Истории Антонины Найденовой. 2. После круиза

Пролог

«Убита женщина, наш советский человек, и убийца не может разгуливать на свободе, он должен сидеть в тюрьме…» – когда-то жестко мог сказать капитан милиции Жеглов. Сейчас за «дорогих рас-сиян» государство ответственности не несло.

Москва встретила возвратившихся из круиза артистов в торговой, равнодушной уличной суете. К убийствам и трупам здесь уже привыкли и новыми смертями трудно было удивить. Прошли те времена, когда убийство было чрезвычайным происшествием.

В Москве выпал снег, и на белых улицах города загорелые лица артистов смотрелись экзотично. Зимний отдых в Альпах или в Таиланде еще не стал традицией и национальной идеей москвичей.

Новое место работы театра

Тоню по возвращении ожидали неприятные известия.

Директор ресторана Молочков, как донес ей швейцар Петрович, собирался лишить их места работы. Попросту выгнать.

Еще Петрович доложил, что за время ее отсутствия, Молочкова обхаживал Черепков, руководитель танцевальной группы, что выступает в соседнем зале. На перья и батманы его девочек перестали ходить смотреть. Тонины «Кошки» перетянули. Он злится и постоянно бегает к Молочкову – «капает ему на мозги».

– Ну ему-то особенно не накапаешь, – засомневалась она. – Молочков – человек умный. Он же понимает, что мы ему хорошие деньги приносим, что мы план ресторану делаем. На вечерние спектакли на столы выставляются киевские котлеты с гарниром! Борща только не хватает! Кто в 9 вечера котлеты ест в нарядной одежде?

– Не скажи! – возразил опытный в этих делах Петрович. – Черепков интриги строит умело и постоянно крутится около Молочкова. И теток, его заместительш, обхаживает. Они уже недовольно кривятся, когда о вашем «Жако» слышат.

Из его слов выходило, что надо и ей крутиться около руководства.

– Зачем мне около заместительш-то его крутиться? Они – женщины хорошие и у меня с ними неплохие отношения.

– Что же ты тогда им никаких подарочков из круиза не привезла?

– Да какие подарочки? Вы же не знаете, что там было… – начала было Тоня, но, спохватившись, замолчала. Ее уже вызывали в милицию, в районный отдел, и там с ней сначала беседовал один начальник, а потом другой, поглавней. Они расспрашивали о Марго… Почему-то расспрашивали и об узбеке Азаме, и еще об одной женщине. Тоня вспомнила ее: это та, которая стала «красавицей круиза», родственница нефтяного миллиардера, как говорили. Больше она ничего не смогла сказать о них, промолчав про шубу, купленную Азамом для Марго. Вдруг, неправда? В конце разговора ее попросили не болтать лишнего и не рассказывать о том, что произошло на теплоходе.

– Да знаю я, что там было, – хмыкнул Петрович, и Тоня вспомнила, что по слухам он раньше служил в органах, и связи у него там остались. – И все равно, надо было хотя бы бутылочку коньячка прикупить, что ли…

– Я про руководство… Про коньяк… Забыла…

– Да не тебе об этом надо было помнить, а директору твоему! Что он только сидит нога на ногу и сигаретки курит? Директору надо быть активней, серьезней! Швырк туда, швырк – сюда, к тому-этому! А тебе – к Молочкову! Шманцы-обжиманцы там разные. Ну сама знаешь, не маленькая. И не кривись. Так все всегда делали и делают! – поучал Петрович.

Тоня перестала кривиться и пожала плечами:

– Мы же план ресторану делаем.

– Когда придут настоящие «хозяева», этот план им будет не нужен. Они Молочкову дадут пинок под зад, как он вам сейчас собирается!

– Да он крепко сидит.

– Сейчас крепко. Потому что гостиница с рестораном государству принадлежит.

– И что за настоящие «хозяева» придут?

– А вон, хотя бы эти! – кивнул Петрович на лестницу.

По ней неторопливо спускались два чеченца в спортивных костюмах. Один был в пляжных шлепанцах. Громко переговариваясь между собой, они прошли в ресторан.

– Эти? Будущие хозяева? – недоверчиво глянула она на голые пятки.

– А почему нет? Купят эту гостиницу со всеми ее ресторанами. Захотят, твоего Молочкова оставят, а не захотят – другого Молочкова наймут. Или кого-нибудь из своих.

