Про Тоську. Книга 1. Училка. Сибирь

Тоська стояла на одеревеневших ногах в примерзших к ним туфлях, в мохеровой шапке волос, в шубе из искусственного меха, которая продолжалась вниз черным бархатным платьем. Роза, привораживая, призывно выглядывала из полураспахнутой шубы… Представила себя со стороны:

«Анна Каренина отдыхает... – спрятала за спину сумку с валенками и одеждой, – ...в Ницце!» И улыбнулась.

Нина деликатно не замечала ее странностей.

Во дворе уже стояла машина «Победа». Из нее вышел высокий парень в дубленке. Нина помахала ему рукой, подхватила Тоську под руку, чтобы та не сковырнулась с каблуков, и они заковыляли к машине.

– Саша, познакомься!

– Я – Тоня.

– Александр.

– Очень приятно.

– И мне тоже.

– Саша, я Тоню пригласила к нам в гости.

– Отлично! Давайте садитесь в машину, а то замерзнете! Вам помочь? – протянул он руку к Тоськиной сумке.

– Нет. Спасибо, – отказалась Тоська: из-за валенок сумка не закрывалась.

Они сели в машину.

– Слушайте, а ведь в начале декабря открылась выставка ледяной скульптуры, – вспомнила Нина. – Здесь рядом. В сквере. Давайте сходим. Когда еще сюда выберемся? А?

– Я – за! А Тоня? Как она на каблуках по снегу? Сможет?

– А у меня валенки с собой. Пимы, как у нас говорят в деревне.

– У нас так же говорят!

Тоська скинула холодные туфли, надела валенки. Повязала пуховый платок, примяв вздыбленные начесом волосы.

– Готова!

Вскоре они уже по аллее сквера.

Свет фонарей пробивался сквозь заснеженные ветки и освещал деревянные скамейки, на которых сидели ледяные люди. Один держал в руках книгу, читал ее сквозь прозрачные очки… А на сучках деревьев сидели ледяные совы, загадочно сверкая круглыми желтыми глазами.

– Как будто Снежная королева их заморозила. Сейчас очнутся и…

– Ух, ух ух, – заухал Саша и покатился по раскатанной ледяной дорожке.

– Э-эх, прокачусь…

Встал в конце дорожки. Растопырил руки. Спортивная Нина профессионально разбежалась, прокатилась до конца и даже еще подпрыгнула, перебрав ногами. Тоська подобрала свое платье, разбежалась и с визгом заскользила. Уже в конце, не устояв, замахала для равновесия руками, наступила на подол платья и, запутавшись в нем, влетела в расставленные Сашей руки. Он подхватил ее. Близко мелькнуло его смеющиеся лицо и глаза… как у Петровича! Прижал ее к себе. Она глубоко вдохнула близкий Сашин запах. От него пахло теплом, снегом и легким свежим ароматом. Такой знакомый запах…

Слишком быстро подбежала Нина. Стала отряхивать Тоську. Потом они взяли ее под руки с двух сторон. Тоська подхватила платье, и они солидно последовали дальше по аллее.

В центре сквера стояла большая ледяная ель.

Пошел снег. Но не мягкий, а колючий…

Колкие льдинки падали на висящие шишки-сосульки, и те отзывались легким звоном…

Прищурив глаза от падающего снега, они еще немного побродили, рассматривая ледяные скульптуры сказочных героев, а потом пошли к машине.

***

Ехали по празднично украшенному новогоднему городу. Саша включил кассету и, неразборчиво подпевая хриплому певцу, умело вел машину.

Над магазинами переливались разноцветными огнями неоновые вывески.

– Гастроном, – прочитала Тоська. – А здесь перед продажей снимают шкурку с окорока?

– Мама всегда приносит окорок без кожи, – удивилась Нина ее вопросу.

Тоська представила их маму: спокойную, полную, с гладким лицом, в норковой шапочке...

Подъехали к красивому дому с башенками, колоннами и лепниной на фасаде. Такие дворцы в 50-е годы были построены как образец будущего для всех граждан. Потом оказалось, что не для всех. Всех – много, а таких домов мало!

Вышли из машины. Тоська огляделась.

Ухоженный, освещенный двор с аккуратно расчищенными дорожками.

