Истории Антонины Найденовой. 13. Писатель и циммермедхен

В отеле «Понти»

Лифт отеля «Понти» мчал вверх. От пожилого мужчины, вошедшего вслед за Тоней, пахнуло чем-то незнакомым. Она бы сказала, старомодным. Незаметно повернув голову в его сторону, подрагивая ноздрями, как кошка, она несколько раз вдохнула воздух и уловила приглушенный цветочный аромат с горьковатым оттенком лаванды.

Приятный запах.

Тоня повернулась к зеркальной стене гостиничного лифта и незаметно разглядела его. Ухоженный, домашний. И почему-то кажется, что надежный. Оттого и запах приятен. С недавних пор ей стало казаться, что надежность – самая важная черта в мужчине. Это – из-за Наума. Он звонит ей из Москвы, рассказывает о переговорах с партнерами, о планах, потом переключается на интересную московскую жизнь, и Тоня скисает: у нее всё не так интересно.

– Вчера температурила...

– Держись! – заботливо говорит он.

– В отель требуются горничные…

Наум на это молчит. По-детски, как в игре, отстраняясь от партнера со слабой позицией.

Мужчина вышел на том же этаже, что и Тоня и, не спеша пошел вглубь коридора. Она пошла в другую сторону – к своей рабочей тележке.

Тележка еще не была по-настоящему ее.

Тоня работала циммермедхен в отеле «Понти» недавно. При хорошей работе, как сказала бригадирша, тележку могут закрепить за ней. Тогда уже можно будет распоряжаться ею по-хозяйски: не надо в конце смены заполнять ее тяжелыми стопками белья, пирамидами полотенец для сменщицы, можно оставлять в ней свои вещи.

Да и вообще, свое – это всегда хорошо!

Тоня постучала в дверь номера. Одновременно с этим следовало выкрикнуть английское слово, сообщающее о цели ее прихода:

– Ки-пинг!

Никто не отозвался. Она вставила карточку в щель электронного замка, открыла дверь и вошла.

Сначала, как учили, уборка ванной комнаты.

Пользованные полотенца – в мешок.

– Ими ванну и пол не мыть! – строго предупредила бригадирша в первый день работы.

– Окей! – кивнула Тоня: «Значит, другие моют. Наверное, удобно. Если бы не сказала, мне бы и в голову такое не пришло!»

Натянув медицинскую маску на нос, залила внутренность унитаза жидкостью с легким запахом хлорки, взяла щетку с торчащей во все стороны щетиной и вдруг уловила какое-то движение за открытой дверью ванной.

Она подошла и выглянула. В комнате был мужчина. Невысокий, широкий со спины, в коротком пальто и шляпе. Наклонившись над столом, он что-то быстро писал на листке бумаги.

– Извините, я убираю ваш номер. Если мешаю, я уйду, – как положено в таких случаях, сказала она по-немецки.

Не оборачиваясь, он поднял руку:

– Сорри!

«Не немец. Не понял, что я сказала!»

И Тоня, забыв стянуть маску, громко произнесла заветное слово:

– Хаускипинг!

Мужчина не отреагировал. Опять не понял.

«Так я лучше уйду или я лучше остаюсь?» – размышляла она, как профессор Хансен из «Осеннего марафона».

– Окей, окей... – отозвался он, продолжая писать.

«Ну раз, окей, значит я лучше остаюсь!»

Она вернулась к унитазу. Почистила его, вымыла ванну, протерла умывальник сверху и снизу, как учила бригадирша, потом прошлась шваброй по кафельному полу. Кафель засверкал.

А время шло. Мужчина не уходил.

Она присела на край ванны, прикидывая, как ей быть. Товарки уже, наверное, следующий номер заканчивают. А она еще возится с одним. А надо выполнить норму. Иначе ничего не заработаешь.

«А если он не уйдет? Что тогда делать? На каком языке у него спросить?»

И словно услышав ее вопрос, мужчина заговорил.

По-русски.

Русский!

Он говорил по телефону. Она прислушалась.

Знакомая четкая артикуляция... напряженный высокий голос... неестественно-деревянный смех. И фразы чеканит.

Господи! Да это же... Бролер!

Ее знакомый с тех, еще давних времен. Теперь писатель известный. Когда-то у него, еще не совсем известного, был «чёс» по городам и весям русскоязычной Германии. В целях экономии жил по знакомым. Остановился и у них. Вел себя как чужой на постоялом дворе.

