Про Тоську. Книга 1. Училка

(роман в 3 книгах)

Исполнен долг, завещанный от Бога,

Моей женой так нудно принужденный…

Пописывай, не мудрствуя лукаво,

О том, что смог увидеть пред собою,

А что узреть не смог – молчи покорно

И трепетно сноси насмешки черни.

Ведь ты – Поэт! Не дорожи толпы сужденьем!

Лишь Бог тебе судья – Он – милосерден…

Б.Б.

Память цепка, всё помнится как было,

но воображению подвластно то, как могло бы быть,

и оно прорывается, чтобы оттенить то, что было.

Посвящаю моему поколению, которое уходит…

От автора

Героиня моего повествования, Антонина Акимовна Найденова (Тоська), была одной из многомиллионного населения нашей когда-то огромной страны.

Такой же, как все.

(Как пела одна певица, свою жизнь посвятившая тому, чтобы доказать обратное).

Тоська была романтичной. Это мешало ей вести жизнь рассудительную: трезвость мысли ее часто разрушалась игрой воображения и, как пишут в книгах, жила она в большей мере чувствами, а не здравым смыслом.

А всё, может, потому, что родословная Найдёновых была необычной: из крепостных – в фабриканты. И всё бы шло своим чередом, но, заблудившись в родовых коленах, их купеческий прагматизм в одном из них разбавился мятежным творческим духом. И пошли разброд и шатания в умах и душах следующих поколений. Одни становились свободными художниками, артистами; самые романтичные, отказавшись от наследства, – революционерами. Вести дело семьи никто не хотел. Хотелось свободы от него, радости творчества, польки-мазурки…

Поколения сменялись, время шло. И вот пришло время поколения Тоськи. Оно захватило почти половину двадцатого века и продолжилось в двадцать первом.

О своих дальних предках Тоська не знала: в семье о них не говорили. Почему? Не знали? Не хотели? Боялись?..

Но предки давали о себе знать: вдруг взбрыкивало желание – «не то конституций, не то севрюжины с хреном...»

Вот желания «ободрать кого-нибудь» не было никогда. Зато поработать на чье-то благо – всегда.

И смирение подступало, и покорность социальной зависимости охватывала (от крепостных-то – в одном столетии! Не срок!).

А история и события в стране, идущие своим чередом, диктовали новые качества характера и поведения, меняли их, подгоняя под сообразность времени.

И Тоська менялась. Потом, вспоминая, часто не узнавала себя.

И хотелось многое изменить.

Или начать всё заново.

Но историю, как и родословную, не перепишешь…

книга 1. Училка

1. Дятел

Стайка синиц пролетела куда-то по своим пустяковым делам. Дятел проводил их взглядом и остановился, чтобы перевести дух. Он сидел на осине и долбил кору крепким клювом, вцепившись в ствол дерева когтями и упираясь хвостом. Осину еще с лета подточили жуки-короеды. Дятел извлекал их из-под коры своим длинным язычком. Он набирался сил для длинной «барабанной» дроби, которую должен будет исполнить в конце зимы, чтобы привлечь внимание и очаровать самую симпатичную самочку. Потом они будут выбирать место для гнезда, и, выбрав, дятел сообщит об этом всему лесу сдвоенным ударом – гораздо более тихим и спокойным. А потом появятся дятлята. И они будут кормить их по очереди, а малыши будут тянуть к ним свои раскрытые клювики…

Дятел был красив. Пестренький, с красными, похожими на капельки крови, перышками на голове и в подхвостье. Такого цвета бывают осенью маленькие кленовые листья.

Людей дятел не боялся. Места здешние любил. Здесь было спокойно. Была еда. И были планы на конец зимы. Планы на жизнь.

Внимание дятла привлекла легковая машина, проезжающая по дороге в деревню. Он скосил на нее глаз. Серая машина скользила по накатанной снежной дороге бесшумно, как сани.

Деревенские машины он знал. Все они были громоздкие, шумные, дребезжащие… Но свои. А эта чужая. А чужое – всегда опасно! Дятел на всякий случай переместился на другую сторону ствола и продолжил свое занятие…

Машина въехала в деревню и остановилась. Водитель, пригнувшись к стеклу и прищурив глаза от слепящего снега, огляделся и уткнулся в лист бумаги в руке.

