Танай-Яга. Нить жизни

ЧАСТЬ 1

Глава 2

После того дня Танча изменилась.

Мать говорила: «Притихла, как лесной зверёк. Смотрит, а будто сквозь». Танча и правда смотрела сквозь — на стены, на мать, на еду в миске. Внутри неё всё ещё жила та тишина, что наступила, когда затихли шаги. Она не плакала, не спрашивала про отца. Просто жила — тихо, ровно, как живёт трава, когда солнце ушло за тучи.

Мать горевала по-своему. Плакала по ночам, днём работала не разгибая спины, чтоб не думать. А Танчу грела бабушка — мамина мама, сухая, быстрая, с руками в вечных трещинах от воды и холодного ветра.

Бабушка жила на краю деревни, в маленькой избе, где пахло мятой, сушёными грибами и ещё чем-то горьковатым, что Танча не умела назвать. К ней Танча бегала, когда становилось совсем невмоготу, когда мальчишки во дворе дразнили «сиротой», когда девчонки шептались за спиной, когда внутри всё сжималось от одиночества так, что дышать было трудно.

— Идём, родимая, — говорила бабушка и вела Танчу к рукомойнику.

Она лила воду из ковша тонкой струйкой, тёплую, нагретую на печи, и приговаривала:

— С гуся вода, с лебедя вода, с Танчи вся беда, худоба. С ясных очей, с чёрных бровей, с ретивого сердца. Вода в землю, худоба вон.

Танча зажмуривалась. Вода стекала по лицу, и правда становилось легче. Как будто вместе с водой уходило что-то тяжёлое, липкое, что приставало за день.

За окном в это время всегда что-то случалось. Воробьи начинали купаться в пыли, нахохлившись и взъерошив перья. Ветер нёс с лугов запах клевера и мяты. Иногда до самого дома долетал тяжёлый, влажный дух от реки — значит, где-то там, за лесом, собирался дождь. Танча слышала всё сразу: и как скрипит колодезный журавль у соседей, и как шуршат мыши в сене, и как где-то далеко-далеко, за полями, поезд гудит — тонко, жалобно, будто зовёт кого-то. Мир вокруг неё жил своей жизнью, и Танча чувствовала каждый его вздох.

--------------------------------

А иногда бабушка делала странное: сыпала несколько крупинок Танче на макушку соли. Крупную, серую, пахнущую погребом. Танча ёжилась, соль кололась и иногда сыпалась за воротник.

— Не дёргайся, — строго говорила бабушка. — Соль зло впитывает. Как губка. Ты ж видела, как я мясо солю? Чтоб не портилось. Вот и ты чтоб не портилась от людского глаза.

— От какого глаза? — не понимала Танча.

— От дурного. Завистливого. Таким, как ты, соль нужна, как хлеб.

Танча не понимала, что это значит, но спорить не лезла. С бабушкой не спорили — бабушка знала.

---------------------

А ещё бабушка учила «казать фиги».

— Видишь, — говорила она, складывая пальцы в кукиш. — Это тебе не просто кулак. Это оберег. Коли кто косо глянет, иль слово недоброе скажет — ты ему фигу в кармане сложи, и мысленно в его сторону скажи, — Вот тебе! Не вслух, а про себя. И сглаз отскочит.

Танча старательно училась складывать пальцы. Дома, в своей постели, она тренировалась перед сном — чтоб наутро помнить.

А за окном в это время ночь жила своей жизнью. Сверчки выводили бесконечную песню, и в ней Танча слышала успокоение. Луна то пряталась за облака, то выплывала снова, и тогда по полу разбегались серебряные дорожки. Где-то в лесу ухал филин — глухо, важно. Танча не боялась. Ей казалось, что филин охраняет её сон, отгоняет то, что может присниться страшного. Она засыпала под этот ритм: сверчки — филин, сверчки — филин, а между ними — тишина, в которой можно дышать.

По вечерам, когда Танча уже лежала на полатях, бабушка садилась рядом и брала её руки в свои.

— Дай-ка, — говорила она и начинала растирать каждый пальчик, от ногтя до самого основания. Танча сначала сопротивлялась, но потом привыкла. В бабушкиных руках было тепло и сухо, как в печи после того, как хлеб вынули.

— Это меня мать учила, — приговаривала бабушка, не спеша, словно сказку сказывала. — И свекровка моя. Так и передаются знания из поколения в поколение.

Она забиралась под одеяло и растирала внучке ступни — от пятки до каждого пальчика, нажимая в ямочки, от которых по телу шла дрожь.

— На руках и на ногах, — говорила бабушка, — всё тело умещается. Весь человек. Растирать их надо, чтоб ровной дорога была. Чтоб пальчики ровные, чтоб суставы не болели, чтоб кровь ходила, как река по весне.

