- -
- 100%
- +
Глава 1. Всё, что хотелось бы забыть.
Сегодня мой день рождения. За окном дождь — тот самый, стучащий в окно, сильный и страшный, как тогда. Стоит ему усилиться — и меня накрывает память…
…Дождь хлестал по стеклу, словно пытался ворваться внутрь и забрать меня с собой. В ту ночь мне казалось именно так. Было страшно, мне было всего восемь или девять лет, но я молилась — просила дождь, чтобы он усыпил отца и усмирил его, чтобы весь ужас в доме поскорее закончился.
Отец опять был пьян. Это был совсем другой человек — чужой, тяжёлый и пугающий. Я лежала под одеялом, боясь дышать. Слёзы жгли щёки, стекали на подушку, и она становилась мокрой. Я боялась пошевелиться, чтобы не привлечь его внимания.
Дождь барабанил с новой силой, и сквозь шум капель мне слышалось: «Не бойся, я здесь. Спи, закрывай глазки. А утром всё будет по-другому».
Я не помню, как уснула.
— Оленька, вставай, в школу пора, — разбудил меня тихий, нежный голос. Мама.
Я потянулась в тёплой постели. Вылезать не хотелось: в комнате было прохладно, но от радиаторов шёл живой, уютный жар. Папа затопил котёл, видно, совсем недавно.
Я накинула халат и прошла на кухню. Папа сидел за столом, уткнувшись в кружку с чаем. Перед ним стояла нетронутая гречка.
— Всем привет, — тихо сказала я, заглядывая внутрь.
Папа вздрогнул и медленно поднял глаза. Лицо его было серым, мятым. Он посмотрел на меня, потом быстро отвёл взгляд и скривил губы в какое-то жалкое подобие улыбки.
— Здорово, Оль, — хрипло выдавил он. — Садись, ешь.
В его голосе не было вчерашней тяжести, но было что-то ещё хуже — виноватая, собачья тоска. Я знала этот взгляд. Сейчас он будет молчать весь день, а вечером, когда мы с братом уснём, начнёт шептать маме: «Прости, Ань… я больше не буду, я не помню». Он всегда просил прощения у неё, словно нас, детей, не существовало. Или он правда думал, что мы спим и ничего не слышим. Не знаю.
Я быстро умылась, съела гречку с маслом и запила горячим чаем. Мама хлопотала по кухне, стараясь быть улыбчивой, делая вид, что ночью она не плакала, чтобы нас, детей, не расстраивать. Мама не была писаной красавицей, но в ней было что-то такое, от чего становилось тепло. Она всегда находила повод пошутить, поцелует, обнимет за плечи — и жизнь продолжается.
И жизнь-то была хорошая. Интересная. Со своими устоями и традициями.
Я до сих пор помню, как мы всей семьёй лепили пельмени. У родителей было хозяйство, и поздней осенью, с первыми морозами, мы кололи поросёнка. Для нас это был большой праздник. Приходили родственники, мужики помогали отцу, а мама уже колдовала над свежиной на кухне. Этот запах жареного мяса и морозного воздуха я помню до сих пор. Как же нам там всем было хорошо.
А ещё мы все обожали Новый год. Мы с мамой украшали дом, клеили гирлянды из цветной бумаги, а на потолок вешали «новогодний дождь» на ватку, смоченную в сахарном сиропе — чтобы он блестел и прилипал. А ёлка! Папа всегда приносил большую, замороженную сосну. Клал её в зале на пол, и она начинала таять. Шишки щёлкали, распускаясь в тепле, и по дому разливался тот самый, ни с чем не сравнимый запах Нового года. А ещё мама шила нам с братом новогодние костюмы: я была берёзкой, снежинкой, ночкой. К нам на праздник приходили гости, или мы ходили к родственникам. Было весело.
А потом…
…Кто в доме хозяин? Где моя бутылка?
