Про Тоську. Книга 1. Училка

Виктор мечтательно вздохнул и выпустил дым.

А одна – удивительная! Виктор улыбнулся в форточку и, сдерживая излишнюю нежность, глубоко затянулся. Она стала его тайной любовью, потому что напоминала наряд его жены, когда он в первый раз увидел ее и пригласил на танец. Легкая, в мелкие складочки, широкая книзу белая юбка. По полю – черные пятнышки разной величины. Край – с черным ободком. И такая же косынка на плечах. Он до сих пор помнил ощущения шершавости шелка под пальцами. Они кружились в вальсе, юбка взлетала на поворотах... Она смеялась и придерживала ее рукой.

Давно это было.

Так давно, что он забыл, как жена смеется и радуется .

Виктор опять вытянул руку в форточку и стряхнул пепел. Завтра он собирался сходить к Сергею Леонидычу. Посмотреть на его хваленые фантастические экземпляры! Сергей Леонидыч жил в этом же доме над ними, на втором этаже. Он преподавал в институте сопромат, как он говорил, «сопромуть», и больше всего на свете любил разводить рыб. Его жена каждое воскресенье уходила к своей матери. Тогда Виктор поднимался к ним. В эти дни квартира превращалась в мужской клуб по страстям. Если визит Виктора начинался с приготовленного хозяином сюрприза – фантастического зкземпляра, который вызывал восторг и дальнейшее бурное обсуждение, то про приготовленную в холодильнике бутылку «Московской» вспоминали только к концу визита. Сергей Леонидыч обсуждал сюрпризы темпераментно, с ярким вдохновением, не растраченным на лекциях по «сопромути». Виктор выплескивал свои эмоции, скопившиеся от домашнего молчания, коротко и скупо и не так ярко и образно. Разница между ними только в том, что один привык работать языком, а другой – руками. Но здесь был их общий праздник. И стайки блестящих молодых гуппи, чувствуя настроение, носились по аквариуму разноцветным фейерверком!

Виктор последний раз затянулся, щелчком отправил окурок в окно, закрыл форточку и пошел к гостям. Приоткрыл дверь к своим любимицам.

Рыбы спокойно плавали в аквариуме.

– Ну, плавайте, плавайте… – Виктор закрыл дверь.

«…Благодарю тебя... за смех и за печаль… за всё тебя благодарю-у…» – задушевно вместе с Магомаевым пели гости. Жена медленно кружилась под музыку, закрыв глаза, то прижимая руки к груди, то плавно взмахивая ими, как балерина. Мерцала огоньками новогодняя елка. Огоньки отражались в больших стеклянных шарах.

Виктор подошел к елке, приблизил свое лицо к одному из них и засмеялся своему смешному верблюжьему отражению.

***

Подруга жила в большом хорошем доме в центре Новосибирска. Открыв дверь и увидев Тоську, она тут же представила себя на ее месте. В искусственной шубе, в валенках, с большой сумкой – в просторной прихожей удачливой подружки.

Только не это!

Она жалостливо обняла подругу, поцеловала, раздела и потащила в спальню.

– Переодевайся!

Стала в дверях, скрестив руки на груди, и участливо спросила:

– Ну и как ты там, в деревне?

– Нормально, – только и ответила Тоська, стягивая через голову вязаное платье.

– А ты как?

– Меня мой Генрих в таку-ую школу устроил! – взмахнула руками Марина и уселась на пуфик перед трюмо. – Ты себе и представить не можешь! Школа престижная. Для детей больших людей! Элита! Все туда рвутся пристроить своих чад. Но у нас только строго по знакомству! Тонь, а какие подарки родители делают! О-о-о... – закатила глаза Марина. – Тонь, ко всем праздникам! Ко дню рождения! А что делается первого сентября!

Марина взяла себя руками за голову, изящно растопырив пальчики.

– У них, у родителей каждого класса, даже соревнование по подаркам учителям! И между родителями – тоже! Вон посмотри, в углу свалены... У меня и так всё есть… И есть кто может достать...

Тоська оглянулась на лежащие на полу разноцветные коробки с яркими блестящими бантами.

– И ты что? Даже не посмотрела, что за подарки?

– Не-а... Потом. Вот лучше глянь, что мне Генрих подарил.

Она выдвинула ящичек трюмо, бережно взяла какую-то вещицу и протянула Тоське:

– Смотри!

На ладони Марины лежала изящная старинная шкатулочка.

– Что это?