– У «моего», наверняка, «Плехановка» за плечами. А у «своих» что?

– А они «своего» уже готовят. «Свой» изучает сейчас где-нибудь в университете экономику Карла Маркса или, не приведи господь, Адама Смита. Вот он будет уже с приличными манерами, с английским языком и галстук уже будет уметь завязывать. И в шлепанцах сюда не придет. Ха-ха-ха…

– А этого, в шлепанцах, куда?

– А этот, так в шлепанцах и останется. Он будет хозяином. Ему будет всё можно. Им и сейчас все можно.

– Говорят, чеченцы в августе девяносто первого в защитниках Белого дома были.

– Конечно. Им другой порядок, который их прижмет, не нужен. А с нынешней властью они справились, поладили. Она дает им воровать и вести себя, как хотят. Вот это для них и есть порядок. У них свои представления о порядке. Они еще нам покажут!

– А русские – у Белого дома?

– Ох-хо-хо… – вздохнул Петрович, помолчал и продолжил. – Вот смотри, кто в 91-ом к Белому дому вышел? Художники, артисты – те, кто живут в своих ролях-образах и с творческой кашей в голове. Творческая интеллигенция. Самые активные. Еще – ИТР. Те, кто любил в походы ходить. Кеды, ковбойка, транзистор, гитара: «Возьмемся за руки, друзья…», «А что у вас, ребята, в рюкзаках…» А что у вас, ребята, в головах? Я заговорил с одним таким в толпе у Белого дома: «Митюх, а Митюх, чего орем?..» – спрашиваю. – «А чтоб коммуняки к власти не пришли, – отвечает, – чтоб все жили свободно и богато, как они жили! А то они придут и опять будут 37-ой год устраивать!» – «И что тогда?» – «Тогда будут аресты! Квартиру отберут! Я – за демократов! Демократы хотят, чтоб всё по-честному!» – «А по-честному, знаешь, как будет? Они твою квартиру тебе оставят, а себе возьмут твой завод! Тебе – твои шесть соток, да их еще выкупать заставят. А себе – колхозное поле вместе с урожаем! Иначе, зачем они во власть рвутся? Не для того же, чтобы с тобой все поровну поделить!»

– Не побил он вас за такие слова?

– Обошлось! Рукой на меня махнул, как на безнадежного, и прижался ухом к транзистору. Там «Эхо» градус возбуждения поднимало! Меня это «Эхо» раздражало и сейчас раздражает. Говоруны! Темный у нас народ какой-то… Необразованный. А чем образованней, тем темнее. И те, что перед Белым домом орали, и те, что с трибуны выступали…

– Ну а как же Ростропович? Он тоже – в Белом доме, да с автоматом! Он-то – не дурак. И образованный. Из Парижа прилетел!

– Из Парижа видней, – усмехнулся Петрович. – Музыкант он действительно хороший. А сам – человек практичный, хитрый… Сталкивался с ним. А жена его, певица – воинствующая мещанка.

– Как вы о них! – даже испугалась Тоня, поискала слова в их защиту и не нашла. Петрович подождал, опять усмехнулся и продолжил:

– Большинство народа было за сохранение Союза. Значит и за ГКЧП.

– А об этом почему-то не говорят. Молчок.

– Русским когда-то придется всё начинать сначала.

– Когда?

– Придет время. А ты ведь в эти дни здесь жила, в гостинице? Всё видела? Ты-то за кого была? За красных или за белых?

– Мы тогда к премьере готовились. Уже день был назначен. Когда я из окна танки увидела, то подумала, что вот и всё. Кончились мои премьеры и ничего больше не будет. И так обидно мне стало! А красные, белые… Вот директор Молочков, наверное, красный, а нас выгоняет. А «белые»… Сами говорите, что новые «хозяева» дадут пинка под зад и ему, и мне. И киевские котлеты не помогут.

– А я тебе сказал, что надо делать. На время, а задержитесь. А там уж, может, что и придумаете.

– Я подумаю, – вздохнула она, и не удержалась, спросила: – А чем вы занимались в прошлой жизни?

– Эх, Антонина! Интересными делами я занимался… – мечтательно вздохнул он и даже помолодел. – Коротко говоря, экономикой капстран. В чине подполковника.