В стороне от дороги, за деревянным низким забором, занесенным снегом, стояла школа, отбрасывая голубую тень на сугробы школьного двора. Из трубы вился белый дымок.

В школе шли уроки.

Учительница стояла у окна. Смотрела на машину.

«Номера новосибирские», – отметила она. Вспомнила, как в прошлом году жулики из Новосибирска обманули их директора Владимира Трофимовича, выпросив иконы из школьного музея якобы для выставки.

«…Международной», – усмехнулась, вспомнив тот случай. Вернулся тогда в школу Владимир Трофимович уже один, вспотевший от общения с городскими людьми «на равных» и довольный, что справился с этим.

– Всё. Взяли. Понравилось. Сказали, что нигде такого музея не видали. Вот ведь можем же, когда хочем!

– А что взяли?

– Понравилось всё. Но взяли только иконы.

– А расписку-то они написали? Документы свои показали?

– Ну… Как это… Неудобно, – смутился директор.

– Жулики какие-нибудь!

– Как-то у нас всё с недоверием, Антонида Екимовна. Люди – с областного музея! Городские! Культурные! Обещали вернуть иконы сразу после выставки. Международной, между прочим!

– Облапошили вас эти городские…

Жалко тогда было не иконы, а простодушного, доверчивого директора.

«Может, стыдно им стало? Приехали, чтобы вернуть?» Она и сама была простодушна и доверчива.

Ученики писали сочинение, и у нее было время думать о всякой чепухе.

Водитель тем временем разобрался с картой, и машина уехала.

Учительницу звали Тоня. Или полным именем – Антонина Акимовна Найденова. Она приехала сюда после института по распределению.

Пошел третий год, как она учит деревенских ребятишек русскому языку и литературе. В деревне и школе ее называют Антонида Екимовна. Подружки между собой – Тоськой, как звали в детстве.

Здесь ей всё нравилось. Даже деревенский быт без удобств: печка, колодец, дрова, нужник на улице. Она была молодая, здоровая, сильная и со всем этим справлялась. Ее сегодняшняя жизнь была понятна для нее и бесхитростна. В будущее она не заглядывала.

А еще она была красивая. Ученикам это нравилось. Они любили смотреть на нее во время урока, разглядывали ее одежду, прическу, модную сумочку-саквояжик из искусственной замши кофейного цвета. Сумочка была красивая, с пластмассовыми ручками и действовала на учеников просто гипнотически. Тоська ее купила летом в Москве на ВДНХ, в чешском павильоне.

Ученики любили Антониду Екимовну за доброту, за интерес к ним, за красивую улыбку и старались ничем ее не разочаровывать.

Она постояла у окна, любуясь зимним лесом, белыми сугробами, обступившими школу. Голубоватый свет от снега заполнял класс, ученики тихо сопели и писали сочинение: «Зима в стихотворениях Пушкина». Было тепло, уютно.

И на душе – спокойно и светло.

***

Когда урок закончился, она собрала тетради и пошла в учительскую.

«Товарищи учителя! Всем внимание! Напоминаю, что сегодня в клубе состоится репетиция концерта. В семь часов! Явка всех обязательна! Без опозданий! Молодежь, слышите?» – непрерывно оповещала всех завуч школы Таисия Матвеевна, женщина крупная, с лихорадочным цветом лица, зычным голосом и темпераментом, которого было, пожалуй, даже чересчур. Она руководила хором учителей и сама составляла репертуар из песен высокого идейного уровня, напевных, про Родину.

Городские училки с удовольствием пели в хоре: «Зацветает сте-епь цвета-а-ми…» На вопрос, чья это песня, Таисия Матвеевна с шумным хлюпаньем утирала нос ладонью (за ней водилась такая привычка), неопределенно пожимала полными плечами и авторитетно отвечала: «Народная, чья же еще…»

Таисия Матвеевна знала всё. Она была всесторонне образованным завучем. И даже – более того…

Однажды ее за организаторские успехи наградили грамотой и послали в Новосибирск на какую-то конференцию. Вернулась Таисия Матвеевна недовольная. Привычным жестом утирая нос, она с возмущением делилась с коллективом своими впечатлениями.