Вошли в парадное. В нем могла бы разместиться вся их деревенская школа! И изба-интернат в придачу. Консьержка с высоким начесом, похожая на Таись Матвевну, встретила их внимательным взглядом и, узнав, дружелюбно кивнула.

Поднялись на лифте. Стараясь не шуметь, вошли в квартиру.

Но из глубины коридора уже слышались легкие шаги...

– Нина, Саша, – раздался красивый женский голос, – ну почему же так долго? Дети, я волновалась…

Тоська выглянула из-за спины Саши.

В прихожей стояла худенькая светловолосая женщина в шелковом пеньюаре.

«Не полная, не гладкая…» – успела подумать Тоська.

– Вы не одни? Извините, я не одета.

И она исчезла.

– Это мама. Не беспокойтесь, она после спектакля всегда перевозбуждена и долго не может заснуть. Она в театре служит. Раздевайтесь. Я вам помогу.

Они вошли в большую комнату. В двухкомнатных «хрущевках» с дежурным набором мебели такие комнаты назывались залами. А здесь тогда что? Гостиная? Нет, зал с гостиной. Просторный, с высокими потолками и большими окнами. Овальный стол, стулья с высокими спинками. На столе – ваза с цветами. На стенах – картины в золотых рамах. Комнатный рояль. Небольшой стеллаж с книгами. А в глубине зала – высокая воздушная елка, украшенная, как в детстве, игрушками, конфетами, мандаринами, свечками.

«А книг-то у них немного для интеллигентной семьи», – отметила Тоська.

– Ну, познакомьте меня с нашей прелестной гостьей, – опять раздался красивый приветливый голос. – Меня зовут Ирина Николаевна.

Хозяйка была под стать интерьеру зала. Или – наоборот?

Одежда и прическа – как у английской королевы. Просто и элегантно.

Тоська однажды видела по телевизору прием у королевы. Дамы, одетые по этикету, приседали перед ней в полупоклоне и пожимали протянутые королевой кончики пальцев. Тоське тоже захотелось присесть в своем бархатном платье, склонив голову, пожать кончики пальцев Ирины Николаевны и сказать по-английски: «My name is Tonya».

Она, следуя этикету, спросит: «Are you okay, Tonya?»

И Тоська ответит, как положено: «I’m fine!» Эти две фразы Тоська запомнила, когда смотрела американский фильм на кинофестивале в Москве. Герои говорили своими голосами на экране, а переводчик через микрофон читал перевод. Эти фразы герои произносили так часто, что Тоська к концу фильма знала их наизусть.

– Меня зовут Тоня, – сказала она по-русски и, не удержавшись, сделала книксен. А потом от неловкости добавила: – Можно, как в школе: Антонида Екимовна!

Стало совсем неловко. Саша улыбнулся. А Ирина Николаевна как будто не заметила ее неловкости.

– Антонида! Красивое забытое имя! Осталось в памяти народной! – немного по-театральному произнесла она. – Так звали дочь Ивана Сусанина. Помните? – и напела: – «Не о том скорблю, подруженьки...»

– ...Я горюю не о том... – подпела Тоська.

– Если бы Сусанина звали Еким, то со школьным именем Тони было бы полное соответствие. А опера бы называлась «Еким Сусанин»! – пошутил Саша.

И они все вместе рассмеялись. Неловкость ушла.

– Я Тоню обещала накормить, – заглянула к ним Нина.

Отправились на кухню, которой бы больше подошло название «столовая». Из-за ее размеров.

Голодный Саша присоединился к голодной Тоське, и они вдвоем с аппетитом съели целую сковороду жареной картошки с грибами. Потом все вместе пили чай с вареньем, ели восхитительные пирожки. К удивлению Тоськи, пекла их сама актриса. Пирожки были все аккуратненькие, одинаковые, как из кулинарии.

– Не удивляйтесь, я очень люблю готовить. А пирожки с мясом, печенкой и визигой – мое коронное блюдо!

– Очень вкусно! Спасибо! Пирожки необыкновенные! – искренне поблагодарила Тоська. Пирожки она любила. Хотя сама так и не научилась их готовить. Ее мама была не очень искусной кулинаркой. Не было у нее на это ни времени, ни возможностей. Пирожки она пекла только с капустой, и в Чудо-печке. Иногда просто жарила на сковородке. Пирожки были неровные, разной величины. Тоська их очень любила, особенно свежими, горячими. Надрежешь плоский бочок... и кусочек сливочного масла – в золотистую капусту-начинку. Масло сразу тает. А сверху присыплешь солюшкой...

