Сквозь пыль веков. Один рецепт на двоих.

Я замолчала, тяжело дыша. Вокруг нас по-прежнему висел удушливый банный пар, а девки-банщицы смотрели на меня теперь не просто со страхом, а с диким, суеверным почтением. «Кулинарное образование от французов» для них звучало, как сказка про Царевну-Лебедь.

Лукьян Степанович сделал паузу, и в тишине было слышно только, как вода капает с ведра на каменный пол.

— И что же за французы тебя обучали? — медленно спросил смотритель. Это прозвучало даже не как вопрос, а скорее, как приговор. Не поверил. Но не потому, что я плохо играла. Нет. Просто он слишком хорошо знал этот мир. Он знал, что поваров из Строгановского дома не посылают в баню за водой. И что вдовствующая графиня не стала бы доверять кулинарное искусство случайной девке.

— Мари-Антуан Карем… — пропищала я.

Он прищурился в довольной улыбке, как будто смакуя. Как кот, который поймал в свои когтистые лапы мышку. Я назвала имя, которое он не мог не знать. И теперь будет следить за мной. Всегда.

Мужчина кивнул, как будто подтверждая что-то для себя, и отступил на шаг.

— Так тому и быть, — проговорил он спокойно. — Поди на кухню. Если ты такая мастерица, как говоришь, тебя там проверят. А ежели нет, волоком ворочу обратно в Марьино, к твоей графине. С сопроводительным письмом. С объяснением, что у нас лжецов да ворье не держат. — И усмехнувшись, медленно опустил руку.

Эта усмешка была страшнее хлыста.

Его пальцы оставили на коже горящие красные следы. Он смерил меня взглядом с головы до ног. От испачканного в конюшне подола и мокрых башмаков до испуганного, но упрямого лица. Моя история прозвучала невероятно, но в ней было слишком много реальных и опасных для него имен, чтобы он рискнул сходу учинить надо мной расправу.

— Стряпуха, значит, — задумчиво повторил, вытирая руку о сукно своего кафтана, — Ну, коли так... Забирай ведра и проваливай к своим печам. Там сия вода тоже пригодится. Живее! Не то под горячую руку попадешь.

Надсмотрщик еще секунду буравил меня взглядом, а затем резко развернулся на каблуках.

Его уход показался мне чудом. Но радоваться было рано: теперь нужно подкрепить свою ложь делом.

Я повернулась к углу предбанника, где стояли коромысла. Наблюдая за другими девушками, быстро поняла, что тащить такую ношу в руках через весь двор, значит, снова выставить себя на посмешище, вызвав подозрения. Подняв тяжелую, гладко вытесанную деревянную дугу, тут же примерила ее к плечам. Она оказалась тяжелее, чем казалась на первый взгляд, и пахла сырым деревом.

Кое-как, неуклюже зацепив железными крюками веревочные ручки полных ведер, попробовала встать. Вода тут же выплеснулась, обдав мои ступни ледяными брызгами. Коромысло больно врезалось в шею и правое плечо, кости жалобно хрустнули. Балансировать с этим грузом оказалось настоящим адом. Стоило качнуться вперед, как заднее ведро начинало тянуть назад. Сжав зубы и пытаясь хоть как-то удерживать равновесие, пошатываясь, словно канатоходец, медленно побрела к выходу на улицу.

Холодный ветер снова обжег распаренное лицо и мокрые насквозь ноги, как только оказалась во дворе. И тут до меня дошел весь ужас ситуации: я опять понятия не имела, где во дворце находится кухня.

Зимний дворец — это тысяча комнат. Куда идти?

Коромысло впилось в плечо так глубоко, будто кто-то вбивал в кость раскаленный гвоздь. Вода в ведрах раскачивалась, оставляя за мной мокрую полосу на булыжниках. Каждый шаг отдавался глухим звоном в висках. Я шла наугад, сворачивая в первые попавшиеся арки. Вместо кухни каждый раз упиралась то в глухие стены, то в кладовые с запертыми дверями, то в каретный сарай, где лакеи выкатывали экипажи, даже не взглянув на меня.

— Эй, девка! Куда прешь? — рявкнул кто-то из проходящих, и я едва увернулась от груженой телеги с дровами, которую толкали два мужика.

— Простите… мне нужно на кухню, — выдохнула я, но они уже скрылись за углом.