– Красиво? Это – антиквариат! Фамильный. Генриха.

И, подумав, как будто вспоминая, сказала:

– По периметру крышки – драгоценные камни! По бокам – эмаль... и кан-фарение…

Запнулась и гордо добавила:

– Камни настоящие! Очень дорогая!

– Похожа на пудреницу. Или это — табакерка?

– Не знаю. Еще не придумала, как ее использовать. Пусть пока так лежит.

Марина забрала коробочку у Тоськи, положила в ящичек и задвинула его.

– А что такое канфарение?

– А черт его знает! Так Генрих сказал, а я запомнила! Мы теперь антиквариат собираем! Только настоящий. Старинный! Кое-что Лавский подкидывает. Он директор комиссионки. Я тебя с ним сейчас познакомлю. Но и Генрих сам может. У него, знаешь, какие связи! – болтала, не останавливаясь, Марина. – Представляешь, оказывается, в Сибирь многих ссылали...

– Ты про декабристов? Только узнала? – улыбнулась Тоська и натянула на себя бархатное платье. Подошла к Марине:

– Застегни молнию!

– Нет. Про них я знаю, – Марина с вжиком потянула молнию вверх. – Готово!

Опять уселась на пуфик и продолжила: – Я про тех, кого при советской власти... Врагов-буржуев...

– И что? – Тоська всунула ноги в туфли на каблуках, подошла к трюмо, согнала с пуфика Марину, оглядела себя в зеркало.

– А то, что у них, как раз, и есть этот самый антиквариат. Смогли, вывезли! Надеялись на что-то... А в деревнях зачем эти безделушки нужны? Кто там в этом понимает? Вот Генрих мой...

– Повезло тебе с мужем! – прервала надоевшую болтовню Тоська, приводя лицо в порядок.

– Еще как! – не поняла ее иронии Марина. – А ты после деревни куда собираешься? Снова в школу?

– Не знаю пока, – Тоська стала начесывать волосы в прическу.

– Понимаешь, Тонь, в такие школы, как у меня, – только по большому блату. У тебя блат-то есть? Ну понятно. Вот то-то и оно! Хотя знаешь, Тонь, сейчас, говорят, в любой школе родители стараются учителей подмазать, чтоб с их оболтусами поаккуратней. Так что не пропадешь! Ладно, я – к гостям, а ты давай, заканчивай и приходи.

Марина, оттеснив Тоську от зеркала, поправила пышный парик, стремительно обгладила пальцами в перстнях свое длинное модное платье из пестрого ацетатного шелка. Тоська поморщилась от свистящего звука. Наэлектризованная ткань тут же облепила ее ноги. Марина завертелась, тряся подолом юбки.

– Электричество стряхиваю… – пояснила она. Довертелась и уже в дверях поторопила: – Давай скорее! Я тебя с такими людьми познакомлю!

Тоська достала шуршащую розу и приколола ее на платье английской булавкой. Оглядела себя в зеркало, дала толстовский настрой: «Что за прелесть эта Тоня!» И пошла к гостям.

В просторной гостиной переливалась под огнями цветной гирлянды серебряная мишура на елке. Работал телевизор.

– Разбрэли-ись возлэ ти-ихой рэки-и

Васыльки-и, васыльки-и, васыльки-и-и... – звучало грузинское многоголосие ансамбля «Орэра».

Шла всё та же «Песня года».

Марина стала представлять Тоське гостей. Делала она это очень странно. Проговаривая скороговоркой имена-отчества, она обстоятельно рассказывала, что гость может.

Женщина в седом парике, корпусная в талии, работала в книжном магазине и могла доставать любые модные книги, вплоть до собраний сочинений. Она была похожа на беременную гуппи, которая плавала в пятилитровой банке из-под огурцов на кухне родителей Полины.

Рыжая тощая девица с толстыми полуоткрытыми губами, как будто ждущими поцелуя, работала в обувном, но могла, кроме импортной обуви, достать хрусталь и сервиз «Мадонна». Тоська окрестила ее Гурами Целующаяся.

Молодой человек с комком волос, в который упирался лоб, в ядовито-пятнистой сине-красно-розовой рубахе был ответственен за билеты в цирк, кино и филармонию. «Сиамский разноцветный петушок...» – мысленно назвала его Тоська.

Лямиус толстогубый с надменным взглядом водянистых глаз мог достать любой продуктовый дефицит. И не только. Он мог достать абсолютно всё. Даже югославскую «стенку». Юная, очень подвижная подруга его в блестящем облегающем платье была вылитым мальком гуппи.