– Где мы уложим спать Тоню? Наверное, лучше в кабинете? Там ей утром никто не будет мешать своими хождениями. А я со всеми прощаюсь. Всем покойной ночи. Хотя уже почти утро... «Светает! Ах, как скоро ночь минула...» – удаляясь, продекламировала актриса.

Нина повела Тоську в кабинет. Тоська вошла и второй раз за сегодняшний день ахнула.

Просторная комната с высокими потолками была настоящей библиотекой. В несколько рядов – стеллажи с книгами. В глубине комнаты – письменный стол с красивой зеленой лампой и большой кожаный диван.

На нем Нина постелила Тоське постель. Включила и придвинула лампу поближе к изголовью.

– Дедова, «гвардейская», если почитать захотите.

– Вряд ли. Спать хочу. Очень устала за сегодняшний день.

– Я тоже. Покойной ночи, Тоня.

Тоська всегда говорила «Спокойной ночи». Покойной говорить было непривычно. Поэтому ответила, как привыкла, только «с» проглотила.

– Покойной ночи!

Нина ушла, закрыв за собой дверь.

Тоська сняла свое бархатное платье, легла. Вытянула усталые ноги. Полежала, потом, привстав на локте, с интересом разглядела настольную лампу. Солидная подставка из цельного куска оникса... «Гвардейская», сказала Нина. Наверное, из-за зеленого шелка на абажуре и желтой тесьмы с золотыми кистями. Как в музее!

Тоська, как кошка, потянулась, протянула руку и, нажав на кнопку, выключила лампу.

«Где ты была сегодня, киска?» – «У королевы у английской!»

Всё, что произошло с ней за этот день, вместилось в эти две строчки.

И она тут же уснула.

***

Проснувшись, Тоська прошлась по комнате, разглядывая книги.

В углу стоял шкафчик с множеством ящичков.

– Надо же – картотека... Как в настоящей библиотеке!

Она надела халат и выглянула в коридор. Было тихо. Спят или никого нет?

Тихонько прошла в ванную комнату. Умылась, привела себя в порядок. Вернулась в библиотеку, переоделась в связанное мамой платье. И пошла по квартире в поисках хозяев. На запах кофе заглянула на кухню. Урчала кофеварка. Саша доставал из кухонного шкафа чашки.

– Доброе утро, – сказала Тоська.

– Доброе…

«А про себя, небось, добавил: „Антонида Екимовна“». Тоська вспомнила, как вчера он улыбнулся, когда она так представилась Ирине Николаевне.

– А Ирина Николаевна с Ниной еще спят?

– Они уехали. Мамина подруга позвонила. Что-то у нее случилось. А меня оставили кормить вас завтраком и развлекать. Всё готово. Прошу к столу.

Они сели за стол и оказались почти лицом к лицу. Ну точный Блок… с портрета Сомова. Такой же домашний, толстогубый. Интересно, Блоку нравился этот портрет?

– Что, нашли сходство с кем-нибудь? – вдруг спросил Саша, улыбнувшись. Лицо и глаза сразу ожили, и сходство пропало.

– Да нет, с чего вы взяли?

– У меня мама – актриса. Она любит проверять на мне выразительность своего лица. Вот сейчас у вас было выражение ее лица в такой сцене. Героиня внимательно и нежно смотрит на героя и пытается вспомнить, кого он ей напоминает. Вспоминает. И герой ей становится ближе и понятнее. Она успокаивается и начинает пить кофе. Чего и вам желаю. Берите пирожки.

– Спасибо! – Тоська отхлебнула кофе. – А почему успокаивается? Может, настораживается? Герои разные бывают!

Откусила пирожок. С визигой… Запила кофе и продолжила:

– Только думаю, Ирина Николаевна сыграла бы этот эпизод тоньше, чем вы его трактуете. Думаю, вот так.

Тоська напряглась, вспоминая недавно прочитанный текст бородатого классика:

– Героиня смотрит на героя блестящими, казавшимися темными от густых ресниц серыми глазами. Смотрит дружелюбно, внимательно, как будто признает егo…

– …а герой видит сдержанную оживленность, которая играет в лице героини и порхает между блестящими глазами и чуть заметной улыбкой, изгибавшею ее румяные губы, – закончил он и засмеялся, увидев ее удивление.