Как человек культурный, она сходила в филармонию. Исполняли Первый фортепианный концерт Чайковского, но первая скрипка – тут Таисия Матвеевна морщилась, как от зубной боли – так страшно фальшивила, что она не смогла дослушать концерт и вынуждена была уйти.

– Надо же! Что делается-то! – учителя сочувствовали завучу, возмущались первой скрипкой и осуждающе качали головами.

– И еще, – воодушевляясь их поддержкой, продолжала вспоминать свои обиды завуч, – по радио передавали концерт для нас, награжденных. И для меня исполнили… Что бы вы думали?.. Учителя уж не знали, что и думать. Таись Матвевна выдержала паузу и с возмущением объявила:

– «Увертюру к «Детям капитана Гранта»! И, с недоумением пожав плечами, объяснила: «А я терпеть ее не могу! Что, организаторы не могли узнать у меня, что я хотела бы услышать? Мою самую любимую…» – обвела она глазами учителей.

– Неужели народную песню «Зацветает степь цветами»? – еле слышно прошептала Тоська соседке, профессионально сохраняя на лице внимание: завуч ревниво следила за реакцией учителей.

– «Венгерскую рапсодию» Листа! – объявила завуч, как что-то само собой разумеющееся. Как если бы она спросила, кто у нас главный поэт…

– Да… Вот ведь как бывает, – учителя уважительно закивали головами.

Таисия Матвеевна ошибалась: у народной песни были авторы. И это вскоре выяснилось.

Вечером репетировали в клубе. Там стояла холодина, все были в пальто, платках и пимах, так здесь называли валенки.

Коллектив был «спетый и спитый», как шутили между собой городские училки: пел коллектив и в застолье, и на сцене без музыкального сопровождения. Баян в клубе был, но никто в деревне на нем играть не умел, и он стоял в шкафу, как говорили, под ключом.

Жаркая Таисия Матвеевна с лихорадочным румянцем, в распахнутом пальто и съехавшем с головы пуховым платке воодушевленно дирижировала хором и солировала. Голосистая Тоська стояла в первом ряду. Она же вела конферанс. У нее это хорошо получалось.

В зале сидели зеваки, из деревенских.

– Народная песня «Зацветает степь цветами!» – мастерски копируя профессиональных ведущих, объявила Тоська. – Исполняет хор учителей. Па-а-просим, товарищи!

В зале захлопали, а когда хлопки утихли, в тишине из зала раздался негромкий, но отчетливо прозвучавший голос:

– А почему народная?

– Это кто там у нас умничает? – как на уроке повернулась в зал Таисия Матвеевна и утерла нос привычным жестом. – Ну-ка, встанем, покажемся.

С задних рядов встал молодой незнакомый мужчина. Не деревенский.

– Ну? И чья же она, если такой смелый? – наступала Таисия Матвеевна.

– Ну, в общем, не трус. Это песня Мокроусова на слова Фатьянова. Вы разве не слышите, что она профессионально написана? Только зацветает степь – не цветами, а – лесами. Там же рифма: «лесами – сами». Он улыбнулся и добавил: – Так вы ее действительно народной сделаете!

– Вы из районо! – догадалась и бдительно прищурилась Таисия Матвеевна.

– Нет.

– Тогда вы что же? Композитор? Или, может быть, поэт? – не сдавалась завуч. В ее голосе уже звучала ирония, готовая превратиться в сарказм.

– Нет, просто я немножко музыкант. Играю… Аккордеонист.

– А на баяне играете?

– Могу и на баяне.

Что тут началось! Все учителя, и старые, и молодые запрыгали, захлопали и захлопотали.

Таисия Матвеевна открыла шкаф. Был извлечен баян. Физрук Сашка с лаборантом Колькой спрыгнули со сцены в зал, толкаясь и путаясь пимами, подскочили к музыканту и, подхватив его под руки, потащили на сцену.

Там усадили на приготовленный стул, принесли и водрузили ему на колени баян.