– А сейчас, что же…

– А сейчас швейцарю! И очень доволен, что не ввязался в сегодняшнее, так называемое, первоначальное накопление капитала, которое проходит у нас по-дикому, по-азиатски. Не умею я воровать.

– А ваши знания? Они, разве не капитал?

– Не пригодились. Те, кто наверху, уже выучились по новой американской теории. В Гарвардской школе, чтоб ей пусто было…

В это время дверь ресторана открылась, и на пороге возник хорошо одетый мужчина. Таких уже называли не иначе как «господин». И Петрович, подмигнув Тоне, по-лакейски кинулся к нему, придержал дверь, провел его к гардеробу, что-то нашептывая…

«И это – бывший подполковник?» – и без того уже удивленная Тоня, удивилась еще больше.

Директор Жора говорил, что Петрович приторговывает билетами на их спектакли. Если их выгонят, он лишится своих комиссионных. Значит сейчас говорил серьезно.

И что теперь делать, чтобы не выгнали?

Устанавливать с Молочковым близкие отношения? Устанавливать и им соответствовать? Отчаяние и неуверенность в себе, как в неумелом руководителе, охватили ее. Получалось, что работа театра зависела не от ее таланта режиссера, не от работы артистов и даже не от успеха, а от ее умения находить безнравственные уловки и лазейки.

– Театр – это праздник, как сказал Честертон! – подошел Петрович, укладывая зеленую купюру в бумажник. – Театр – ничто, если в нем нет радости, если нет зрелища! У вас есть эта радость и зрелище! Так что давай, действуй!

«Действуй!» Как? Идти к «временщику» Молочкову, пока «хозяину»? Купить бутылку коньяка, кланяться в ножки, обещать любовь и страсть?

А Жору отправить с цветами и вином к его заместительшам?

И тогда оставят, не выгонят? Так и это – на время… Придут «хозяева», дадут пинка! Или сразу идти к будущему «хозяину»? Тому, что в шлепанцах?.. Зачем ты ему со своим творчеством?

Смешно! Водевиль какой-то, провинциальный!

Тоня не знала, что ей делать.

На следующий день утром она столкнулась с директором Молочковым в ресторане. И решилась заговорить. Глаза у директора всегда были равнодушными. Но сейчас они были совсем холодными и пустыми, как у мертвой рыбы. Она посмотрела в них и ничего говорить не стала. О чем можно просить человека с глазами дохлой рыбы?

Приближались новогодние праздники. Зрителей на их спектаклях стало меньше. Иностранцы на католическое Рождество уехали домой к семьям.

Поход Жоры к заместительшам директора с цветами и вином был отложен на неопределенное время из-за празднования Нового года на каком-то корпоративе, куда артисты были приглашены для выступления.

Празднование было отмечено здоровенным фингалом танцора Тёмы, защищавшим авторитет директора Жоры.

Досталось и самому Жоре.

***

В Москве стояла унылая зима. Дороги не чистили, и от проезжающих машин разлетались в стороны грязные и мокрые ошметки снега.

Гостиничный номер, в котором жила Тоня, находился на верхнем этаже, вблизи от буфета. Из него в ее комнату через щели плинтусов набежали рыжие тараканы. Она где-то читала, что тараканы могут развивать скорость двадцать два сантиметра в секунду. На деле оказалось – еще быстрее! Она убедилась в этом, когда полезла в чемодан за теплым свитером…

Фьюить – по открытой крышке… мгновение – и нет его!

Зазвонил телефон. Она закрыла чемодан, взяла трубку.

Звонил журналист Запорожец. Унылым голосом спросил о делах и тут же сообщил, что нашел новую артистку.

– Нет, Михаил, не надо. Нас, наверное, скоро попросят отсюда. Надо искать новое место. Не до новых артисток.

– А директор ваш? Ищет? Или впал в уныние?

– Он – человек тусовочный. Богемный. Он, как и положено, пьет.

– Вам нужен администратор! – уныло продолжил он своим насморочным голосом. – Энергичный человека со связями.

– Где ж такого взять? Чтобы еще профессионального и честного? Остались такие?

– Вы считаете, что всех честных и порядочных уже развратили шальными деньгами?

– Нет. Я осталась, – уныло пошутила Тоня: «Бацилла унылости передается даже по телефону».