Опять. Сердце начинало так биться, что казалось — оно сейчас выскочит из груди. И если в соседней комнате он на минуту замолкал, мне казалось, что стук моего сердца слишком громкий и может его разбудить. Тогда всё повторится.
Я на цыпочках шла в мамину комнату. Она лежала в темноте и молчала.
— Не бойся, Олюш, — шептала она из темноты. — Он сейчас уснёт. Иди, ложись.
— Мама, пойдём со мной, мне страшно.
— Ну, хорошо, пойдём.
Лунный свет освещал комнату. Луна в ту ночь была такая большая и яркая, словно бумажный абажур. Она будто помогала мне искать маму. Мы ложились в кровать, она обнимала меня, и я старалась дышать совсем тихо, чтобы не разбудить отца. Мы засыпали.
Дождь за окном всё так же барабанит в стекло, и я возвращаюсь в сегодняшний день. Сорок девять лет — а память живая, словно это было вчера. Странно устроена наша память: всё, что хотелось бы забыть, помнится с пугающей ясностью. Зачем?
Я люблю своих родителей. Я давно поняла, что алкоголизм — это неизлечимая болезнь, прогрессирующая с каждым годом. Родителей не выбирают, но живут с благодарностью за свою жизнь. Я давно всё поняла, простила и приняла. В прошлом году они отметили золотую свадьбу. Маме уже семьдесят один, а папе семьдесят пять. Вот такая любовь. Вот такая судьба.
А сегодня они приедут ко мне на день рождения. Мама позвонила утром, голос был тёплый, как всегда: «Оленька, мы к вечеру будем, пирог испеку». И я жду их, и сердце почему-то сжимается — не от страха, а от нежности и какой-то тихой грусти.
А дождь всё стучит, и память возвращается…
Глава 2. Первая любовь.
Мой первый муж был одноклассником. Его звали Митя, и я влюбилась в него так, как умеют любить только в восемнадцать — на всю жизнь, без оглядки, без страха. Он был самым красивым парнем в школе. Да и я, надо сказать, была ничего собой. Доходило до того, что сразу трое провожали меня домой и несли портфель по очереди. Мне самой сейчас смешно вспоминать.
Я не помню точно, когда пришла любовь. Но я в какой-то момент поняла, что любовь — это когда ты просыпаешься с улыбкой и быстро бежишь в школу, чтобы увидеть его. Что любовь — это когда ты сидишь за первой партой, а слышишь, как бьётся его сердце за последней. Что любовь — это молча держать его за руку или смотреть в глаза. Так я влюбилась в Митю, так накрыло с головой, что и дышать было трудно.
Я была лидером. Старостой, организатором всех походов, сборов макулатуры и металлолома. Наш класс всегда был в передовиках. Мы прямо ходили по дворам и выпрашивали старые газеты — люди ведь в те времена выписывали много газет и журналов: «Пионерку», «Работницу», «Огонёк», «Мурзилку». Я была впереди всех и громче всех.
А Митя был в меня влюблён, но стеснялся. До поры до времени.
Он приходил ко мне каждый вечер, и мы гуляли. За ручку.
Я до сих пор помню наш первый поцелуй. Закружилась голова, я обнимала его за талию, он — за плечи, и всё остальное было не важно. Я любила его. Все четыре года в школе, и потом много лет после.
На выпускном в школе мы танцевали и не отходили друг от друга. Все знали про наши отношения, а мы и не скрывали, тем более теперь, когда впереди взрослая самостоятельная жизнь.
А однажды летним вечером, после окончания школы, случилось… То самое. Это был летний, удивительно тёплый вечер, перешедший в ночь. Нам было по восемнадцать — взрослые же, к тому же влюблённые. Мы сами не поняли, как это произошло. Может, потому что любили. А может, это было похоже на какой-то секретный эксперимент: прикоснуться к чему-то важному, о чём все молчат. У него были такие нежные губы — неповторимые и, как оказалось, незабываемые. Мне не было страшно. Мне было хорошо и спокойно.