– Песня! – еще раз громко и торжественно объявила Тоська в полупустой зал. – Не народная! «Зацветает степь не цветами, а лесами»! Слова Фатьянова и наши. Музыка Мокроусова! Исполняет хор учителей. Солист и художественный руководитель – лауреат всерайонного конкурса учителей, завуч школы села Покровское наша Таисия Матвеевна. Аккомпанирует на баяне… Как вас объявить? – повернулась она к музыканту.

– Объявите просто, – принял он игру, – мол, бывший лауреат всероссийского конкурса аккордеонистов и баянистов. В настоящее время – инженер из Новосибирска. Старший, разумеется. Лауреат квартальной премии. И, по совместительству, деревенский баянист села Покровское. Юрий Петрович! Можно – Юра.

– Па-а-просим, товарищи! – закончила Тоська.

– Ура Петровичу! – заголосил хор. Назвать просто Юрой такого ценного человека никто не решился.

В зале хлопали и тоже орали: «Ура-а! Даешь Петровича! Петрович!»

Баянист уселся поудобнее, артистично подержал паузу, профессионально взял первые аккорды, проиграл вступление, кивнул солистке. И Таисия Матвеевна взволнованно, немножко надрывно вступила, вцепившись руками в пуховую шаль на полной груди и от волнения забыв про «лесами». Впрочем, она должна была еще сама уточнить правильность замечания баяниста.

– Зацветает степь цве-е-тами. А вокруг сады цве-ету-ут…

– Это сделали мы сами, это наш колхозный труд, – вступила Тоська.

– Земля моя раздольная, широкие поля… – грянул припев хор.

Зал, полупустой и случайный, не избалованный искусством, пусть самодеятельным, завороженно слушал.

А Таисия Матвеевна всем телом, и руками, и лицом, и глазами продирижировала пиано, и хор послушно медленно стих, но лишь на мгновенье, чтобы даже не перевести дух, а настроиться для второго куплета. Музыкант виртуозно повторил проигрыш припева на баяне.

Это было грандиозно!

Репетиция продолжалась. Баянисту не дали отдохнуть.

Молодые училки начальных классов Василиса с Полиной вспомнили студенческую песенку про кораблик детства. Под аккомпанемент баяна простенькая песенка зазвучала обещанием стать деревенским шлягером на все времена.

Павел Максимович, учитель ботаники, старенький, уже на пенсии, сбегал домой за деревянными ложками и, виртуозно треща ими, исполнил под баян несколько задорных плясовых. Лаборант Колька вдохновенно, хоть и невпопад, стучал по пустым бутылкам, выстроенным рядом, как трубы органа в Домском соборе.

Талант и вдохновение баяниста поднимали самодеятельность учителей на новый уровень.

Из зала рвались энтузиасты тоже показать свой талант и разделить успех выступающих.

– Только учителя, товарищи, – останавливала их Таисия Матвеевна, не желавшая делить успех с кем бы то ни было. – Это концерт только учительских талантов!

Физичка с математичкой лихо сплясали «Барыню». Стучали в пол каблуками давно не надеванных туфель, юбки закручивались вокруг ног и открывали коленки… Музыкант залихватски играл «Барыню» стоя и, где надо, вступал в пляс сам. Он шел на одну гоголем – ах, ах, ах, а она сама по себе, вздернув подбородок, шла от него, поигрывая согнутыми локтями, чтобы тут же с другой ноги пойти на него – ах, ах, ах!.. А он уже наступал на другую, и она, немного смущаясь, тоже шла сама по себе… Математичка Валентина Александровна плясала на сцене первый раз в жизни и поэтому робела.

– Даешь, Валь Санна! – подбадривали ее из зала. Настоящее ее имя-отчество Валентина Александровна никто из учеников не проговаривал. Скрадывая половину, называли коротко Валь Санна. Так в школе и повелось ее называть. Так называли ее и подруги.

Тоська в это время сбегала домой за гитарой. Отдышалась, вышла на сцену.

В зале захлопали. Ее пение любили.

– Песня на романтические стихи Блока «Мы встречались с тобой на закате»! Тоська перебрала гитарные струны, баянист тут же подстроился, и «весло, рассекающее залив… догорающие свечи... безмолвные встречи...» – выразительно оттенились деликатными перепевами баяна. Петрович был мастер.