– Вашему поведению есть определение…

– Какое?

– «Нравственное диссидентство»! – его голос позвучнел. Видно он опробывал на звук новый термин. Потом он умолк, шурша бумагой, записывая. Записал и уныло продолжил:

– Сейчас на киностудиях вторые режиссеры остались без работы. А уж профессиональнее администраторов не сыскать.

– Сыщете?

– Я ничего никогда заранее не обещаю… – снова затянул он, объясняя о себе и своих принципах, но закончил обещанием: – Позвоню.

– Михаил, а вы случайно не знаете, к чему видеть таракана?

– Во сне? Черного? – деловито спросил он.

Вообще-то Запорожец – мужик неплохой, только нудный.

– Нет, в чемодане. Рыжего.

– К перемене мест, к отъезду! – журналист счел разговор законченным и повесил трубку. Он не любил тратить время на неделовые разговоры.

Тоня суеверно поплевала через левое плечо:

– Тьфу-тьфу-тьфу…

И для закрепления народной приметы постучала три раза по столу. «Накаркает еще!..»

***

И всё-таки накаркал!

На дневной репетиции, тяжело стуча каблуками по паркету, через зал прошла заместительша директора, положила на стол бумагу и так же по-хозяйски, гордо простучала каблуками сапог к выходу.

Еще в начале работы театра так же, стуча подошвами ботинок, зашли на репетицию двое «братков». Непорядок, решили: «неокрышованные» работают. Сели на стулья, стали подсчитывать количество мест в ресторанном зале. Подсчитали, прикинули, какой налог навесить на артистов за «крышу». Подошли предъявить свои расчеты…

Директор Жора, забыв загасить докуренную сигарету, вжался в спинку стула. Ребята-артисты молча выжидали. Как тогда в круизе. Понятно – это дела руководства. У Тони и так репетиция не заладилась, а тут еще эти встревают. Она разозлилась и заорала, чтобы они проваливали, потому что у них есть и «хозяин», и «крыша» в лице Молочкова!

И что интересно, «братки» исчезли. Может и правда Молочков был грозой криминала? Директор Жора испугался ее ора и возможных последствий его, но с их уходом оправился от испуга, приосанился, загасил сигарету и даже счел нужным пошутить о визите бандитов в присущей ему ироничной манере.

Молочков прислал бумагу о расторжении договора с театром.

Он выгонял действующий театр из помещения, которое ему не принадлежало.

Почему он считает себя хозяином? Это же не его! Государственное! Он – временщик.

В дверь уже нетерпеливо заглядывал подсидевший их руководитель танцевальной группы из соседнего зала – Черепков. Прикидывал, что нужно будет поменять на сцене, куда повесить фонарики…

Всё было так, как и предупреждал швейцар Петрович.

Теперь Тоне надо было съезжать из гостиницы.

В гостинице разрешалось проживать в одном номере только месяц. Глупейшие правила администраторы выполняли с каким-то садистским удовольствием.

Молочков раньше помогал ей: использовал свое знакомство с главным администратором. И Тоня каждый новый месяц переезжала в другой номер и перетаскивала свои вещи. Теперь Молочков – не помощник.

Надо было срочно искать жилье и место работы театра.

***

Журналист Запорожец не обманул. Нашел администратора.

– Наташа Чайкина, – представилась молодая, черноволосая женщина. – Административная работа мне знакома, связи и знакомства есть. Я работала вторым режиссером на картине знаменитого режиссера-постановщика… И она назвала известную фамилию.

Тоне тут же вспомнилась вредная Лида, директор народного варьете «Китоврас», что выступал в круизе. Та тоже в прошлом была вторым режиссером. Но Наташа была другой: веселой, жизнерадостной и сразу понравилась.

– Для выступления есть одно местечко в центре Москвы. Можно посмотреть прямо сейчас. Место «намоленное»! Можно сказать, святое!

– Это как?

– Там столько артистов молилось перед своим первым выступлением, перед свершением своих творческих подвигов!

– Свято место пусто не бывает! – сказала Тоня. – Надо действовать, как говорит швейцар Петрович. Поехали смотреть.

Директор «святого места», растерянный пожилой мужчина, принял их в своем кабинете. Рассеянно выслушав Наташу, он вызвал своего заместителя: «Ахмет Садыкович, зайди ко мне!»