Двор величественного дворца оказался лабиринтом, выстроенным по чужой логике. Здесь не было табличек, не было указателей. Только стены, которым нет конца, окна с мелькающими тенями и запахи: дым, конский навоз, прелый лист. Я перехватила коромысло поближе к шее, чувствуя, как дерево врезается в ключицу, и попыталась прислушаться к себе. Где-то за толщей камня должен был слышаться звон посуды, голоса поваров, шипение масла. Но здесь, во внутреннем дворе, доносился лишь стук колес и далекий, приглушенный гул города за стенами.

Я свернула в проулок между флигелями. Здесь было темнее, еще более сыро, пахло котельной и старой золой. Ноги скользили по мокрой брусчатке. В какой-то момент, поскользнувшись, едва удержала равновесие. Правое ведро качнулось, обдав сапоги ледяной водой. Вода тут же затекла внутрь, и холод обжег ступни, поднимаясь к щиколоткам. Закусив губу, чтобы не вскрикнуть, пошла дальше, считая шаги.

Вдруг из-за поворота выскочил мальчишка в засаленном фартуке, с охапкой сухих дров. Он едва не сбил меня с ног, но я успела отшатнуться, и одно ведро с грохотом ударилось о стену, расплескав половину воды.

— Ты чего, сдурел? — вырвалось у меня.

Мальчишка замер, круглыми глазами уставившись на меня. Потом хихикнул и побежал дальше, что-то прокричав через плечо. Не смогла разобрать слов, но в них явно слышалась насмешка.

Отчаяние подступило к горлу. Прислонившись спиной к холодной стене, закрыла глаза и почувствовала, как ноша тяжелеет с каждой секундой, как мокрые ленты платья липнут к ногам, а в ушах звенит от напряжения. «Где ты, когда ты мне так нужен? — мысленно закричала я, обращаясь к Карему. — Почему я не чувствую тебя?»

Но в ответ только ветер, пробивающийся сквозь арку, и далекий, насмешливый перезвон колоколов.

Глубокий вдох и выдох, чтобы вновь найти силы открыть глаза. Впереди, за очередным поворотом, мелькнула чья-то спина. Это была женщина в темной накидке, с корзиной в руках. Она шла быстро, но не бежала, и я уцепилась за образ, толкая вперед онемевшие ноги.

— Женщина… Мадам… Барышня! Постойте! — крикнула я, что есть силы, но голос прозвучал хрипло, как у чайки. Женщина обернулась. Лицо бледное, с усталыми глазами, черный платок на плечах.

— Чего тебе? — спросила она безразлично, но все же остановилась.

— Кухня… — выдохнула я, с трудом ворочая языком. — Где здесь кухня?

Женщина прищурилась, окинула меня взглядом с головы до ног, задержалась на мокрых башмаках, потом на коромысле и усмехнулась.

— Пошла за водой, а куда нести не кумекаешь? — Она слегка качнула головой, указывая куда-то за спину. — Ступай прямо, через арку, потом налево. Там увидишь пристройку, где дым валит. Только это служебный ход. А ты, гляжу, новенькая, с конюшни, что ли? Не ходи сюда с ведрами на виду, коли управляющий увидит, в шею настучит.

Хотела поблагодарить, но она уже отвернулась и скрылась за дверью. Слова «прямо, через арку, налево» забились в голове, как единственная нить Ариадны. Я рванула вперед, почти не чуя ног, сжимая коромысло, которое теперь казалось не просто бревном, а железной перекладиной, вросшей в плечо.

Через арку, налево. Миновала еще один двор, где в углу горой лежали угольные мешки. Дальше помогла чистая физиология. Я уловила смену запахов. В воздухе отчетливо запахло жареным мясом, топленым салом, печеным тестом и какими-то пряными травами. Запах был таким родным и ярким, что он как будто оставлял еле заметный след в воздухе, по которому можно идти, как по хлебным крошкам, оставленным на дороге. Я, словно ищейка, сделала новый робкий шаг.

Передо мной было низкое каменное здание с закопченными стеклами, из трубы которого валил густой, жирный дым. Оттуда доносился звон утвари, стук ножей о разделочные доски и, о счастье, запах жареного лука и ржаного хлеба.

Ноги понесли меня к двери, обитой железом. Я толкнула ее плечом, и она со скрипом открылась, выпуская облако горячего пара.