Завуч слушала песню, оценивая ее с педагогической точки зрения: «Я любил твое белое платье утонченность мечты разлюбив…» – это что же: внешность избранницы для поэта важнее, чем ее душевные качества? – «Ни тоски, ни любви, ни обиды…» – вот и вся недолговечность романтической любви!» – Таисия Матвеевна смотрела на воодушевленно поющую Антониду Екимовну, представляя ее, рассекающей золотым веслом залив и мечтающей о необыкновенной любви между мужчиной и женщиной, которая существует только в стихах и романах. Если бы была в жизни, то не жила бы Таисия Матвеевна сейчас одна с сыном. И не только она. Вон Лида… Лидия Кузьминишна…

Отзвучали последние аккорды.

– Про Лукоморье! Антонид Екимна! Спойте! Про Лукоморье! – закричали из зала.

– Это про какое Лукоморье? Пушкина? – очнувшись от своих мыслей, уточнила Таисия Матвеевна у Тоськи.

– Не совсем. Это, так сказать, компиляция. Для просвещения населения, – попытался помочь ей грамотный Юрий Петрович. Не помог.

– Никакой компиляции! – решительно сказала Таисия Матвеевна и зачем-то добавила: – Пока я завуч школы!

– Про Чуду-Юду! А прынцессу мне и даром ня надо... Антонид Екимна! – зашумели в зале, поняв, что Лукоморье запрещено.

– Хабане-еру! Хабане-еру! – шутя закричали училки, вспомнив, как в фильме «Верные друзья» народ требовал песенного искусства от академика архитектуры.

– Никаких «Хабанер» и прынцесс! – не сдавалась завуч. – Тишина в классе, то есть в зале! Теперь очередь хора! Строимся, товарищи, на хор! Юрий Петрович, где ваш стульчик? Садимся поудобнее. Антонида Екимовна, объявляем! И без – «па-апросим, товарищи!» Это – некультурно!

– А сейчас в исполнении хора прозвучит «Бодрый марш», не оставляющий места пессимизму в нашей жизни, – сочинила на ходу Тоська, отвлекая внимание от подробностей авторства, которого не знала и, забывшись, продолжила: – Па-апро… Ой, извините…

Таисия Матвеевна энергично взмахнула пухлой рукой, и хор грянул, отчетливо отделяя слова:

– Надо. Надо. Надо нам, ребята. Жисть. Красивую прожить…

«Жисть», как и «исть» легче ложилась на язык сибиряков. Так и пели. Ведь были же «сами-лесами»…

– Надо. Что-то. Важное. Ребята.

В на-ашей жизни. Совершить! – гремел хор.

– Нам на достигнутом. Не успокоиться!

И не снижать души. Своей полет… – вдохновенно пела с хором Таисия Матвеевна. Только так! Без всяких там «догорающих свечей» и тоскливых «голосов панихид»! С радостным оптимизмом! Только такие песни сплачивают и воодушевляют на жизненный подвиг!

Допели, и на «подвиг» в виде акробатического этюда воодушевился физрук Сашка, увлекающийся акробатикой. Он служил на Даманском, когда там происходили самые события и участвовал в том бою, где погибли его товарищи. Как у Высоцкого, что как-то пела Антонида:

При поддержке минометного огня,

Молча, медленно, как будто – на охоту,

Рать китайская бежала на меня,

Позже выяснилось – чнсленностью в роту…

Это подвигом он не считал. Выполняли приказ. Защищали свою землю. А вот выступить одному на сцене… Перед всеми! Это – да! Здесь нужны смелость и героизм!

– Эх, была не была! – преодолевая природную застенчивость, воскликнул он, только что шапкой оземь не ударил. Скинул валенки и шерстяные носки, стянул через голову свитер и с пришедшим азартом перемигнулся с Петровичем. Тот взял первые аккорды. Зазвучала знакомая музыка «Чардаша» Монти…

Следуя ритму тягучих органных звуков, физрук неспешно повел плечами, покрутил головой, разогревая мышцы шеи… и легко встал на руки, вытянулся в струнку… Потом отвел правую в сторону, изогнулся дугой всем телом в другую сторону и застыл в этой невозможной позе. В зале замерли…

А баян Петровича вздохнул басами, подержал паузу, и музыка в быстром темпе устремилась вперед. Физрук прошелся «колесом», встал на ноги, разбежался, оттолкнулся от пола и завертелся в кувырках, сальто и еще чем-то головокружительном… Музыка гналась за ним и бежала с ним наперегонки… Скульптурные позы тренированного тела сменяли одна другую…

Физрук был по-мужски красив! Живая эротика! Звуки «Чардаша» искушали даже искушенных!