Заместитель вошел в кабинет без стука, как к себе.

– Вот, насчет аренды зала… Покажи им! – привычно кивнул директор на посетителей. Ахмет оглядел их оценивающим взглядом, хмыкнул.

– Пошли…

Они вошли в просторный зал с высокими стеклянными витринами за тюлевыми шторами. Большая сцена с занавесом делала его похожим на концертный. Столики со стульями выдавали в нем ресторан.

– Значит, так… – привычно назвал Ахмет цены за аренду и, не снижая голоса, обозначал процент «отката» себе.

– Ахмет Садыкович, – не выдержала Тоня. – Однажды с нас требовали такой же процент. Но это были бандиты. Вы же – государственный служащий! За что вам-то? Это же не ваш ресторан!

– Я – третья сторона, способствующая сделке между двумя юридическими лицами, – невозмутимо объяснил Ахмет.

– Вы же зарплату получаете. Сделка какая-то… – проворчала Тоня, уже от безысходности. Из боковой двери вышел пожилой официант с подносом, на котором горой были навалены ножи и вилки. Он прошел в зал, глянув на людей около Ахмета, и стал раскладывать приборы по столам.

– Должен быть красный софит, – Наташа кивнула на пустой угол. – Где он?

– Какой софит?

– Прожектор…

– А-а… Так цыгане здесь зал арендовали. С собой и унесли.

Официант, звякая металлическими приборами, громко хмыкнул.

– Покажите сцену и гримерки!

Ахмет развел руками: «Пожалста…» Тоня с Наташей пошли за ним. Жора задержался, как бы разглядывая зал.

– Софиты Ахметка продал, – вполголоса заговорил официант. – И автомат для закрытия занавеса – тоже. Аппаратура не работает. Так что вам всё чинить или покупать, если здесь работать собираетесь. Ресторан-то тоже работает на нашем энтузиазме. Молодые ушли. А мне куда? Закрытия его не хотим, не хотим работы лишиться. Не поверишь, сами покупаем в магазинах продукты для накрытия столов: колбасу, хлеб, консервы, шампанское… Директор уже ничего не значит. Все в руках его зама Ахметки. Предприимчивый черт! Сдает в аренду, деньги в карман кладет!

– Ничего! Наш театр популярен и знаменит! – добродушно прогудел Жора. – Всё отремонтируем. Зал наполним! – и не удержался, щегольнул английским: – Let's help this phoenix rise from the ashes! Что означает: поможем Фениксу восстать из пепла!

– Знаешь, скольких я здесь вот с такими понтами перевидал, – усмехнулся официант, не удивившись Жориному английскому. – У нас внизу в подвале стоит настоящий Стейнвей. На нем мог бы Рихтер играть. Это Галина Брежнева постаралась для своего Боречки Буряце, чтобы он мог петь здесь под серьезный аккомпанемент. Не желаете приобрести? Ахметка продаст.

– Играть не умею… – буркнул Жора, уловив иронию официанта по отношению к себе, и пошел навстречу выходившим из-за кулис Тоне с Наташей.

– Ахмет нас в кабинете ждет. Договор подписать, – сказала Наташа.

Через неделю театр уже работал на новой площадке.

Появилась надежда на долгую, большую и интересную работу.

Директор Жора воспрял духом и выпивал лишь по привычке.

Здешняя публика отличалась от их прежних зрителей, приходивших

на спектакли, как в театр. Сам прежний зал ресторана, похожий на колонный зал Дворянского собрания, создавал особую театральную атмосферу. Зрителями там были коллеги – артисты, режиссеры… интеллигентные иностранцы, жившие в гостинице. Были аплодисменты и искренние улыбки.

Нынешний же зал ресторана напоминал просторную общепитовскую столовую. Зрители здесь были люди случайные, праздные, относящиеся к чужому труду с неуважением. Это выражалось в громких разговорах во время лиричного танца или в демонстративном, шумном проходе через зал к выходу во время выступления артистов.

Тоня видела это и понимала: другой публики здесь не будет.

Время такое. Время таких…

Дом ветеранов и его обитатели

Тоня уехала из гостиничного номера с рыжими тараканами и поселилась в Доме ветеранов творческих профессий, куда через свои связи устроила ее Наташа.

От Дома до нового места работы театра было полчаса езды на автобусе или быстрее – на такси.