А через месяц я поняла, что беременна.
Вот это был шок. Я не могла сказать об этом никому. Как это: такая хорошая девочка, правильная — и вдруг. Времена были другие, и мы были другими. Мы просто летели друг к другу, словно магнитом тянуло, не думая о последствиях. Глупые. Молодые. Влюблённые.
Мы стояли у старого школьного забора.
— Митя… — я начала, и голос предательски дрогнул. — У меня задержка. Уже две недели.
Митя перестал жевать травинку. Он посмотрел на меня, и я увидела, как в его глазах, ещё секунду назад сиявших, что-то погасло. Радость схлынула, оставив после себя панику.
— Задержка? — переспросил он, словно не расслышав. — Ты… ты уверена?
— Митя, я боюсь.
Он резко отвернулся и со всей силы пнул ногой консервную банку. Она с грохотом покатилась по асфальту.
— Нужно что-то делать, — глухо сказал он, глядя в землю.
— Что? — сердце колотилось где-то в горле.
— Ну как что?! Какие дети, Оль? Нам по восемнадцать! Мне в армию через три месяца идти! Ты понимаешь, что будет?
— А как же мы? — слёзы подступили к горлу. — Я… я ждать буду. Пока ты из армии…
Он наконец посмотрел на меня, и в его взгляде я увидела не любовь. Я увидела испуганного мальчика, который хотел сбежать.
— Оль, ты не понимаешь… Давай пока родителям не будем говорить. Подумаем. Просто… дай мне время.
Митя проводил меня до дома молча. Между нами шла ночная тишина, густая и липкая. Мне казалось, что что-то треснуло, надломилось, но я ещё до конца не понимала — что именно. Не глядя мне в глаза, мой Митька, мой любимый Митька, неловко чмокнул меня в щёку, развернулся и ушёл. Я стояла у калитки и смотрела ему вслед, пока ночь не забрала и не скрыла его силуэт.
В доме я разделась тихо, стараясь, чтобы ни одна половица не скрипнула. В зале голубоватым светом мерцал телевизор. Папа смотрел какую-то позднюю передачу.
— Нагулялась? — тихо спросил он, не поворачивая головы. — Иди спать.
Я молча, опустив глаза, прошла в комнату. Мне казалось, что он каким-то чудом, по одному моему виду, сможет узнать всё. Я забилась под одеяло, но сон не шёл. Как же меня пугала неизвестность. А главное — Митина реакция. Почему он испугался? Что же будет дальше?
Утром я старалась делать вид, что всё хорошо. Но мама смотрела на меня словно рентгеном, насквозь. Я с детства не умела врать. Если бы она спросила в лоб, мне пришлось бы признаться. А я не могла. Ведь я пообещала Мите.
А потом началось ожидание. Телефонов тогда ни у кого не было, поэтому оставалось только смотреть в окно и ждать.
— Что-то ты дома и дома, лето же, что гулять не идёшь? Где твой Митька? — спросила мама.
— Не знаю, может, заболел?
— Ну так с подружками сходи, что ж дома сидеть? Погода такая хорошая, — предложил папа. — Поругались, что ли?
Его не было три дня. Три бесконечных, пустых дня.
Стук в окно я услышала сразу. Не пошла, а побежала. Схватила кофту на лету и выскочила за ворота. И сразу поняла: разговор будет серьёзным.
Он не бросился обнимать, как раньше. Взгляд его был колючий, чужой. Как будто он эти три дня думал, мучился и принял какое-то страшное решение.
— Вот, — он протянул руку. В кулаке он что-то сжимал.
— Что это?
— Порошки, — глухо сказал он, разжимая ладонь. На грязных пальцах белели смятые бумажки — дешёвые порошки из аптеки, которые он где-то раздобыл. — Они помогут… избавиться. Я подумал, так будет лучше для всех.
Земля ушла из-под ног. Я смотрела на его ладонь, и в ушах начался тонкий, пронзительный звон.