Раскрасневшийся Сашка в майке и лыжных шароварах стоял на сцене. Прическа растрепалась… Вместо аккуратно уложенного на сторону чубчика, светлые прямые волосы спадали на лоб. Глаза светились смущением и радостью. Он преодолел себя! И все это поняли и аплодировали ему, как герою!

– А он – ничего! Прямо Спартак из балета! – перешептывались молодые училки. – И Петрович – тоже... – разглядывали они улыбающегося баяниста, которому хлопали отдельно. Таисия Матвеевна расчувствовалась, подошла и с благодарностью пожала ему руку.

***

После репетиции Петрович пошел провожать училок. Его пригласили выпить чаю. По-городскому. Они жили втроем: Тоська, математичка Валь Санна и физичка Таня.

Юрий Петрович с интересом разглядывал их обиталище, вызывавшее удивление односельчан: декоративные коряги, подвешенные на стене в виде полочек, настенную живопись: абстрактное дерево с разноцветными кругами вместо листьев.

«Осень» – прокомментировала Тоська. Петрович с пониманием кивнул:

«…презренной прозой говоря, в деревне скучно…»

Потом он осмотрел пузатую зеленую бутылку без донышка под названием абажур, их гордость, потрогал ее пальцем, качнул, и по стенам забегали причудливые тени…

Хозяйки оригинального интерьера предстали перед Петровичем как натуры, скорее, творческие, чем хозяйственные. Что тут же подтвердилось: пить чай было не с чем.

Петрович улыбался. Ему нравились эти молодые, веселые, нехозяйственные училки, особенно одна из них.

Статус училок получали в деревне выпускницы пединститутов и педучилищ, приезжающие отбывать распределительную повинность и не обзаведшиеся хозяйством.

Как говорил начальник отдела НИИ, где работал Петрович, безалаберность молодости – это не диагноз: с возрастом проходит. А вот вязание шапочки из мохера в общественном транспорте – это уже диагноз! «Тут есть за что подумать!» – предостерегающе-шутливо поднимал он палец.

Между тем девчонки пошарили «по сусекам». Нашли блинную муку. Решили жарить блины. Оказалось, что Петрович это умеет делать гораздо лучше, чем они. Пока жарил блины, успел рассказать немного про себя: заядлый охотник, приехал, чтобы поохотиться. Ехал на своей машине, с приключениями. А уж какие были веселые случаи на охоте!.. Девчонки смеялись.

– А не жалко стрелять птиц? – вдруг спросила Тоська.

– А ты куриный суп любишь?

– Люблю.

– Когда ешь, не задумываешься о жалости к убитой курице?

– Так ее и выращивают для того, чтобы есть!

– А может, она летать хотела, цыпляток завести...

– А у тебя блин подгорает! – потянула Тоська носом.

– Последний блин – комом! – Петрович отодвинул сковороду в сторону от огня и повернулся от плиты с горкой блинчиков на тарелке.

– Прошу! – поставил он тарелку на стол. Блинчики были тоненькие, с кружевной каемкой...

– Ой! Какие! – восхитились голодные девчонки. Они тут же разлили чай по чашкам и приступили к поеданию блинчиков.

– Петрович! Необыкновенно вкусно!.. Как дома! Проси за это, что хочешь!.. Хочешь, возьми коня любого!.. Возьми любой шатер!.. Любое желание!.. – с веселой благодарностью затараторили девчонки, разбирая последние блинчики по тарелкам.

– Надо подумать! – улыбнулся Петрович, допил чай, подумал и сказал:

– А расскажите какие-нибудь истории из жизни учительствующего народа.

– То есть из нашей жизни? – уточнила Валь Санна.

– Из вашей… из сегодняшней, деревенской…

– Но это строго между нами!

– Слово даю!