Мужчина с лукавыми блестящими глазами под круглыми очками с сильными линзами, чем-то похожий на детского врача («пучеглазый телескоп» – тут же определила его Тоська), сидел на стуле, смешно скрестив короткие ноги, и что-то оживленно говорил полулежавшему в кресле директору центральной комиссионки – сому с нависшей верхней губой, шевеливший ею так, будто собирал со дна корм. Продолжая говорить, «телескоп» с интересом остановил свой взгляд на Тоське. И вдруг встал и наклонил в приветствии голову.

Тоська кивнула и протянула ему руку. А он (о боже!) поцеловал ее и сказал: «Рад знакомству!» «Надо же, какой воспитанный!» – улыбнулась ему она, убирая руку, потому что его подруга («актриса театра», – шепнула Марина) тут же оказалась рядом. С фужером шампанского золотой вуалехвостой рыбкой проплыла она мимо, равнодушно-внимательно скользнув по Тоське отработанным сценическим взглядом.

И уплыла в сторону, вильнув вуалью воздушного розового пояса.

Марина взяла Тоську под руку и быстро утянула в сторону. «А он что может достать?» – автоматически спросила Тоська. Марина в ответ быстро прошептала: «Ничего! Спецраспределитель!» Тоська с уважением оглянулась на очкарика: «Значит, врач. Хоть один приличный человек в этой компании!»

Последним был толстолобик с такими полированными залысинами, что в них отражался свет хрустальной люстры. Что мог он, Марина объяснила как-то неразборчиво.

Потом Марина представила Тоську, как сельскую учительницу. И все сразу потеряли к ней интерес. Кроме «пучеглазого телескопа», который продолжал с интересом наблюдать за ней. Но «вуалехвостая» подруга его не теряла бдительности, держа его в поле зрения. Из чего Тоська заключила, что врач, хоть и приличный человек, но «ходок»!

– ...Улыба-аются лю-удям они-и-и... – закончил песню «Орэра».

Тоська вышла, зашла в спальню, сняла черную розу, убрала в сумку. И пошла по огромной, ярко освещенной квартире…

Заглянула на кухню.

Спортивного вида девушка с короткой стрижкой сидела за столом и лепила пельмени.

«Наверное, домработница», – подумала Тоська.

– Любите пельмени? Присоединяйтесь! – и, оглядев Тоськино бархатное платье, показала на кухонный шкафчик: – Там фартук. Возьмите.

Тоська послушно завязала фартук и села лепить пельмени. Возвращаться в комнату-аквариум к гостям-рыбам не хотелось. Приготовилась отвечать на дежурные вопросы: откуда она, почему в деревне… ох да ах… Врать не хотелось, правду говорить... Она вспомнила реакцию гостей.

Но «домработница» ни о чем Тоську не расспрашивала. Не потому, что неинтересно, а из такта. Это Тоська почувствовала. Был в ней какой-то стержень. Было воспитание. Была порода.

Они лепили пельмени и говорили о литературе. Она оказалась начитанной девушкой.

Из гостиной доносился шум гостей, потом – звуки рояля. Кто-то по-ученически плохо вспомнил сонатину Клементи. Потом прозвучал «Собачий вальс» в четыре руки. И, наконец, фальшиво был исполнен «Полонез» Огинского. Гости захлопали и опять зашумели.

Тоська с иронией прокомментировала репертуар. Девушка сдержанно улыбнулась: «Да, не Рихтер. Но здесь ведь и не филармония...»

– Вы правы, – признала Тоська, – дурацкая привычка всё ядовито комментировать.

– А, вот ты где! – на кухню вышла покурить Марина. – Уже успели познакомиться?

– Познакомились. Только не представились. Я – Нина.

– А я – Тоня.

– Ма-аленькая справочка о Тоне, – начала Марина, намереваясь повторить то, что сказала гостям про Тоську.

– Нет, как говорил Райкин, давай большу-ую справищу! – засмеялась Нина. – Мне Тоня уже все о себе рассказала. Я сейчас вернусь. Мне позвонить нужно.

Она вышла.

– А про Нину ты тоже всё знаешь?

– Нет. Она что? Твоя домработница?

– Да ты что! – Марина от возмущения не заметила, что сунула сигарету фильтром наружу и, чиркнув зажигалкой, подавилась дымом. Чертыхнулась, выбросила сигарету в открытую форточку.