— Какие порошки? — мой голос сорвался на шёпот. — Митя, ты… ты меня спросил?!
Слёзы хлынули сами собой, жгучие и солёные, я даже не могла их вытереть — руки не слушались.
Он не поднял на меня глаз. Бормоча себе под нос, он тараторил, где достал и как нужно принимать, чтобы «помогло». Он говорил о нашем ребёнке так, будто мы обсуждали расписание автобусов.
— Не бойся, — сказал он, и в его голосе не было любви. Была только паника. — Всё будет нормально.
— А ты меня любишь? — всхлипнула я, цепляясь за последнюю соломинку. — Ты не бросишь меня?
— Конечно, не брошу, что за вопрос? — Он неловко обнял меня, вытер большими и тёплыми пальцами слёзы с моих щёк, говорил что-то ещё, но я уже не слышала. Всё происходило не со мной. Не с нами. Так не может быть.
Я закрыла калитку, вытерла лицо рукавом и пошла в дом.
В ту ночь я не спала. Совсем.
Утром, когда все ушли, я развернула маленький пакетик. Белый, мелкий порошок. Я высыпала его на язык и запила водой из кружки. Ни вкуса, ни запаха. Меня сразу затошнило, через какое-то время живот скрутило так, что я согнулась пополам и схватилась за край стола, чтобы не упасть. Но я пересилила себя. «Ну ладно, — подумала я, — лишь бы помогли. А если не помогут…» Я даже не думала об этом. Ведь Митя же обещал. Ослепительная, безоговорочная, молодая и глупая. Вот что такое любовь в восемнадцать.
Митя снова стал приходить каждый день. Мы опять ходили за руку, как прежде. Как прежде? Или мне просто так хотелось думать?
Прошло десять дней. По Митиным «прогнозам», всё уже должно было случиться.
— Ну как? — спрашивал он, нервно поглядывая на меня. — Ты что-нибудь чувствуешь?
— Нет, — качала я головой.
— Ты точно пьёшь, как я сказал?
— Да, конечно.
— Блин… — он хватался за голову. — Не может быть. Что делать-то?
— Не расстраивайся, — гладила я его по руке. — Давай ещё немного подождём.
Следующая неделя пролетела незаметно, но ничего не происходило. Наоборот, аппетит стал волчьим, всё время хотелось есть и спать.
— Нужно что-то делать, — как-то вечером сказала я, глядя на свои руки. — Скоро живот появится.
Митя долго молчал, глядя в землю. Потом тяжело вздохнул и сказал обречённо, но как-то даже твёрдо:
— Что ж… Жениться.
— Жениться? — я замерла. А потом заплакала. Но в этот раз — от счастья.
— Ну да, — он, наконец, поднял на меня глаза, и в них я увидела не страх, а какую-то странную, мужскую решимость. — Раз не получилось, значит, нужно жениться и рожать. Судьба. Надо сказать родителям.
Мне показалось, что он сказал это даже радостно. Как будто всё это время не я одна мучилась чувством вины, а он думал, боялся и тоже искал выход.
— Да, — я уткнулась ему в плечо, вдыхая его знакомый запах. — Давай скажем. Что ж тянуть-то…
Сейчас, когда дождь стучит в окна, а руки холодеют, я вспоминаю белый порошок на языке. Я до сих пор не понимаю, как я могла принять его решение и сделать то, что он предложил. До сих пор я прошу прощения у Бога и буду просить его до конца своих дней.
…А за окном всё так же стучит дождь.
В дверь позвонили. Я открыла, и на пороге стояли мама и папа — с улыбками, с большим пирогом в руках.
— С днём рождения, Оленька! — мама обняла меня, и я почувствовала запах её духов — тот самый, знакомый с детства.
Папа поставил пирог на стол и посмотрел на меня внимательно:
— Ну что, доча, как ты? Не грустно тебе одной-то живётся — всё одна да одна? Ты такая видная у нас, всё выбираешь?