Тоня прислушалась. Писатель с кем-то торговался, умело используя сложные для нее термины: процент с оборота, франшиза, авторское право, встреча с читателями…

«Ведь в городе книжная ярмарка, писатели понаехали!» – тут же вспомнила она. Недавно она видела их в холле гостиницы. Русские писатели держались шумными группками, перекликались через весь зал и непрерывно смеялись. – Russische Autoren! – кивнула тогда в их сторону бригадирша.

Не хватало только, чтобы Бролер ее узнал! На фиг, на фиг...

Тоня низко надвинула косынку на лоб, поплотнее подтянула маску и выскользнула в коридор к тележке.

Писатель продолжал говорить так громко и отчетливо, что ей было слышно каждое слово.

Теперь он разговаривал с кем-то другим. Наверное, давал интервью.

– Я позволю себе считать ваш вопрос комплиментом... Разрешите с вами не согласиться... Я льщу себя надеждой... Простите великодушно…

Херасков, да и только.

Наконец разговор закончился. В ванной зашумела вода. Потом хлопнула дверь. Тоня мельком увидела его отражение в зеркале.

Постарел. Неприлично растолстел. Если бы не сытая полнота, был бы похож на религиозного фанатика.

На протопопа Аввакума.

Писатель свое «Житие» тоже написал. Правда, в комфорте, а не в земляной тюрьме, как несчастный протопоп.

«Ну и чего ты испугалась?» – одернула она себя.

А если снять маску? Узнает или нет? В этом наряде, со шваброй в руках, ее не узнать. Он-то видел ее совсем другой.

Она стянула маску на шею, отвела косынку на затылок, поправила челку и стала ждать.

Между тем писатель оделся, перед зеркалом надел шляпу и, зажав в уголке губ небольшую тонкую сигарку, повертел головой, словно подыскивая выгодный ракурс: анфас, профиль, труакар…

Остановился на последнем, прищурил глаза и замер, как на фотографии.

Так он мог бы постоять на собственной могиле.

Отрепетировав образ и налюбовавшись собой, он чинно вышел, невнимательно кивнул ей, вежливой скибочкой растянув сжатые губы с сигаркой, и уверенно зашагал по коридору к лифту.

Не узнал.

Ну и хорошо.

Она вошла в номер и продолжила уборку.

– Ну и что ты так всполошилась? – спросила она себя. – Очень не хочется, чтобы он увидел, что у нее здесь за работа. Хоть и считается, что все работы хороши и любой труд благороден, а как-то не привыкнуть к этому.

Вот в ИКЕА работала. В ресторане. Посудомойкой. Постоянная зарплата, медицинская страховка, коллектив…

Всё, как положено. Как должно быть. Как хотелось.

Шведская еда по цвету напоминала мебель из ИКЕА. За месяц насмотрелась на зеленые, красные и черные полоски лапши тальятелле, каждый день отбрасывая их с тарелки в один бак, а недоеденного розового лосося в бежевом соусе – в другой.

Бросала и гадала: отчего лапша такая разноцветная? В зеленую добавляют шпинат, в красную – перец, морковь или свеклу, а в черную, как объяснил повар, – чернила каракатицы.

Бр-р-р…

Потом кидала в бак остатки мясных тефтелек в белом соусе, оставляя пустыми тарелки с вылизанным брусничным вареньем. Кидала и вспоминала Карлсона, его башню из кубиков, увенчанную маленькой тефтелькой.

«О, чудесные маленькие тефтели! Они пахли так восхитительно и были такие поджаристые, румяные…»

Однажды бригадирша поставила ее на «блатное» место в зале – убирать посуду со столиков. После конвейера это считалось отдыхом, маленькой наградой.

Она испугалась и отказалась.

– Почему? – удивилась бригадирша.

– А вдруг я встречу знакомых?

– Ну и что?

– Мне стыдно будет, если увидят, чем я занимаюсь! – от отчаяния проболталась она. И тут же почувствовала неловкость.

Месяц ее посудомоечной работы отметили чаепитием с коржами, устроенным бригадиршей в обеденный перерыв. Ее поздравляли. Бригадирша даже произнесла небольшую речь и пообещала личный шкафчик.

Почти посвящение в цеховое братство.

Круглые коржи с кантиком по краям напоминали опостылевшие грязные тарелки. Ей стало страшно.

И она поклялась себе найти достойную работу.

Что называется, нашла!..

Тоня содрала с матраса простыню. Натянула новую. Потом долго возилась с пододеяльником. Залезала руками внутрь его и расправляла там сбившееся одеяло.