– Не удивляйтесь. Анну Каренину мама репетировала дома. И про все эти серые глаза и румяные губы я слышал еще ребенком. Детская память крепкая. А вот вы как это запомнили?

– Мне по работе положено. Я в школе литературу преподаю.

– Ну, положено – одно, а знать – другое.

– Я еще и книги читаю.

– А, это меняет дело. Тогда вам должна быть интересна наша библиотека! Еще кофе?

– Нет, спасибо. Пойдемте книги смотреть!

Они пошли в библиотеку.

– Вы как лорды английские живете! Тоську продолжало тянуть на английское.

Саша засмеялся:

– Эту библиотеку два поколения собирали! Дед начинал. Он лордом не был.

– А давайте представим, что мы... ну... какие-нибудь лорды. Вы – лорд. А я – лордиха. Леди.

Тоська приподняла воротничок платья и приняла аристократическую позу: сложила руки перед собой, как певица.

– Я вхожу и говорю: «Hey, Alex! Are you okay?»

А вы – мне: «Hi, Tonya. I’m fine!» Ну как? Похоже?

Новоявленный лорд рассмеялся.

– Извините меня за мой дурацкий смех, Тоня. У вас просто смешно получилось! Ну и потом... Так могли разговаривать какие-нибудь простые американские парни из... ну, скажем, «Полуночного ковбоя». Смотрели? Классный фильм. Там Дастин Хофман и Джон Войт в главных ролях. Но это неважно! Англичане, тем более, лорды, так, как вы это представили, не разговаривают.

– Ну и как же они разговаривают?

– Вы как лордиха, извините, леди, заходите в библиотеку и видите, что ваш муж, лорд, чем-то удручен. Вам он уже давно неинтересен, но, будучи леди, вы спрашиваете его: «Are you all right, darling?» – на хорошем английском, высоким голосом леди, сказал он. А я как лорд, но уже не старающийся быть джентльменом в глазах старой надоевшей жены, отвечаю: «Quite well, thank you». Потом я одеваюсь, чтобы выйти из дома, а слуга спрашивает меня: «Сэр, если леди пошлет меня за вами, скажите, где вас не надо искать?» Это такой английский юмор.

– Дарлинг, а вы не помните, когда у вас последний раз горели уши?

– Это такой русский юмор?

– Это такой серьезный вопрос! Ответьте со всей ответственностью!

– Отвечаю! По старинной примете, леди, если горят сразу оба уха, то это указывает на то, что кто-то вас вспоминает. Причем это воспоминание очень сильное. И еще – уши горят к скорой встрече с тем, кто о вас думает.

– Ну и... У вас-то как, сэр, с ушами? Горели?

– Горели ярким пламенем! Совсем недавно. Но это не вы, леди, меня вспоминали, к сожалению. Потому что мы еще с вами на тот момент не были знакомы.

– Как знать! А предчувствие... – лукаво начала Тоська и, помедлив, замолчала, не зная, рассказывать или нет про свой ритуал привораживания.

– Предчувствие… – Сашин взгляд вдруг стал каким-то отвлеченным. Он как будто ушел в себя, нахмурился, а потом чему-то улыбнулся и начал быстро говорить, словно куда-то заспешил:

– Ну, леди, какие книги вас интересуют? Что вам показать? Или вы сами управитесь? Сами? Вот и чудесно. А чтобы меня, как лорда, не искать там, где меня нет, говорю: меня не надо искать в моей комнате. Мне надо немного поработать. Я вас покидаю!

Он чинно поклонился, наверное, по-лордовски, вышел и закрыл дверь.

Его неожиданный уход озадачил Тоську. «Совсем как лорд от опостылевшей леди! Неужели я ему так быстро надоела? И про уши не закончили...»

Она постояла, чего-то подождала... Потом сделала книксен в сторону закрытой двери, показала язык и рассмеялась: «Надо было бархатное платье надеть! И розу нацепить! Тогда бы точно не ушел!..»

«А если б все-таки ушел?»

Представила себя в бархате с обвисшей от унижения розой и прыснула: «Вот тогда было бы обидно! А сейчас ничего... Переживу. Есть чем заняться!»