Внутри было жарко, душно, еще сильнее пахло топленым маслом. Вокруг мелькали лица, руки, медные миски. Словно слепая, шагнула в это пекло, готовая упасть от изнеможения. За мной, на пороге, осталась мокрая лужа, которую никто не замечал.

Императорская кухня Зимнего дворца располагалась на первом и полуподвальном этажах северо-восточного ризалита, сгруппированная вокруг внутреннего дворика, который в народе называли Кухонным или Черным. И сейчас поняла, почему. Воздух здесь был густым, жирным, осязаемым: смесь пара и угольного дыма, которая въедалась в поры, в волосы, в легкие. Екатерина II когда-то приказывала вывести кухни из дворца из-за «великой нечистоты и нехорошего духа». Но кухня осталась. И теперь этот дух обрушился на меня со всей своей вековой мощью.

Пространство простиралось вглубь сводчатого зала, теряясь в полумраке. Вдоль стен громоздились огромные дровяные печи: чугунные монстры с раззявленными топками, где плясало оранжевое пламя. Они дышали жаром, как живые существа. Рядом с печами находились тяжелые чугунные плиты, где шипели и булькали гигантские медные котлы и кастрюли, отполированные до зеркального блеска бесчисленными руками.

Повсюду сновали люди: повара в засаленных фартуках, поварята с красными от жара лицами, девушки-посудомойки у чанов с водой. Все звуки сливались в единый гул: команды, ругань, звон посуды, шипение масла. Вдоль стен тянулись массивные дубовые разделочные столы, иссеченные тысячами ножевых ударов, на которых лежали горы овощей, тушки птиц, куски мяса.

Я перевела дыхание, чувствуя, как пот заливает глаза. Сгибаясь под тяжестью ноши, одновременно с этим пыталась проморгаться, чтобы не щипало глаза, и оглядеться. Вдруг заметила, что в этой кухне есть своя, невидимая глазу структура. Вон там, в глубине, наверное, кондитерский цех, где пекут хлеб и пироги. Дальше заготовительный. Где-то рядом горячая станция, предназначенная для главных блюд Его Императорского Величества. Через приоткрытую маленькую дверь угадывались подвалы: ледники, кладовые, склады. Это был целый город, живущий по своим законам.

— Ты чего встала как вкопанная? — крикнул какой-то мужик, проносясь мимо с огромным противнем. — Воду давай сюда, в чан! Живо!

Я кивнула и, собрав последние силы, потащила коромысло к огромному деревянному чану у стены. Опустив ведра, с облегчением скинула ношу с плеча, чувствуя, как онемевшие мышцы пульсируют болью. Остатки воды, что смогла сохранить по дороге, с грохотом вылились в чан.

Выпрямившись, потирая плечо, почувствовала, как оно горит от синяков. С любопытством огляделась снова. Да, здесь было грязно, шумно и опасно. Но в этом хаосе чувствовалась сила и мощь, способная накормить тысячи.

Больше на меня никто не обратил внимания, так как каждый был занят своим делом.

И вдруг все замерло. То есть буквально. Мне на секунду показалось, что даже языки пламени в печи остановились. Главная дверь Императорского кухонного комплекса открылась и в облаке пара, пропуская холодный воздух с улицы, в помещение вошел ОН.

ГЛАВА 3

Я прекрасно понимаю, что любовь к хорошей еде

порой заходит слишком далеко, но разве у какой-либо

страсти бывают излишества?

Альфонс Карр,

предисловие к «Физиологии вкуса» Брилья-Саварена, 1826 г.

На мгновение мне показалось, что сама Балтика вошла в это пекло ада. Сырая, ледяная, пахнущая солью и штормом.

Он стоял на пороге, и я узнала его сразу. По гравюрам в книгах, по портретам, которые видела сотни раз. Но настоящего Карема никогда не могла представить в своем воображении.

Высокий, выше, чем казался на старинных рисунках, но до странности худой. Влажный сюртук облепил узкие плечи. Сквозь темное сукно проступала каждая линия ключиц. Его лицо, бледное до синевы после шторма, было изможденным: под глазами залегли глубокие тени, щеки ввалились, а губы, обветренные и потрескавшиеся, плотно сжаты. Тонкая полоска крови на уголке рта выдавала, что он недавно кашлял. Тем самым кашлем, который слышала за секунду до того, как провалиться в эту реальность.