– Всё должно быть аккуратно заправлено! – учила и показывала бригадирша. У нее это быстро и ловко получалось.

У Тони же твердое накрахмаленное постельное белье вызывало зубную боль, а у ногтей появлялись кровоточащие, незаживающие заусенцы. Она надела тонкие медицинские перчатки, за которыми перед работой пришлось съездить в раздевалку на лифте для клиентов. Хорошо, что бригадирша не видела.

Перестелив постель, включила пылесос. Потом стала протирать пыль.

На журнальном столике стоймя стояла половинка яблока. Срезанные пополам косточки каким-то чудом держались в сердцевине. Рядом лежал складной ножик с латунным крестиком на вишневой пластмассовой щечке.

Не тот ли это ножик, который послужил Бролеру поводом для ревнивого сочинения о более знаменитом собрате по перу? Известное имя дарителя ножика писатель вынес даже в заглавие.

Бережет ножичек-то!

Известного собрата уже нет.

А писатель жив. Вот его ножиком яблоки режет…

Она протерла тряпкой поверхность стола вокруг яблока и ножика.

Натюрморт напомнил ей Дали. Половинка порыжевшего яблока, нож...

С недавних пор ее стали волновать краски увядания. Вот как тогда с кольраби.

Однажды на кухне зацвела забытая в корзине кольраби. Бледно-зеленая кочерыжка пустила вверх такие же бледно-зеленые листья.

«Надо срезать листья и съесть кочерыжку, пока они все соки не выпили...» – подумала она, но делать этого не стала. А сделала рисунок акварелью и оставила кольраби на окне.

Каждый день кольраби меняла цвет и форму. Бледно-зеленые и молочно-белые оттенки уступали место другим.

Оттенкам увядания. Оттенкам тайны. И они были прекрасны.

Очень скоро листья высосали из кольраби все соки. Они умирали вместе. Крупная кочерыжка скукожилась наполовину, затвердела в мелких и частых морщинах. А сами листья, скрючившись от боли, высохли и застыли в причудливом пергаментном узоре. Навсегда. До рассыпания в прах.

От рождения до смерти – короткая жизнь...

Она закончила уборку.

Напоследок, как учили, оглядела комнату: «Всё в порядке?» – расправила аккуратными складками оконные шторы и подошла еще раз к журнальному столику. Ей вдруг захотелось перевернуть ножик. Показалось, что на обратной стороне должно быть нацарапано: «Победителю!»

Но не перевернула его, чтобы посмотреть. Вещи постояльцев трогать не полагалось.

Она закрыла дверь, отметила в своем рабочем листе время начала и окончания уборки в номере и покатила тележку к следующему, откуда сегодня утром выехали вежливые улыбчивые японцы. Она знала это, поэтому без всяких английских заклинаний открыла дверь карточкой и вошла.

Номер был чистый, как будто здесь никто не жил. Полотенца своей белизной напоминали платья весталок-девственниц. Ей нравилось фантазировать. На не примятых подушках (японцы, что – на полу спали?) лежали монеты. Чаевые? Ей? Первые чаевые в ее жизни! Раньше чаевые давала сама. Она собрала тяжеленькие монетки с подушек. Приятно.

«Аригато, милые японцы. Приезжайте еще!»

А интересно, писатель оставит что-нибудь? Вряд ли. Жадноват по жизни. Все знакомые это отмечали.

В коридоре мелькнула бригадирша. Проверяет.

На сегодня – всё.

Она сняла душную маску, потные перчатки, отметила в листе время окончания работы, расписалась и покатила свою тележку в конец коридора, в тележное «депо».

Там в своем шкафчике возилась ее товарка Штеффи.

– Подойди-ка! – выглянув, позвала она ее и, когда Тоня подошла, протянула пакет. – Держи. Мой это не пьет. Пиво пьет. А я знаю: русские любят.

Тоня приняла пакет. Заглянула. В нем была бутылка виски, не самого дорогого. Она знала эту черную с золотом этикетку, наклеенную по диагонали. «Johnnie Walker Black Label».

– Это откуда?

– После русского осталась. Он сегодня выехал. А коробку от бутылки я выбросила.

– Почему русского?

– Я его бирку в мусорке нашла. Смотри!

Тоня взяла бейджик книжной выставки.

– Да, русский. Хороший писатель. Я его «Норму» люблю.

– По телевизору «Норму» показывали.

– Это оперу показывали. Беллини.

– А-а... Мне всё равно.