Она оглянулась на книги.

Подошла к стеллажам. Начала с полки на букву «А».

Взяла в руки маленькую книжечку. Иннокентий Анненский. «Кипарисовый ларец». Вторая книга стихов. Посмертная. «Гриф». Обложка художника – А. Арнштам…

Александр Арнштам. Тоська вспомнила это имя.

В сатирическом журнале «Сигнал», который редактировал Чуковский, кажется, в 1905 году, были рисунки именно этого художника. Потом его имя было связано с мирискусниками… Потом… Куда-то пропал. Больше это имя нигде не встречала.

Она открыла книгу, полистала, пробегая глазами по знакомым стихам…

А это что? Ксерокопия. Стихи, не вошедшие в сборник.

К портрету А. А. Блока

Под беломраморным обличьем андрогина

Он стал бы радостью, но чьих-то давних грез.

Стихи его горят – на солнце георгина,

Горят, но холодом невыстраданных слез.

И подпись от руки: «Четверостишие, возможно, относится к портрету Блока кисти К. Сомова, репродукция которого была помещена в журн. "Золотое руно" (1908, 1)».

«Нет, – ответила Тоська на свой утренний вопрос, – не нравился Блоку портрет Сомова!» Потом подумала и сказала менее категорично: «Ну не должен был нравиться!»

***

Время пролетело незаметно. Она дошла до конца алфавита.

Полка на букву «Х». В.Ходасевич. Она плохо знала этого поэта.

В институте было несколько факультативных лекций. Она открыла маленькую книжечку его стихов – «Путём зерна». 1920 год. Полистала… «Обезьяна»…

Стала читать.

Была жара. Леса горели. Нудно

Тянулось время. На соседней даче

Кричал петух. Я вышел за калитку.

Там, прислонясь к забору, на скамейке

Дремал бродячий серб, худой и черный.

Серебряный тяжелый крест висел

На груди полуголой. Капли пота

По ней катились. Выше, на заборе,

Сидела обезьяна в красной юбке

И пыльные листы сирени

Жевала жадно. Кожаный ошейник,

Оттянутый назад тяжелой цепью,

Давил ей горло. Серб, меня заслышав,

Очнулся, вытер пот и попросил, чтоб дал я

Воды ему. Но, чуть ее пригубив, –

Не холодна ли – блюдце на скамейку

Поставил он, и тотчас обезьяна,

Макая пальцы в воду, ухватила

Двумя руками блюдце…

Тоська прервала чтение. Перед глазами встала картина, как будто написанная густыми мазками: кадмием – красным – юбка обезьяны; сажей – сам серб, худой и черный; белилами отсвечивает на его груди серебряный крест…

Мысленно рисуя, Тоська еще раз медленно прочитала вслух тягучие, нерифмованные строчки... И они что-то напомнили ей! Что? Еще раз прочитала, вспоминая...

Вспомнила!.. Она взяла томик Блока, нашла... «В дюнах».

А вот с этих строчек Ходасевича, с этой статики картины, которую она увидела, начинается блоковская динамика…

...скрестила свой звериный взгляд

С моим звериным взглядом. Засмеялась

Высоким смехом. Бросила в меня

Пучок травы и золотую горсть

Песку. Потом – вскочила

И, прыгая, помчалась под откос...

Я гнал ее далёко. Исцарапал

Лицо о хвои, окровавил руки

И платье изорвал. Кричал и гнал

Ее, как зверя, вновь кричал и звал,

И страстный голос был – как звуки рога.

Она же оставляла легкий след

В зыбучих дюнах, и пропала в соснах,

Когда их заплела ночная синь…

Тоська остановилась. В голову пришла крамольная мысль: заменить «платье» на «юбку» обезьяны и сочинить продолжение: что же сделал бродячий серб, худой и черный, когда обезьяна в красной юбке удрала от него вместе с поэтом?..

Она засмеялась, разложила на столе книги, открыла тетрадь…

В дверь постучали…

«Саша? Вспомнил обо мне?» – оглянулась она на дверь.

Нет, вошла Ирина Николаевна.

– Добрый вечер! Ну как? Не скучали? Не голодали?