Но глаза… глаза горели! Карие, пронзительные, чуть прищуренные, они обводили кухню с той холодной, почти академической оценкой, с которой он привык рассматривать чертежи будущих тортов. Казалось, он видел не просто печи и котлы, а пропорции, перспективу, конструкцию. Он был архитектором, попавшим на стройку. И это был его первый взгляд на императорскую кухню. Взгляд, в котором читалось разочарование, любопытство и стальная воля все изменить.

Его волосы, коротко и сбивчиво подстриженные, еще хранили влагу: темные пряди прилипли к вискам, все равно пытались упрямо чуть завиваться. Кое-где на них виднелись следы соли, оставшиеся после балтийской воды. Он провел рукой по лицу, смахивая капли. Я заметила, как дрожат пальцы, то ли от холода, то ли от напряжения, которое он не позволял себе показывать. Пальцы художника: тонкие, длинные, с заметными въевшимися чернилами у основания ногтей, вечный след от пера, которым он записывал свои рецепты и чертил эскизы.

На нем был сюртук из тонкого темно-синего сукна хорошего качества, но дорожного покроя, который, судя по всему, он носил уже несколько дней. Воротник рубашки, когда-то белоснежный и накрахмаленный, пожелтел от морской влаги, кружевное жабо висело унылой, потемневшей тряпкой. Но даже в этом помятом виде он сохранял осанку человека, привыкшего стоять перед королями. Никаких украшений, кроме маленькой серьги в левом ухе, скромной, почти незаметной, серебряной. Историки писали, что он носил ее в память то ли о матери, то ли о Париже.

Карем шагнул на кухню, и даже его походка выдавала человека, только что сошедшего на сушу после долгой качки: ноги слегка расставлены, чтобы удержать равновесие, тело чуть подается вперед. Он двигался как корабль, который только что вошел в гавань, еще робко, но уже беря курс.

— Quelle pagaille... — прошептал он по-французски. — Quel chaos...6[6]

Голос был низким, чуть хриплым от соленой воды и усталости, но в нем звенела сталь. И когда он на мгновение остановился, чтобы перевести дух, я увидела, как его грудь вздымается под влажным сукном, а на губах снова проступает капелька крови. Он кашлянул. Сдавленно, коротко и быстро вытер рот платком.

Никто на кухне не смел подойти к нему. Повара замерли у печей, поварята попрятались за котлами. Они знали: этот человек не просто гость. Это человек, который теперь будет здесь командовать.

Я стояла у своего чана с водой, не в силах пошевелиться. Все внутри кричало: «Это он! Это ОН!». Мне вновь показалось, что все это игры разума. Такое просто не может случиться и стать явью. В одно мгновение вся паника мира накрыла мое сердце. Мозг лихорадочно обрабатывал все произошедшее за последние несколько часов. Девятнадцатый век. Судя по тому, что я вижу, — это 1819 год, потому что именно в сентябре 1819 года Карем посетил Россию. Эпоха правления Александра I. Семь лет после победы над Наполеоном в Отечественной войне, и Петербург еще помнит дым московских пожаров. И я, кондитер XXI века стою посреди этих безумных дней.

Сердце колотилось так, что я слышала его стук сквозь гул кухни, отражающийся в медных боках сотейников. И все же, я широко открытыми глазами жадно смотрела на него, на этого худого, мокрого, продрогшего человека, который пережил шторм, чтобы попасть сюда. И вдруг очень четко, ясно осознала: я здесь не случайно. И он тоже. Эта встреча должна была произойти. Наперекор времени и пространству.

Тишина в вечно работающей кухне затянулась. Люди начали переминаться с ноги на ногу, поглядывая то друг на друга, то на гостя.

Он сделал уверенный шаг вперед и спокойно заговорил на французском. Спасибо всем Богам прошлого, настоящего и будущего, что учила этот язык!

Его голос разрезал кухонный грохот не криком, а удивительной, почти неестественной для этого хаоса собранностью. Я медленно опустила пустые ведра, боясь снова пошевелиться.

Это был сухой, глубокий баритон с едва уловимой, бархатистой хрипотцой, как следствие долгих лет, проведенных у раскаленных плит в угаре древесного угля. В его тембре не было салонной изнеженности, но не чувствовалось и грубости. Это был голос человека, привыкшего повелевать: стальной и удивительно чистый. Когда он говорил, казалось, что не просто произносит слова, а выкладывает их, как безупречно обтесанные мраморные блоки.