– Ты что, правда не знаешь? Это же наша знаменитость. Капитан женской команды! Хоккей на траве! В федерации состоит!

Взяла новую сигарету, проверила фильтр, закурила.

– Слышала? У нее мама – ведущая актриса нашего театра.

Марина назвала фамилию.

– Знаешь такую? Нет? Ну и ладно. Я с ней через Гундяеву Лильку знакома. Лилька – тоже актриса. Да я тебя с ней сегодня знакомила. Красивая такая. Помнишь?

– Красивых не помню. Все страшные были, – отомстила вредная Тоська гостям. – На рыб похожие.

– На рыб? Да, если приглядеться, есть что-то... Особенно Дрисина. Она на сушеную стерлядь толстогубую похожа. Ой, не могу, – смеялась Марина. – А Лавский – на сома... Ой, Тонька, ядовитая ты, но глаз-алмаз... Молодец!

– А твой Генрих Осипович на какую рыбу похож? И где он? – вспомнила Тоська о муже Марины.

– Кстати, о Генрихе, – посерьезнела Марина. Затянулась последний раз и выбросила непогашенную сигарету в форточку. – Ты где ночуешь?

– Я думала у тебя. Что? Места-то вон сколько!

– Место-то есть, только мы завтра на дачу собираемся всей компанией. Ну ты понимаешь. У нас еще Гундяевы ночевать остаются. Они далеко живут.

– Господи, да ты постели мне где-нибудь. У вас столько комнат! Как в гостинице...

– Тонь, ну представь, завтра нам собираться, ехать на дачу, Гундяевы, опять же... А тут ты под ногами… Не обижайся. Но ведь так?

– Ну почему под ногами? Я утром встану и уеду. Куда я сейчас, ночью-то?

– Кто и куда ночью собирается ехать? – вошла на кухню Нина.

– Да вот Тоньке ночевать негде. Мы завтра рано утром на дачу едем.

– Тоня, а поедем к нам. У нас большая квартира. Места хватит. Мама будет рада.

– Спасибо. Если это удобно.

– Удобно, удобно…

– Нина, только ты не подумай, что я Тоню прогоняю. Нет, пожалуйста, пусть остается. Просто ей самой будет неудобно: завтра рано вставать, мы будем спешить...

– Да ничего я такого не думаю. Сейчас Саша заедет на машине. И мы поедем к нам. Пойдемте одеваться? – обратилась она к Тоне.

– А пельмени? – вспомнила Марина.

– Мне нельзя. У меня спортивный режим. А Тоню я дома покормлю. Угощай своих гостей!

Марина задержала Тоську за руку: «Ты точно не обиделась?»

– Точно. Ну не обиделась! Не обиделась! – она освободила свою руку от Марины и вполголоса спросила: – А кто он, этот Саша? Муж?

– Не-ет... – с любопытством глядя на Тоську, протянула Марина. – Брат. Интересный... Неженатый... Стихи пишет! – голосом свахи проговорила она и, не удержавшись, насплетничала вполголоса: – У него с Лилькой, которая актриса... Ну я знакомила тебя с ней… У них роман был! Но сейчас уже всё! Она теперь с Антоном Львовичем...

– Это который в очках, врач?

– Ты что! Какой врач! Он больше, чем врач! Он может помочь в исключительных случаях, если... что такое случится. У него, знаешь, какие связи! Марина уважительно подняла указательный палец.

– А что такое может случиться?

– С тобой в этом смысле ничего не случится! – засмеялась Марина и подтолкнула Тоську. – Ну, иди, переодевайся. Удачи!

***

Переодеваться Тоська не стала. Достала черную розу и снова приколола на платье. Игра началась, и роза откликнулась на нее, прошуршав «Са-ш-ш-а». Прошуршала такое знакомое имя! Так звали мальчика в школе, который был влюблен в нее. Они дружили. Давно это было...

Распрощавшись с Мариной, которую Тоська в очередной раз поклялась больше не знать, вышли на улицу.

Мороз тут же приморозил туфли к ее ногам. Ноги одеревенели. Начесанные волосы от теплого дыхания схватились морозом и стали похожи на вязаную шапочку из серебристого мохера. Такой мохер завезли осенью в сельпо. И она купила себе два мотка, чтобы связать крючком легкой ажурной вязкой берет и шарфик, как в журнале «Силуэт». Вязать крючком ее научила старушка-соседка в детстве.