– Ой, уже вечер… – Тоська взглянула на часы. – Нет, не скучала… У вас такая библиотека! Саша утром напоил меня кофе… – она с сожалением оглянулась на книги на столе. Откладывается сочинение. – Ирина Николаевна, спасибо вам за гостеприимство! Но я должна ехать. К подруге...

– Нет, нет! Без ужина я вас не отпущу!

Она вышла из библиотеки и громко крикнула:

– Мы будем сегодня ужинать в зале! Всем помогать! Нина! Александр!

Накрыли стол в зале белой скатертью. Из горки достали тарелки, приборы, салфетки.

Гусь с яблоками, оказывается, уже истомился в духовке. Достали гусятницу, открыли крышку... Запах пошел необыкновенный! Тоська сразу почувствовала, что голодна.

«Это называется, Саша немного поработал? Весь день, что ли, его готовил?.. Запихнул гуся в духовку, и пусть томится. Чем же лорд остальное время занимался? Даже ко мне не заглянул!..» Тоська искоса взглянула на Сашу. Он был в каком-то приподнятом настроении. Чем-то воодушевлен.

«Ну не гусем же, как Паниковский! Гусь, даже такой, – проза жизни. А его воодушевление другое, возвышенное, похожее на вдохновение! Вон как кудрями взмахивает! Может, что сочинил? Поэму в стихах, музыку? Может, роман пишет?» – иронизировала Тоська, задетая его невниманием.

Ароматного, с золотистой корочкой гуся порезали на порционные куски и сложили как целого в большую фарфоровую гусятницу. Обложили по бокам затомившимися яблоками с лопнувшей кожурой. Достали из холодильника шампанское. Расставили фужеры.

– Мама, мне воду или морс. Я шампанское не буду. У меня режим!

– Ниночка, но пригубить-то ты можешь?

– Мам, ну каждый раз одно и то же. Я и гуся есть не буду!

– О Господи… Ну всё, всё. Не сердись! Молчу.

– Мам, раз Нинка не пьет и не ест, давай Дмитрия Харитоновича позовем для компании!

– А почему бы и нет? Я сейчас ему позвоню.

– Не надо. Ты его только испугаешь. Он подумает, что у нас торжество и надо соответственно одеться. И постесняется. Не придет. Я сам схожу за ним. Скажу, что зовем просто, по-соседски, скоротать вечер...

– Хорошо. Ступай. Пригласи.

– А кто этот Дмитрий Харитонович? – спросила Тоська, когда Саша ушел.

– А... Это очень интересный человек. Доктор психологических наук, профессор. Преподает в нашем университете. Мы уже знакомы сто лет. Соседствуем. Суперанский Дмитрий Харитонович. О-очень милый, интеллигентный человек. Не без странностей, конечно, как и все профессора. Он вам понравится.

Александр же, сказав, что надо сходить за профессором, а не звонить ему, на самом деле лукавил. У него к профессору была личная просьба, о которой никто не должен был знать. Он изложил ее Дмитрию Харитоновичу на лестнице. Дмитрий Харитонович обещал постараться.

Профессор пришел в старенькой фланелевой рубашке в клетку, домашних брюках и тапочках. Несоответствие одежды и торжественного стола его нисколько не обеспокоило.

Учтиво поздоровавшись со всеми, он подошел к Тоське.

– Дмитрий Харитонович. Сосед.

– Антонина Акимовна. Учительница русского языка и литературы, – официально представилась она: профессор все-таки, – но можно просто Тоня. И опять не удержалась, сделала книксен.

– Преподаватель философии и социологии. С вашего позволения, коллега, – профессор шаркнул тапочками и по-гусарски боднул головой, так что чуть не слетели очки. – Но, думаю, вам будет не с руки называть меня просто Димой.

– Давайте-ка за стол. Гусь стынет. Шампанское греется, – пригласила Ирина Николаевна.

Хлопнула пробка. Саша наполнил фужеры. Разложили гуся и яблоки по тарелкам. Хрустально чокнулись. «С Новым Годом!» Выпили искрящееся пузырьками шампанское.

И принялись за гуся!

Гусь был сочный и ароматный. Кисловатая, разваренная в гусином соусе антоновка таяла во рту.

– Вы уж извините мне мое старческое любопытство, Тонечка. Кому же вы преподаете русский язык и литературу?

– Я работаю в деревенской школе. Деревенским ребятишкам и преподаю.