Для меня его живая речь стала настоящим фонетическим шоком. Она звучала совсем не так, как я привыкла слышать в современном Париже. В ней не было ленивой, смазанной плавности. Повар говорил быстро, чеканно, с жестким ритмом, похожим на сухую барабанную дробь. Каждое ударение падало строго на конец слова, как финальный удар судейского молотка. Его знаменитый французский «р-р-р», такой небрежный, гортанный, грассирующий, слегка картавый, в замкнутом пространстве кухни обретал почти физическую осязаемость. Звук рокотал где-то в глубине его горла, вибрируя, как натянутая струна, особенно когда он произносил кулинарные термины. Мягкие, уходящие в нос гласные, которые в исполнении обычных людей кажутся высокомерными, у него звучали как изысканное, тайное заклинание. Он не повышал голоса, но в его манере растягивать одни слоги и резко, словно гильотиной, отсекать другие, чувствовалась колоссальная, подавляющая сила. Кухня мгновенно затихла, и в этой тишине его изящная, но смертельно опасная для любого нерадивого поваренка речь струилась, как дорогой глянцевый ганаш, безупречно гладкий, горячий и не терпящий ни единого изъяна.

— Я прибыл в этот город, преодолев ярость балтийских волн, лишь для того чтобы увидеть здесь... ремесленную рутину и унылый хаос, — тихо, но так, что звук разлетелся под каменными сводами, начал Мастер. — Вы замерли у своих печей, как испуганные дети. Но я пришел не судить вас. Я пришел напомнить вам, кто вы есть.

Он сделал шаг вперед, и поварята инстинктивно вжали головы в плечи. Его взгляд на мгновение скользнул по мне, застывшей у чана, но тут же вернулся к притихшей кухонной бригаде.

— Послушайте меня, молодые люди. Вы полны рвения, трудолюбивы и ловки! Вы имеете благородное желание преуспеть в своем призвании! — Карем возвысил голос, и в его глазах блеснул тот фанатичный огонь, который я столько раз пыталась разглядеть на гравюрах. — Наше ремесло не терпит посредственности. Наш труд подвластен часу и минуте, и мы не можем отложить момент подачи блюд. Честь повелевает нами! Надобно повиноваться даже тогда, когда физические силы иссякают, а горящий уголь очагов убивает нас. Пусть за пределами этих стен кулинарию низводят до последней степени самых темных и грязных ремесел, но только в нашей власти показать все ее величие.

По кухне пронесся тихий, благоговейный вздох. Русские повара завороженно ловили каждую интонацию этого экзотического заклинания, подчиняясь чистой магии его властного голоса.

— Мы с вами, все мы: рабы красоты, — продолжал Карем, чеканя каждое ударение. — Мы должны из кусочков теста, которые поначалу почти ничего не значат, делать вещи, приятные взору и одновременно пробуждающие чревоугодие. Глаза — есть суть первых судей в нашем ремесле. Усладить взор и обоняние — такая задача не из легких. Имейте же мужество и упорство! Пусть не отталкивают вас ваши поиски, изгоняйте всякую несбыточную идею и уповайте во всем на время и на труд! Сделайте так, чтобы ваши творения готовились рукою Граций, и тогда гурманы станут еще большими гурманами, вкушая изысканные и совершенные яства!

По кухне раздался приглушенный шепот: «Хорошо стелет, чертяка», «Подвешенный язык, однако, у этого барина», «Готовить-то когда начнем?». А затем одна поломойка тихонечко хихикнула: «Какой хорошенький».

Карем внезапно остановился прямо напротив массивного дубового стола, где испуганно прижались к стене кухонные девки. Взгляд скользнул быстро, оценивающе. Затем еще раз, но более внимательно посмотрел на меня. Его суровый взгляд неожиданно смягчился, наполнившись истинно французской, галантной торжественностью. Он чуть склонил голову, обращаясь как будто ко мне лично:

— Да, любезные и очаровательные женщины... Я могу, в свою очередь, предложить вам несколько новых идей в области изысканных лакомств. И в моих рецептах не будет ничего, что не было бы достойно вашего утонченного и нежного вкуса. Уделите же несколько мгновений искусству, которое у чувственных народов всегда составляло отраду общества. Это искусство должно в будущем обеспечить вам легкое и благотворное занятие, которое сохранит ваше здоровье, ваше очарование и одновременно доставит вам те удовольствия, кои можно найти лишь на дружеских собраниях. Пусть отныне наши любезные творения станут бесценными, будучи творением пола, составляющего прелесть жизни!