Танча слушала и засыпала под бабушкины руки. И уже не слышала, что ей рассказывала бабушка. Ей снилось, что она вся — от макушки до пят — светится.

А за стенами избы, за окнами, в темноте, дышала земля. Она дышала ровно и глубоко, как большой зверь, и Танча чувствовала это дыхание кожей. От него шёл тот самый горьковатый запах, что она не умела назвать, — запах ночи, земли, корней, уходящих глубоко-глубоко, туда, где спят подземные воды. Иногда ей казалось, что она слышит, как растёт трава — чуть слышно, на грани тишины. Или как распускаются цветы — с лёгким хлопком, будто лопается мыльный пузырь. Она не знала, правда это или сон, но утром всегда находила подтверждение: там, где вчера был бутон, сегодня алел мак.

Иногда бабушка брала её с собой по хозяйству. Танча любила эти часы — когда не надо ни с кем говорить, когда можно просто делать.

— Сечка — раз, сечка — два, — командовала бабушка, и они вдвоём рубили крапиву в деревянном корыте. Крапива жглась, даже сквозь рукавицы, но Танча терпела. Куры потом клевали эту крапиву с такой радостью, будто мёд, и яйца несли крупные, белые, с ее ладошку величиной.

— Отчего они крапиву любят? — спросила однажды Танча.

— А ты как думаешь? — прищурилась бабушка.

— Не знаю, — сказала Танча, но про себя подумала: знаю. Они всё понимают. Не глупее нас.

— В крапиве сила, Танча, — ответила бабушка. — Огонь внутри неё, хоть и жжёт. Куры её чуют. Силу всегда чуют. И ты чуешь, только молчишь пока.

Танча промолчала. Она уже знала: с курами можно не говорить, они и так слышат. Когда она проходила мимо, они поднимали головы и провожали её взглядом — не боялись, а будто ждали чего-то. Иногда Танча шептала им: «Неситесь, ладные», — и они неслись. Всегда.

В такие минуты двор наполнялся особенной тишиной. Куры замирали, прислушиваясь. Петух, важный, рыжий, косился на Танчу жёлтым глазом и не кричал — уважал. Даже ветер стихал, будто тоже хотел услышать, что она скажет. Танча чувствовала это — как всё вокруг затаивается, ждёт. И от этого ожидания у неё внутри разливалось тепло, густое и сладкое, как Серкино молоко.

Серка — старая бабушкина коза, серая, с обломанным рогом, но молоко давала густое, жирное, пахнущее лугами. Бабушка учила доить:

— Не дёргай, гладь. Коза, она как баба — ласку любит. Подоил, погладил, словечко сказал — она и молока прибавит.

Танча садилась на низкую скамеечку, прижималась лбом к тёплому Серкиному боку и доила. Молоко било в подойник упругой струйкой, пахло счастьем. Серка вздыхала, жевала жвачку и изредка оглядывалась на Танчу жёлтым глазом с прямоугольным зрачком.

— Она у меня умная, — говорила бабушка. — Всё понимат. Ты с ней говори, она слушат.

И Танча говорила. Шептала Серке в серый бок всё, что накипело: про мальчишек, что дразнятся, про девчонок, что не берут в игру, про маму, которая всё время молчит, про отца, который ушёл за ниткой.

Серка слушала. Жевала. Иногда поводила ухом — значит, поняла.

В хлеву пахло сеном, навозом и ещё чем-то древним, тёплым, уютным. Мыши шуршали в углах, но Танча их не боялась — мыши тоже часть мира, они тоже хотят есть и жить. Сквозь щели в досках пробивались лучи заходящего солнца, и в них плясала пыль. Танча любила эти минуты — когда она и Серка, и мыши, и пылинки, и тишина, и можно не быть никем, просто дышать и слушать, как жуёт коза.

Однажды бабушка отправила Танчу в магазин. Всего-то делов — сбегать за солью, туда и обратно. До магазина — полем, через ручей, пять минут ходу. Бабушка ждала её, ждала, самовар поставила, а Танчи нет. Через час забеспокоилась, вышла за ворота, глядь — а та у лужицы на дороге сидит на корточках.

А потом матери рассказывала, когда Танча уже спала на полатях, а они сидели при лучине.

— Выглянула в окно, значит, а она червяка из лужи выуживает. Ладошкой подцепит, на сухое место отнесёт, под листок положит. И так бережно, будто не червяк это, а хрусталь какой. Я окликнула: «Танча, ты чего?». А она голову подняла, глаза серьёзные: «Бабушка, он же утонет. Дождь прошёл, а он не успел уползти». Ну, поди ж ты, думаю, сердце-то у дитя какое.

Мать вздохнула, промолчала.