Тоська стояла на одеревеневших ногах в примерзших к ним туфлях, в мохеровой шапке волос, в шубе из искусственного меха, которая продолжалась вниз черным бархатным платьем. Роза, привораживая, призывно выглядывала из полураспахнутой шубы… Представила себя со стороны:

«Анна Каренина отдыхает... – спрятала за спину сумку с валенками и одеждой, – ...в Ницце!» И улыбнулась.

Нина деликатно не замечала ее странностей.

Во дворе уже стояла машина «Победа». Из нее вышел высокий парень в дубленке. Нина помахала ему рукой, подхватила Тоську под руку, чтобы та не сковырнулась с каблуков, и они заковыляли к машине.

– Саша, познакомься!

– Я – Тоня.

– Александр.

– Очень приятно.

– И мне тоже.

– Саша, я Тоню пригласила к нам в гости.

– Отлично! Давайте садитесь в машину, а то замерзнете! Вам помочь? – протянул он руку к Тоськиной сумке.

– Нет. Спасибо, – отказалась Тоська: из-за валенок сумка не закрывалась.

Они сели в машину.

– Слушайте, а ведь в начале декабря открылась выставка ледяной скульптуры, – вспомнила Нина. – Здесь рядом. В сквере. Давайте сходим. Когда еще сюда выберемся? А?

– Я – за! А Тоня? Как она на каблуках по снегу? Сможет?

– А у меня валенки с собой. Пимы, как у нас говорят в деревне.

– У нас так же говорят!

Тоська скинула холодные туфли, надела валенки. Отстегнув розу от платья, сунула ее в карман шубы. Повязала на вздыбленные начесом волосы пуховый платок.

Вошли в сквер. Свет фонарей преломлялся в переплетенных заснеженных ветках деревьев. Ниже на сучках сидели ледяные совы, загадочно сверкая желтыми круглыми глазами.

– Как будто Снежная королева их заморозила. Сейчас очнутся и…

– Ух, ух ух, – заухал Саша и уселся на скамейку рядом с ледяными фигурами. Деревянная скамейка просвечивали сквозь фигуры своими ребрами.

– У моей подруги рыбки такие есть, стеклянные окуни! – обрадовалась Тоська. – Только они прозрачные, когда молодые. Вырастут и становятся как все!

– А через меня скамейка просвечивает? Нет? Значит, я вырос и уже такой, как все! Ничего интересного во мне не-ет! Нет… Нет… – закричал он эхом. – Как все-е-е! Я как вс-е-е!

И покатился с гиканьем по раскатанной ледяной дорожке:

– Э-эх, прокачусь…

Встал в конце дорожки. Растопырил руки. Спортивная Нина профессионально разбежалась, прокатилась до конца и даже еще подпрыгнула, перебрав ногами. Тоська подобрала свое платье, разбежалась и с визгом заскользила. Уже в конце, не устояв, замахала для равновесия руками, бросив платье. И, запутавшись в нем, влетела в расставленные Сашей руки. Он подхватил ее. Близко мелькнуло его смеющиеся лицо и глаза… как у Петровича! Прижал ее к себе. Тоськино сердце подпрыгнуло к горлу и схватило его так, что Тоська перестала дышать.

Всё это длилось мгновение. Она глубоко вдохнула близкий Сашин запах. От него пахло теплом, снегом и легким свежим ароматом. «Тройной мужской»! Знакомый, близкий запах Петровича. Слишком быстро подбежала Нина. Стала отряхивать Тоську. Потом они взяли ее под руки с двух сторон. Вовремя. Тоська могла бы сейчас взмахнуть руками и полететь! Вместо этого она расправила концы платка на груди и боярышней торжественно последовала дальше вместе со своими спутниками. В центре сквера стояла большая ледяная ель. На ней покачивались сверкающие гранями шишки-сосульки. Снег колкими льдинками падал на них, и они отвечали легким звоном...

– Слышите? Дин-н – дон-н… – Нина приложила палец к губам, а потом подняла его вверх. – Слышите, хрустальный звон – в морозном воздухе? Рождественский звон снежинок!

– Вечерний зво-он… Бо-ом! Бо-ом!..

– Сашка, не так громко!

– Смотрите, прямо хрустальная империя Сваровски! – Тоська показала на хоровод зверушек вокруг ели. – Я такое в Москве в ЦУМе видела!