– Спасибо, Штеффи! Я сейчас тоже у русского писателя в номере убиралась. Так он ничего не оставил, – продолжила Тоня разговор на профессиональную тему. – А японцы, хоть и не писатели… – потрясла она монетами в кармане.

– Писатели жадные, – подтвердила Штеффи. – Подожди, здесь вот еще… На русском, – и она протянула ворох газет и журналов. – Спрятать не забудь.

– Спасибо! Спрячу.

Тоня отправилась к своей тележке. Возникла мысль про «объедки с барского стола»: початая бутылка виски, просмотренные газеты и журналы. Но обижать Штеффи не хотелось.

Мешки с мусором надо было оставлять у дежурного лифта. Их забирали в определенное время. Из-за этого «Хераскова» («Костик, не выражайся!») не успела ко времени. Пришлось самой тащить мешки вниз, в подвальное помещение.

В кармане зазвонил телефон. Она остановилась, опустила один мешок на ступеньку, прижала коленом.

Наум. Голос бодрый, слышен шум улицы...

– Как ты там? Всё в порядке? Я сейчас на площади… пиво под обалденные шпикачки… Солнце… Я тебя обязательно свожу сюда…

– Получается что-то? – с надеждой крикнула она, но в телефоне уже гудела космическая пустота... «У-у-у-у-уу…»

– Ал-о-о!.. – крикнула в нее Тоня, но космос не отозвался.

Потом, стоя на железной лестнице, она смотрела вниз на пеструю зловонную мешанину, с утробным чавканьем сжимаемую автоматическими прессами.

Как будто неведомый организм заглатывал и переваривал отходы людской жизнедеятельности – фантастическое существо с механическим стуком сердца:

Бум-бам-бум…

Сколько же мы производим дерьма!

А сколько его внутри нас?

И носим с собой всю жизнь.

«Душа – не жопа, высраться не может!» – сказала одна актриса.

Грубо, но верно.

А если бы могла?

Чего было бы больше и что оказалось бы зловоннее?

Побросав мешки в мусорную утробу, Тоня пошла в дежурную комнату отдать рабочий лист.

– Что это у тебя? – увидев окровавленные заусенцы, спросила бригадирша Хайди.

– Это из-за постельного белья. Жесткое очень из-за крахмала, – пожаловалась Тоня.

– Ничего не испачкала? Проверять не надо?

– Нет, я перчатки надела.

– Смотри! Всё должно быть в порядке! Если будут жалобы, то будут штрафы, – бригадирша говорила ей, как иностранке, коротко и доходчиво. Потом спросила: – А ты кто по профессии?

– Учительница.

– Не музыки?

– Нет.

– А то здесь одна работала. Учительница музыки. Из Москвы. Вот с такими пальцами, – засмеялась Хайди, кивнув на торчащие из стакана карандаши и подбодрила:

– Если будешь выполнять норму, закреплю за тобой Wagen.

Выйдя от бригадирши, Тоня зашагала по коридору и громко продекламировала:

"С утра садимся мы в телегу;

Мы рады голову сломать..."

– Was? – остановился шедший навстречу мужчина в рабочем комбинезоне.

– Капуста и квас! – засмелась Тоня. – Man hat mir eigenen Wagen versprochen!

– Das ist ja toll! – понимающе кивнул мужчина и пошел дальше.

***

В трамвае Тоня достала из сумки газеты, что дала ей Штеффи.

Пробежала глазами по заголовкам. Репортажи с книжной ярмарки, интервью… А вот и интервью писателя.

«Я видел голых баб и мужиков, когда Виктюк ставил в театре гоголевского «Ревизора». Где «Ревизор», а где голые бабы с мужиками, когда у Городничихи выпрыгивает бюст арбузного размера? Причем здесь Гоголь? При чем здесь театр?..» – гневно вопрошал писатель с газетной страницы.

– Виктюк? «Ревизор»? – стала вспоминать Тоня. Она видела этот спектакль. Это было в начале перестройки. Писатель ради красного словца пнул хорошего режиссера из Минска. Валерия Раевского. Это он, а не Виктюк поставил «Ревизора». Сильный и странный спектакль. Его обсуждали. И вовсе не из-за того, что запомнил из него писатель. Наверное, бюст арбузного размера – его подсознательная мечта.

Режиссер искал мистический смысл в пьесе. После немой сцены Городничий и чиновники опускались на колени. Загорались маковки церкви и свечи. В это время звучала сцена смерти царя Бориса в исполнении Шаляпина. Церковь затемнялась, и раздавался разбойничий свист. Финал. Такой пророческий. Тогда все пытались быть пророками.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.