— Выбираю, пап, — улыбнулась я. — У меня, правда, всё хорошо. Просто сегодняшний затянувшийся дождь тоску нагоняет. Как вы добрались?
— Нормально, доча, нормально, — он махнул рукой. — А ты всё думаешь, думаешь… О чём, Оль?
— Да так… О жизни.
Я смотрела на него и думала о том, как он изменился. Папа не пил уже несколько лет — после инсульта бросил, и это нас с мамой радовало. Правда, он немного прихрамывал теперь, но это было гораздо лучше, чем тот пьяный, страшный человек из моего детства.
Они не знают, о чём я думаю. И не должны знать. Но они рядом. И этого достаточно.
Глава 3. Знаки судьбы.
Родители гостили часа два, а потом засобирались домой. Папа устал — прихрамывал больше обычного, да и мама утомилась. Дорога неблизкая, электричка, потом автобус. Но я так рада, что они приехали, наговорились, посидели за столом, как в детстве.
Я вызвала такси, проводила их до машины, попрощалась. Мама высунулась из окна:
— Оленька, ты не грусти, ладно? Позвони завтра.
— Хорошо, мам. Счастливого пути.
Машина тронулась, и я стояла, глядя ей вслед, пока красные огоньки не растворились в дождливой темноте.
Вошла в дом. Тишина. Только часы тикают на кухне, и дождь барабанит в окно. Помыла посуду, прибрала остатки еды в холодильник — пирог ещё стоит, нетронутый. Пошла в душ.
Прохладная вода смыла остатки грустных воспоминаний лишь на мгновение. Я легла и почувствовала, как мысли снова начинают кружиться — тихо, неотвратимо, унося меня туда, где всё только начиналось. Где была любовь, где была надежда, где я ещё верила, что всё будет хорошо.
Закрыла глаза. И провалилась в сон, который перенёс меня в тот сентябрьский день. День моей свадьбы.
…Я вошла в дом. Было тихо, только папа, как всегда, смотрел телевизор в зале. Я прошла на цыпочках — он, наверное, задремал.
Утром я проснулась с лёгким сердцем. Какая-то светлая радость после вчерашнего разговора с Митей поселилась в душе. Сегодня воскресенье. Мама на кухне жарила блины, и густой, аппетитный аромат витал по всему дому. Я умылась и вышла к ней.
— Доброе утро, мамочка, — сказала я и поцеловала в щёку.
— Доброе, Олюшка. Выспалась? Прямо светишься вся. Случилось что? — мама смотрела, улыбаясь, и ждала ответа.
— Выспалась. Всё хорошо.
— Доброе утро всем! — папа зашёл на кухню, потягиваясь. — И что же у нас такого хорошего происходит, о чём я не знаю?
Я посмотрела на отца, задумалась, что же ему ответить, собрала весь свой дух и вдруг, сама от себя не ожидая, выпалила:
— Мама, папа… а я замуж выхожу. Я беременная, и скоро у вас будет внучка.
Мама молча сняла сковороду с плиты, вытерла руки о полотенце и медленно села на стул, глядя на меня во все глаза.
— Внучка, говоришь? — тихо начала она. — Это, конечно, хорошо, дочка… Но вроде как рановато. Ты же только в колледж поступила, нужно закончить.
— Так я закончу, пап. Вы не волнуйтесь. Так получилось.
— Это вы с Митей решили? — спросила мама, и почему-то по её щеке покатилась слеза.
— Да, с Митей. Он вчера мне так и сказал: «Будем жениться, раз беременная».
— А что, мать, и правильно, — вдруг подал голос папа. Его голос был спокойным, но твёрдым. — Раз такое дело, пусть женятся. Внучка так внучка.
В его глазах тоже заблестели слёзы, но он быстро моргнул, прогнал их и усмехнулся:
— Ничего, Аннушка, скоро мы станем бабушкой и дедушкой. Это же здорово. Вот дочка… Ну и обрадовала.