Искусно вырезанные изо льда, подсвеченные снизу фонарями разных цветов зверушки были как из настоящего цветного хрусталя. Аметистовые, голубые, бледно-розовые… Цветные блики от этого света попадали на ледяную ель и смотрелись на ней украшениями.

Подошли к последней скульптуре, и Тоська ахнула. На хрустальном срезе льда был искусно вырезан матовый рельефный рисунок снежной розы. Роза казалась черной от причудливой игры теней! Саша стал рядом, снял шапку и принял позу поэта: вздернул подбородок, воздел руку к небу и нараспев продекламировал:

«Я послал тебе черную розу…»

Тоська вытащила из кармана розу вуду, протянула ему:

– Эту?

Он с удивлением глянул, взял ее, опять поднял руку вверх, уже с розой. И застыл в морозном воздухе. Красивые, одухотворенные черты его заледенели, лицо – как маска, кудри от колкого льдистого снега – словно вырубленные изо льда. Мраморное изваяние! Гермес!

– Похож я на Блока?

– Похож! – воскликнула Тоська. – Точно как у Волошина. Праксителев Гермес. «Мраморным холодом веет от этого лица!».. – понизила она голос, как в страшной сказке.

– Вот так и буду стоять... Превращусь в ледяную скульптуру. Все будут меня рассматривать и восхищаться моей красотой! А я буду звенеть вдохновением от падающих с неба льдинок!

Ему нахлобучили шапку и потащили из сквера.

Тоська согревалась в машине и копалась в своих ощущениях.

Ощущение радости, как на прогулке с Петровичем. Тот же запах. «Тройной мужской», запах морозной свежести.

И даже от прикосновения Сашиных рук она чуть не упала. Правда, это произошло в обратном порядке… Ну так что?

***

Они ехали по празднично украшенному новогоднему городу. Тоська смотрела на ярко освещенные витрины магазинов, кафе, ресторанов, на бульвары с уличными фонарями. Саша включил кассету с музыкой и, неразборчиво подпевая хриплому певцу, умело вел машину.

Над магазинами светились неоном вывески.

– Гастроном, – прочитала Тоська и пошутила: – Интересно, а здесь перед продажей снимают шкурку с окорока?

– Наверное. Мама всегда приносит окорок без шкурки.

Тоська представила их маму: спокойную, полную, с гладким лицом, в норковой шапочке...

Подъехали к красивому дому с башенками, колоннами и лепниной на фасаде. Такие дворцы в 50-е годы были построены как образчик будущего для всех граждан. Потом оказалось, что – не для всех. Всех – много, а таких домов мало! Ухоженный освещенный двор с аккуратно расчищенными дорожками. Рядом сквер. Уютный свет матовых шаров-фонарей из-под искрящихся снегом деревьев.

Вошли в парадное. В нем могла бы разместиться вся их деревенская школа! И изба-интернат в придачу. Консьержка с высоким начесом на голове, похожая на Таись Матвевну, встретила их внимательным взглядом и, узнав, дружелюбно закивала головой. Поднялись на лифте. Тихонько, стараясь не шуметь, вошли в квартиру.

Но из глубины коридора уже слышались легкие шаги...

– Нина, Саша, – театрально воскликнул красивый женский голос, – ну почему же так долго? Дети, я волновалась…

Тоська выглянула из-за спины Саши.

В прихожей стояла худенькая светловолосая женщина в шелковом пеньюаре.

«Не полная, не гладкая…» – успела подумать Тоська.

– Вы не одни? Извините, я не одета.

И она исчезла.

– Это мама. Не беспокойтесь, она после спектакля всегда перевозбуждена и долго не может заснуть. Она в театре служит. Раздевайтесь. Я вам помогу.

Они вошли в большую комнату. В двухкомнатных «хрущевках» с дежурным набором мебели такие комнаты назывались залами. А здесь тогда что? Гостиная? Нет, зал с гостиной. Просторный, с высокими потолками, с большими окнами. И мебель здесь была другая. Овальный стол. Вокруг стулья с высокими спинками. Над столом шелковый светло-изумрудный абажур с бисерной бахромой по краю. На столе – ваза. Цветы. На стенах – картины в золотых рамах. Старинный буфет-горка. Часть зала – как отдельная комната: диван, кресло, секретер. Изящный торшер со светло-зеленым абажуром и столиком из светлого с разводами камня, небольшой стеллаж с книгами. Комнатный рояль. На рояле – цветы. В глубине зала – высокая воздушная елка, украшенная, как в детстве, игрушками, конфетами, мандаринами, свечками.