— На обратном то пути, — продолжала бабушка, — гляжу, так она каждую божью коровку, что на дороге сидела, на цветок сажала, каждую букашку. «Ты чего, — спрашиваю, — их?» А она: «Так раздавят же, бабушка. Тут телеги ездят». И пальчиком поддевает, чтоб не поранить, и несёт к ромашкам. А коровки-то не улетают, сидят на пальчике смирно, будто знают — своя несёт.

Бабушка покачала головой.

Я уж не стала мешать. Стояла, глядела. И так мне, знаешь, тепло стало. Не от солнца — от неё. Будто свет от девочки идёт. А она и не знает. Просто идёт и всех спасает, кто под руку попадётся.

Мать молчала долго. Потом сказала тихо:

— Есть в кого. Тот тоже... всякую тварь жалел.

— То-то и оно, — ответила бабушка.

За окном догорал закат. Небо из золотого становилось розовым, потом лиловым, потом тёмно-синим. Где-то далеко за рекой кричал коростель — дёргал, дёргал свою сухую трещотку. В траве заливались сверчки, и в их стрекоте тонули все остальные звуки. Танча спала и не слышала этого разговора. Но даже во сне она чувствовала, как земля дышит, как звёзды загораются одна за другой, как мир вокруг живёт своей огромной, сложной, прекрасной жизнью.

И в этой жизни было место для неё.

Глава 3

Время шло, и Танча росла. К восьми годам она уже твёрдо знала: мир вокруг неё живой. Каждый листок, каждая травинка, каждая букашка — все они что-то чувствуют, и все они её слышат. Иногда она шептала им что-то своё, и ей казалось, что они отвечают — тихо, на грани слышимого.

В школе её по-прежнему считали странной. Мальчишки не трогали — был в ней что-то, что останавливало. Девочки сторонились. Только пухленькая Аришка иногда подсаживалась на перемене и спрашивала:

— Танча, а о чём ты думаешь?

— О разном, — отвечала Танча.

— А всё же?

— О том, как трава растёт. И как облака плывут, мы с дядькой Сандыром часто рассматриваем облака, на что они похожи. Это его дед Вова учил, а он меня.

Аришка вздыхала и уходила.

В тот день мать вернулась с базара не одна.

Танча сидела на крыльце, перебирала прутики, что-то мастерила. Подняла голову — и замерла. Рядом с матерью шёл мужчина. Высокий, кудрявый, с большими светлыми глазами, которые смотрели ласково и чуть виновато. В руках он нёс узелок, а сам поглядывал на мать так, что Танче сразу стало тепло.

— Танча, — сказала мать, останавливаясь. — Это дядя Гриша. Будет у нас жить.

Танча смотрела на него, на мать, снова на него. Мать улыбалась — впервые за долгое время. А дядя Гриша улыбнулся Танче, и от этой улыбки морщинки у глаз собрались лучиками.

— Здравствуй, Танча, — сказал он голосом низким и спокойным. — Я тебе гостинца привёз.

Он развязал узелок и достал оттуда пряник — большой, медовый, с нарисованной птицей.

Танча взяла пряник, посмотрела на мать. Та кивнула.

— Спасибо, — прошептала Танча и вдруг улыбнулась сама.

С этого дня в доме стало по-другому. Дядя Гриша оказался плотником — чинил крыльцо, поправлял забор, мастерил новую калитку. От него пахло смолой и лесом, и этот запах въедался в стены, перебивая застоявшуюся горечь. Мать чаще смеялась, чаще пела за работой. А по вечерам они сидели втроём за столом, и дядя Гриша рассказывал истории — про лес, про зверей, про то, как он однажды заблудился и ночевал в избушке лесника.

Танча слушала и чувствовала, как внутри разворачивается что-то тёплое. Похожее на то, что было при отце, но другое. Спокойное.

Однажды вечером, когда дядя Гриша ушёл во двор, мать подсела к Танче и сказала тихо:

— Танча, у тебя скоро будет братик или сестрёнка.

Танча замерла. Потом бросилась к матери, обхватила её за талию и заплакала. Мать гладила её по голове и молчала.

А Танча уже знала: это я. Я попросила.

Она вспомнила, как много раз, лёжа в постели, шептала в темноту: «Хочу сестрёнку. Хочу, чтоб мама была счастлива. Хочу, чтоб у нас была семья». И вот — сбылось.

Страх и радость смешались в груди. Страх — а вдруг это опять как с отцом? Вдруг она что-то сделает не так? А радость — потому что мама теперь улыбается, и в доме тепло, и скоро будет ещё один маленький человечек.

С тех пор Танча не отходила от матери. Носила воду, таскала дрова, просила позволения погладить мамин живот.

В один из дней Танча попросила:

— Мам, научи меня вязать.