Он резко повернулся на каблуках обратно к печам, и его мокрый сюртук взметнулся, словно знамя. Спазм кашля вновь перехватил горло, но Мастер лишь выпрямил спину.

— А теперь — за работу! Очистить печи! Растолочь головы сахара, да просеять его через шелковое сито. Истереть миндаль, приготовить кондитерскую мастику! Мы докажем этому дворцу, что французская кухня — самая ученая и самая ценимая во всей Европе. Живее! По местам!

Кухня Зимнего дворца, секунду назад казавшаяся мертвой, оглушительно взорвалась звуками. Поварята бросились к дровам, загремела медная посуда. Я стояла, чувствуя, как внутри меня все вибрирует от восторга и леденящего страха. Его речь была манифестом, который откликался в каждой клеточке моей души. Время действительно дало трещину. И прямо сейчас мне нужно было сделать свой выбор: остаться безликой служанкой у чана с водой или шагнуть в огонь его безумной кулинарной архитектуры.

К Карему подошел один человек. Не знаю, был ли это главный повар или какой-то управляющий, может быть, mâitre d'hôtel7[7]:

— А разве барин не хочет отдохнуть с дороги? Мы и баньку растопили специально к вашему приезду.

Рядом стоял повар, похожий на француза. Он округлил глаза при этих словах и еле заметно замахал руками так, чтобы Мари-Антуан заметил этот невольный жест. Гость дворца посмотрел на него вопросительно, и тот, улыбнувшись, произнес доверительно:

— Что русскому хорошо, то французу смерть.

Все заулыбались, а кто-то даже гоготнул в голос.

Шеф нахмурился. Ему не нравилось общее веселье и расслабленность.

— Я приехал, — строго проговорил он, — не для того, чтобы лишь услаждать ваш взгляд своим присутствием. Я здесь, чтобы изменить мир «древней» русской кухни, сделав ее совершенной. Такой, которая станет примером во всем мире, не уступая в своем величии французской гастрономии. Время не на нашей стороне. Поэтому еще раз прошу, в последний раз, за работу.

Каждый пошел заниматься своими обязанностями. А я как вкопанная стояла со своим пустым ведром.

Собрав всю волю, все оставшиеся силы, остатки разума (или слабоумия?) сделала шаг к нему.

— Месье Карем, — начала я по-французски, вспоминая весь свой словарный запас, — простите мою наглость, что я решила обратиться к вам на прямую. Меня зовут Агата Гишардова. Я кондитер. Я хочу служить вам, стать вашим учеником. Пожалуйста, не ломайте мою надежду и дайте шанс. Готова пройти все испытания, какие вы только решите мне устроить.

Карем замер. Шум очищаемых печей и грохот медных котлов позади нас словно стихли. Он медленно посмотрел на меня, смерив долгим, тяжелым взглядом. В его глазах не было злости или презрения, лишь глубокое удивление человека, чьи незыблемые правила мира только что попытались нарушить.

Выпрямив спину, заговорил. Его голос звучал тихо, но в нем отчетливо звенела сталь:

— Вы удивительная девушка, Агата, — произнес он мягко, но чеканя каждое французское слово с тем самым безупречным ритмом, который звучал для меня, как музыка вальса Моцарта. — Ваш ум методичен, и у вас сносное французское произношение. Но то, о чем вы просите… невозможно. Вы дитя своего сословия, но, что еще важнее, вы женщина. А высокая кухня не терпит компромиссов. Она принадлежит мужчинам.

Он сделал короткий жест рукой в сторону пылающих очагов, откуда валил сизый дым и удушливый жар, от которого у меня уже кружилась голова.

— Посмотрите на эту огненную пучину, — его голос стал суровее. — Посмотрите на эти вертела, где вращаются туши весом в тридцать килограммов. Это не просто искусство, это тягостный, изнурительный физический труд, который калечит и убивает мужчин. Здесь дышат раскаленным углем, здесь часами стоят на ногах в самом полном, искупительном поту, забывая об отдыхе и еде. Ваша кожа сгорит у этих плит, ваши руки покроются шрамами. Я не могу позволить вам сгубить себя в этом пожарище.