниточку к спасению вглубь этого огромного, холодного и совершенно чужого лабиринта.

Грохот окованных железом колес Архиповой телеги эхом разлетался от высоких стен Зимнего дворца. Я бежала следом, едва поспевая за тяжелым шагом ломовой лошади. Деревянные ведра оттягивали руки, веревочные ручки безжалостно резали ладони. В голове еще не было мыслей о том, как я все смогу дотащить, когда моя ноша наполнится водой. Я смотрела только на бочку впереди, боясь упустить ее из виду хотя бы на секунду.

Мы миновали еще одну темную арку и повернули в более узкий, затененный проезд. Здесь пахло сыростью, подвалом и печным дымом. Телега, наконец, остановилась возле невысокого каменного приземистого здания, пристроившегося к монументальной дворцовой стене. Из его невысоких окон валил густой, белый пар, который тут же растворялся в холодном воздухе. Наконец-то. Баня.

Водовоз Архип, коренастый мужчина в насквозь промокшем кожаном фартуке, спрыгнул с козел на землю. Он даже не посмотрел в мою сторону. Для него я была лишь безликой частью огромного дворцового механизма. Откинув тяжелую щеколду на задней части бочки, он вставил в нее широкий деревянный желоб, направленный прямо в открытое окно цокольного этажа. Зажурчала вода.

— Чего стоишь, дура? — Из дверей бани, окутанная облаком горячего пара, высунулась дородная женщина с красным, распаренным лицом и мокрой тряпкой через плечо. — Набирай в ведра из чана, да таскай на женскую половину! Живее, простынет все!

Я робко шагнула внутрь, и меня тут же обдало мокрым, удушливым теплом. После уличного холода кожа за секунду покрылась испариной. В полумраке предбанника стояли огромные чаны, куда с шумом из желоба лилась холодная невская вода. Вокруг суетились другие девки, которые ловко подхватывали полные ведра и исчезали за тяжелой дубовой дверью, откуда доносился стук деревянных шаек.

Мне ничего не оставалось, как опустить свою ношу в ледяную воду. Наполнившись, они стали практически неподъемными. Колени задрожали, когда я попыталась только лишь приподнять. Кое-как удерживая равновесие, разбрызгивая воду на свои несчастные башмаки, с трудом сделала шаг к дверям мыльной половины. И вдруг все смолкло. Девки с ведрами испуганно прижались к стенам.

В дверях предбанника, загородив собой свет, выросла фигура. Сердце у меня ухнуло куда-то в пятки. Побежали шепотки: «Смотритель… Лукьян Степанович!»

Это был суровый, чисто одетый, высокомерный мужчина. Его тяжелый, холодный взгляд хозяйского надсмотрщика скользнул по перепуганным служанкам и остановился прямо на мне. Он сделал шаг вперед. Его начищенные до блеска сапоги скрипнули в звенящей тишине бани.

Он медленно подошел ближе. От суконного кафтана пахло табаком и уличной сыростью. Этот запах резко разрезал банный пар. Взгляд немигающих глаз медленно опустился на мои руки, которые судорожно, до белых костяшек, цеплялись за веревочные ручки ведер.

— Воду, значит, таскаешь? — тихо, почти ласково спросил он. От этого тона по моей спине, несмотря на душный жар бани, побежали ледяные мурашки. — А коромысло тебе зачем дадено, чумная? Или спину сломать хочешь?

Девки вокруг замерли, боясь даже вздохнуть. Я молчала, потому что язык намертво прилип к гортани. Коромысло. Точно! В углу предбанника стояла целая вязанка изогнутых деревянных палок с крючками. Все нормальные служанки носили воду на плечах, а я, как глупая городская туристка, тащила неподъемные ведра в руках, согнувшись в три погибели. Моя маскировка трещала по швам из-за такой нелепой мелочи.

Он сделал еще шаг, сокращая расстояние между нами до минимума. Из-за его широких плеч я больше не видела дверей, меня загнали в угол.

— Чья ты будешь, девка? — Его голос стал жестче. Он протянул руку и бесцеремонно схватил меня за подбородок, заставляя поднять голову и посмотреть ему прямо в глаза. Пальцы у него были сухие и мозолистые. — Что-то я тебя на кухне не помню. И у прачек тебя не было. Чья, спрашиваю?

В его глазах промелькнуло не просто недовольство строгого начальника, а опасное, хищное подозрение. Для этого мира я не существовала. Была человеком без имени, без документов, без хозяина. Если он сейчас позовет дворцовую стражу или гвардейцев, меня швырнут в сырой подвал Петропавловской крепости, а это дорога в один конец. Надо было что-то соврать. Прямо сейчас. Но панический страх полностью парализовал мой мозг, оставляя только дикий стук сердца в ушах.

Пальцы надсмотрщика все сильнее вжимались в подбородок. Времени на раздумья не было. Страх перед Петропавловской крепостью выжег из головы все сомнения, и я выпалила первое, что пришло на ум. Дикую, безумную смесь из школьных уроков истории и кулинарных статей, которые когда-то лениво листала в интернете. Надеюсь, не ошиблась веком и ничего не напутала.

— Меня... меня прислали из Марьино! Из имения графа Павла Строганова, — голос сорвался, но я упрямо вскинула голову, пытаясь придать лицу гордый вид. — Моя прежняя хозяйка, вдова, графиня София Владимировна Строганова, лично отправила в Петербург!

Надсмотрщик на секунду замер. Строгановы. Граф Павел был когда-то одним из самых близких друзей юности Государя Александра Павловича, членом его Негласного комитета. Это имя во дворце знали все. Малейшая ошибка в отношении человека из такого дома могла стоить смотрителю места. Его хватка на моем подбородке едва заметно ослабла, но подозрение из взгляда не исчезло.

— Из Строгановского, говоришь? — процедил он, прищурившись. — И что ж графине за нужда посылать девку-неумеху к нашему батюшке Императору, коли ты даже ведра без коромысла поднять не в силах?

Сердце колотилось так, что казалось, его стук пробивается сквозь пар и оглашает пространство, подобно колокольному звону. Надо было дожимать легенду, пока он не отправил лакея проверять списки.

— Так я не по воде мастерица! — отчаянно продолжала врать, стараясь говорить увереннее. — Меня не для черной работы растили. Графиня Строганова дружбу водила с самой мадам де Сталь, когда та в Россию от Наполеона бежала! Французские мастера мадам де Сталь меня кулинарному искусству обучали, тонким соусам да паштетам по-парижски. У меня... образование тонкое! А на кухне Зимнего сейчас суматоха, ваши повара с ног сбиваются. Вот меня из Строгановского дома в помощь придворным мэтрам и откомандировали. А в баню я пошла, потому что... велено было принести воды. Думала, рук не хватает и дело срочное. А так-то, работы не боюсь, чем смогу, всегда помогу.