Папа подошёл к маме, обнял её за плечи и посмотрел в глаза. Он ничего не сказал, но в его взгляде читалось: «Всё будет хорошо». Потом он подошёл ко мне, поцеловал в макушку и спросил:
— Ну и когда нам сватов ждать? Решили или ещё нет?
— Не знаю, пап. Митя скажет, когда.
Теперь радость как будто бы выросла. Уже не я одна радовалась, а все мы. Неожиданная, но такая правильная радость поселилась в нашем доме.
Позже Митя рассказывал, что в это время в их доме было не до радости.
— Нет, Митя, ты себя вообще слышишь? — Надежда Павловна, Митина мама, была вне себя. Она нервно ходила из угла в угол, размахивая руками. — Какой ребёнок, какая свадьба?! Вы же ещё дети, вам по восемнадцать! Ты вообще подумал, как жить дальше? Тебе в армию через два месяца идти! Вы чем думали? Догулялись!
— Витя, а ты что молчишь? — накинулась она на мужа. — Что думаешь? Или как всегда: мне одной всё решать надо?
— Не шуми, Надь. А что я думаю? — тяжело вздохнул Митин отец. — Раз такое дело, пусть женятся. Надо было головой думать, а не… ну, ты поняла. А Оля мне нравится. Поможем, мать, чего ты так кипятишься-то? Вот такая любовь у них.
Надежда Павловна сжала губы.
— Любовь… Любовь — это хорошо, — сказала она тише. — Только я тоже рано вышла — хлебнула. Свекровь строгая, денег нет, ты вечно на работе… Я не хочу им такой доли.
— А я хочу, чтобы по-людски, — отрезал Виктор Ильич и подмигнул сыну.
— Мам, папа прав, — тихо, но твёрдо сказал Митя. — Я готов жениться. Ты же знаешь, что я люблю Олю. А раз так получилось, что ж теперь.
Весь день в приподнятом настроении я ждала Митю. У нас будет ребёнок и семья. Надо же, какой подарок приготовила нам судьба!
Вечером Митя пришёл и, как всегда, постучал в окно.
— Оля, скажи Митьке, пусть заходит, — усмехнулся папа. — Что ж теперь, не чужой как-никак, скоро породнимся.
Митя вошёл в дом. Было видно, как он волнуется: то руки в карманы засунет, то воротник поправит. Поздоровался с папой за руку.
— Ну что, Митя, жениться решили? — спросил папа.
— Да.
— Ну и молодцы. Правильно, раз такое дело. Мужик. Мы с матерью поможем, на нас можете рассчитывать. Когда сватать-то придёте?
— В пятницу и придём. Ждите.
Всю неделю мы готовились встречать сватов. Новость быстро облетела всю нашу большую родню.
В пятницу с утра наш дом кипел, как улей. Тёти на кухне спорили, как лучше украсить торт, папа возился с шашлыками.
— Пап, а зелень куда? — я держала таз с укропом и зелёным луком.
— Доча, клади возле селёдки. Мужики будут с картошкой закусывать, — папа улыбнулся.
— Не дрожи, Оля, — смеясь, сказала тётя Люба. — Жених-то у тебя видный, каких поискать.
— Я не дрожу, — соврала я.
— Врёшь, — вмешалась тётя Валя и прижала меня к себе. — Все дрожат, себя помню. — И засмеялась.
— Идут! — завизжали дети во дворе.
— Встречаем! — крикнул папа.
Дверь открылась, и на пороге появилась Митина родня.
— Здравствуйте, вашему дому! — весело, с широкой улыбкой начал Митин дядя Валера. — Говорят, голубка наша к вам в дом залетела? Вот мы и пришли её забрать, а то у нас голубь истосковался совсем, не дело это!
Родители Мити улыбались, но оглядывали присутствующих настороженно. По лицу Надежды Павловны было видно, что она чем-то недовольна и сильно волнуется.