Мать удивилась:

— Зачем тебе? Мала ещё.

— Не мала, — насупилась Танча. — Хочу. Для сестренки. Свяжу ей что-нибудь.

— Для кого? — не поняла мать.

— Для сестрёнки, — Танча смутилась.

Мать рассмеялась, достала из сундука старые спицы — деревянные, тёмные от времени, с одного конца острые, с другого — с колпачками из кожи.

— Гляди, — сказала она и села рядом. — Это лицевая, это изнаночная. Воздушные петли не тяни, они свободными должны быть.

Танча смотрела на мамины пальцы — как они ловко перебирают нить, как петля за петлёй ложится ровно, будто сама собой. Пряжа была серая, из овечьей шерсти, пахла овчиной и ещё чем-то домашним, тёплым.

— Дай я, — Танча взяла спицы. Пальцы не слушались, петли сползали, одна выскочила, за ней другая. — Ой, мам, распускается...

— Ничего, — мать поправила. — Первый раз всегда так. Ты не бойся, Танча. Вязание — оно как разговор. Нитка слушает, если с ней ласково.

Танча пробовала снова и снова. К вечеру у неё получился кривой, похожий на тряпочку лоскут. Она прижала его к щеке — кололся, но пахло от него мамой и домом.

— Пригодится, — сказала мать. — Научишься — всем носочки свяжешь.

-------------------------

А через неделю дядя Гриша сказал:

— Поедем к моей матери. Давно не виделись, соскучилась небось.

Собрались всей семьёй. Танча устроилась в телеге рядом с матерью, дядя Гриша правил лошадью. Ехали долго — через лес, через поле, через мост над речкой. Танча смотрела по сторонам и слушала, как колёса шуршат по траве.

Дом новой бабушки стоял на пригорке, окружённый старыми липами. Сам дом был небольшой, но светлый, с резными наличниками. На крыльце сидела женщина в тёмном платке и что-то делала руками. Танча присмотрелась — и замерла.

Из рук у бабушки текла нить. Тонкая, белая, она вилась и переплеталась, превращаясь в кружево — лёгкое, как иней, красивое, как узоры на окнах зимой. Бабушка держала маленький костяной крючок и двигала им быстро-быстро, а из-под него вырастал цветок, листок, ещё какой-то невиданный узор.

— Это что? — выдохнула Танча, забыв поздороваться.

Новая бабушка подняла глаза, улыбнулась:

— А это, милая, кружево. Крючком вяжу. Хочешь, покажу?

Танча кивнула, боясь слово вымолвить.

Бабушка отложила свою работу, взяла другой крючок — поменьше — и моток ниток.

— Садись рядом. Гляди.

Танча села, не сводя глаз с бабушкиных пальцев. Крючок оказался совсем не таким, как спицы. Его надо было держать не как спицу, а как ложку — иначе неудобно. Петли цеплялись одна за другую, и вдруг из ничего, из простой нитки начинал расти узор.

— Ты гляди, — говорила бабушка. — Это не просто вязание. Это судьбу плетёшь. Каждая петелька — денёк. Каждый ряд — год. Хочешь, чтоб жизнь ровной была — вяжи ровно. Хочешь, чтоб красивой — узоры придумывай.

Танча слушала, и слова ложились в неё глубоко, как семена в землю.

До вечера она просидела рядом с новой бабушкой, пробуя снова и снова. Крючок выскальзывал, петли путались, но бабушка терпеливо поправляла, показывала, шептала:

— Не спеши. Нитка любит, когда её не дёргают.

К вечеру у Танчи получилась маленькая цепочка — кривая, но своя.

— Молодец, — сказала бабушка. — Приезжай ещё, научу узоры вязать. Кружева — они силу большую имеют. Не каждому дано, а ты чуешь, я вижу.

-----------------------

Всю дорогу домой Танча молчала, перебирая в памяти бабушкины слова. Дома сразу подбежала к матери, показала цепочку.

— Гляди, мам! Я крючком научилась! Меня новая бабушка научила!

Мать улыбнулась, погладила по голове:

— Три бабушки у тебя теперь. Две мастерицы. Всё перенимай, всё впрок пойдёт.

Танча кивнула. И с тех пор вязала всё свободное время. Спицами — ровные полоски, крючком — узоры. Нитка текла сквозь пальцы, и Танча чувствовала в этом какую-то древнюю правду, которую не могла объяснить.

Она связала маленький платочек — спицами сделала основу, а край обвязала крючком простыми зубчиками. Получилось кривенько, но от всего сердца. Положила матери в сундук:

— Это сестренке. Пусть лежит.

----------------------

А в конце весны, когда черёмуха уже отцвела, а сирень только набирала бутоны, мать ушла в баню с соседкой-повитухой, а вернулась с маленьким свёртком.