Она поселилась в чистом однокомнатном номере с видом из окна на парк.

Прежняя гостиничная обстановка была побогаче, поосновательней. Номер, в котором ей предстояло теперь жить, был обставлен привычной для нее советской мебелью, что стояла в квартирах-«хрущевках».

Ножки кресел на деревянных каркасах напоминали ножки циркуля, а тяжелые подлокотники были слегка расшатаны, хотя и удобно изогнуты по руке. Высокий письменный стол вмещал в себя три ящика. «Стенка» была с задвигающимися стеклами, полками, полированными дверцами с никелированными ручками.

Светильники в виде раскрытого цветка-колокольчика на изогнутом латунном стебле тускло освещали маленькую прихожую и изголовье узкой кровати. А по центру потолка висела люстра с деревянными рожками и матовыми плафонами, направленными вверх.

Тоня разложила свои вещи по местам, и комната приняла жилой вид.

Подошла к окну. За ним опять летали белые мухи. Легко кружась в воздухе, они ложились на пушистые сугробы и на ветки деревьев парка.

Она постояла, глядя в окно, потом оделась и пошла в парк.

***

В ухоженном парке были проложены три пешеходные дорожки. Они начинались у самого входа и расходились на маршруты разной сложности: «большой», «средний» и «малый» гипертонические круги», как в шутку называли их ветераны.

Вдоль дорожек тянулась живая изгородь из заснеженных кустов терновника с мелкими черно-синими ягодами с восковым налетом. А в глубине парка под снегом стояли елки, сосны, кедр… Росли даже голубые ели.

«Ели в плохом воздухе не приживаются!» – говорили ветераны: «Значит, здесь воздух хороший!» Да, воздух был действительно хороший!

А весной, рассказывали они, прилетали птицы. И парк наполнялся их звуками.

«Чак-чак…» – на заре раздавался флейтовый свист черного дрозда.

«Ч-р-р-рр…» – щелкал в ответ пересмешник скворец.

Дрозды по дорожке прыгали, а скворцы ходили.

Дрозда, который издавал виолончельные звуки и прыгал по дорожке, ветераны назвали Зямой. А степенного скворца – Арменом. В этом не было фамильярности. Была любовь и уважение к настоящим носителям этих имен.

Парк любили.

– Вы представляете, каким он будет лет через тридцать? – восхищенно говорила ветеранша Ляля, взмахивая легкими кудряшками. – Нас уже не будет, а он так же будет стоять, и в нем так же будут петь птицы! И мы там наверху будем их слышать!

– Если не придет какой-нибудь новый Лопахин и не вырубит его! – с мрачной иронией произносил Артист своим низким густым голосом.

– Нет-нет! Так не должно быть!

– Так не было! А теперь может быть всякое! – задумчиво говорил Редактор, благодаря которому Дом был построен. Он знал многое и многих, кто сейчас были у власти, и мог предвидеть будущее.

Парк берегли и охраняли.

Однажды в нем силами бдительных ветеранов были пойманы два малолетних преступника. Ими оказались внук ветерана и сын поварихи Дома. Звездные старики и не менее звездные старухи собрались на улице и, потрясая костылями и клюками, выражали свой протест:

– Ну надо же! Обтрясти дерево в саду!

– Стрясти с него все груши!

– А они ведь еще незрелые!

– Хотели, говорят, чтобы компот сварили!

– Это, конечно, их как-то оправдывает…

– Нет! Это – парк! В нем отдыхают, им любуются…

– Безобразие!

Пристыженные пацанята стояли на улице перед судом ветеранов.

Когда каникулы закончились, «преступники» уехали домой учиться. Птицы улетели. Наступили холода.

***

В Доме жили пожилые, чаще всего одинокие люди. И заслуженные, и знаменитые, и не очень…

Тоня никогда не жила среди стариков. Ее всегда окружали молодые.

Живя здесь, она поняла, что мужчин унижает старость, с которой уходит их сила. Не красота, как у женщин. А именно – сила.

Как унижало это и ее отца, когда он стеснялся проявления своей немощи на глазах чужих, молодых медсестер и просился из больницы домой.

И поняла она это только сейчас, здесь.

Вот, казалось, совсем недавно мужчина открывал дверь, пропуская женщину вперед. Он – мужчина, драматург, классик…