Гости расселись за столом. Папа встал как глава семьи, поправил ремень и поднял рюмку:
— Ну что, дорогие родственники и сваты. Собрались мы сегодня, в общем-то, чтобы отметить помолвку нашей дочки Олюшки и Мити.
Мать Мити нервно сложила салфетку в гармошку, громко покашляла, словно собираясь с мыслями.
— Сватья, ты что-то грустная, я смотрю, — заметил папа. — Может, что не так? Так скажи.
— Я скажу, — она подняла глаза. — Я против спешки. И мне кажется, всё не так. Мы ведь пришли просто поговорить, а у вас тут праздник прямо, неожиданно для нас.
— Не понял я чего-то, сватья.
— А что тут понимать, сват, — Надежда Павловна выпрямилась. — Я вот что предлагаю. Раз она беременная, пусть у нас пока поживёт, пока Митя в армии. А потом придёт — и поженятся.
Тишина легла на стол. Тётя Люба прикусила губу. Мама положила ладонь мне на колено — «сиди и молчи, не вскакивай». Папа наклонился вперёд, упёрся ладонями в стол.
— Сватья, вы добра хотите — вижу.
Щёки у меня запылали. Слёзы подступили к горлу, но я молча смотрела на папу. Я знала, что он не даст меня в обиду.
— А ты думаешь, Надежда, что моей дочке жить негде, что ли? — спокойно, но так твёрдо сказал папа, что у Надежды Павловны дрогнул подбородок. — Так ты ошибаешься. Вон у нас дом какой. И внучку вырастим, нам в радость только.
Все молчали, ожидая развития событий. Митя сидел красный, ему было откровенно стыдно за мамины слова.
И тут папа вдруг повернулся к нему:
— Митя. А я вот тебя хочу спросить. А ты-то, зачем пришёл? Тоже как сваха — сказать, что в армию уходишь? Или как?
Митя поднял глаза. В них больше не было детского страха.
— Я жениться хочу, — сказал он твёрдо.
— Любишь дочку нашу? — не отступал папа.
— Люблю.
— Ну вот, сваха, а ты говоришь «потом», — громко и твёрдо сказал папа, поднимая рюмку. — Раз любят — пусть женятся! Вот за это и надо выпить!
Надежда Павловна отвернулась, зажмурилась. Виктор Ильич молча посмотрел на неё и вытер пот со лба носовым платком.
— Ладно, гости дорогие, не на базаре. Мой тост: чтобы молодые были вместе, а мы — рядом. И чтобы «я сказал» равнялось «я сделал» — понял, Митя?
— За это, Петя, и выпить не грех! — гости дружно подхватили, чокаясь рюмками, а я впервые за весь день позволила слёзам скатиться по щеке. Но это были слёзы счастья.
Стол зашумел снова. Тосты полились. Дядя Ваня громко провозгласил:
— Любовь — это когда по очереди мусор выносить. Запомните!
— И носки по дому не разбрасывать, — вставила тётя Люба.
— И свекровь слушать, — хмыкнул кто-то.
— А свекрови иногда молчать, — добавила мама тихо мне на ушко.
Все засмеялись, и напряжение чуть спало. Я поймала взгляд Надежды Павловны.
— Сватья… — сказала она тоже тихо. — Я вас слышу. Я буду учиться. Я не враг ни себе, ни своему сыну.
— А ты ешь, давай. Беременным два куска положено, — сказала, улыбаясь, мама.
— Петя, а можно и мне тост сказать? — спросила бабушка Нина, папина мама, с конца стола.
— Конечно, мам, говорите.
Бабушка Нина поправила платок и попыталась встать.
— Я скажу. Любите друг друга. Но главное — не обижайте друг друга.
Она взяла стакан с соком, дотронулась губами, и вдруг платок соскользнул с головы. Баба Нина побледнела.
— Ой… Голова… Мушки… — пальцы разжались, стакан звякнул и покатился по столу, сок разлился по скатерти.