- -
- 100%
- +
Глава 1
Элоиза сидела в своей маленькой, но опрятной комнате на втором этаже монастыря. Солнечные лучи мягко ложились на белую ткань, расшитую ею цветами, будто благословляя каждое движение её руки. Воздух был наполнен запахом лаванды и пыли старого дерева. В тишине слышался только тихий скрип иглы да её едва слышный напев — старинная церковная песня, которую она знала с детства.
Сквозь небольшое окно тянулся золотой свет — весенний, живой, полный нежности. Он скользил по полу, касался её каштановых волос и тонкой белой шеи, будто обнимая. На миг ей показалось, что мир за этими стенами исчез — остались только покой, солнце и белая ткань в руках.
Внезапно тишину нарушил лёгкий, но настойчивый стук в дверь. Элоиза вздрогнула, подняла голову.
— Войдите, — произнесла она тихо, чуть дрогнувшим голосом.
Дверь приоткрылась, и на пороге появилась Софи — её подруга, почти сестра. Свет из окна осветил её светлые волосы и ясные голубые глаза. Они знали друг друга с тех пор, как Элоизу, осиротевшую, привезли в монастырь. С тех пор они стали неразлучны — делили хлеб, тайны и детские слёзы.
— Софи, это ты, — с улыбкой сказала Элоиза, откладывая иглу. — Я как раз вышиваю... хочешь присоединиться?
Она подняла нить и ткань, словно предлагая разделить этот тихий миг.
Софи покачала головой, и в её взгляде мелькнуло лёгкое беспокойство.
— Нет, милая, не сейчас. Я встретила аббата по пути в храм — он просил передать, что ждёт тебя в своём кабинете.
Элоиза приподняла брови, удивлённо нахмурилась.
— Аббат? — повторила она.
Сердце дрогнуло. Встречи с настоятелем случались нечасто, и обычно — по особому поводу. Когда-то, в первые месяцы, её уже вызывали за неосторожные слова, за поздние молитвы... Но с тех пор она была примером послушания, трудолюбия и кротости. Почему же сейчас?
Софи, заметив, как побледнело лицо подруги, вошла в комнату и опустилась перед ней на корточки. Луч солнца заиграл в её глазах, превращая их в чистый синий хрусталь.
— Элоиза, не волнуйся, — сказала она мягко. — Я уверена, ничего страшного. Наверное, просто хочет поручить тебе новое дело. Посмотри на себя — ты вся побледнела!
Она хихикнула и, чтобы подбодрить, ласково погладила Элоизу по руке, где всё ещё блестела тонкая игла с серебристой нитью.
Элоиза улыбнулась, хотя сердце всё ещё билось чуть быстрее обычного.
— Брось, Софи, я не ребёнок, — сказала она, выпрямляясь. — Ладно... пойду, раз зовёт. А вечером, на ужин, идём вместе. Не вздумай убежать без меня!
Она шутливо пригрозила пальцем, поднялась со стула и аккуратно положила вышивку на сиденье, будто боялась смять цветы, рождённые её руками. Со стола взяла свой старый коричневый блокнот — без него она не выходила из комнаты, словно он хранил её мысли и тишину.
— До вечера, Софи, — сказала она, тепло улыбнувшись.
И, легко расправив плечи, вышла из комнаты, оставив за собой тонкий запах лаванды и еле слышный отголосок песни, которую всё ещё напевал солнечный свет.
Коридоры монастыря тянулись длинными белыми галереями, пахнущими холодным камнем и воском. Сквозь арочные окна проникал свет — мягкий, молочный, как дыхание весны. За окнами расстилались поля, где зелень молодой травы колыхалась под ветром, словно море.
Элоиза шла, чуть наклонив голову, и звук её шагов отдавался в тишине приглушённым эхом по клетчатому полу. Каждый шаг казался слишком громким, как будто нарушал покой этого святого места.
Она крепко прижимала к груди свой блокнот — потертый, с обложкой из коричневой кожи. Под пальцами чувствовалась шероховатость страниц, пропитанных чернилами и мыслями. От волнения ладони стали влажными.
Зачем он позвал меня? — мелькало у неё в голове. Может, и правда — новое поручение? Или... я чем-то прогневила его?
Чтобы унять тревогу, Элоиза раскрыла блокнот на ходу. Между страниц лежало перо, уже слегка запачканное чернилами. Её пальцы дрожали, когда она начала быстро писать, будто перо само вытекало из души:
«Аббат Леметр вызвал меня. Зачем? Я не совершала ошибок... или совершала? Господи, дай мне спокойствие, чтобы не бояться света, даже если он ослепит».
Чернила оставляли неровные следы, и в какой-то миг ей показалось, что сердце стучит в такт этим строкам. Она быстро закрыла блокнот, прижала к груди, словно тайну.
Мимо проходили другие сестры — кто нес корзины с хлебом, кто ведра с водой. Они кланялись ей с мягкими улыбками, не замечая, как в её взгляде дрожит тревога.
Наконец она дошла до тяжёлой дубовой двери кабинета настоятеля. На мгновение остановилась, глубоко вдохнула, потом — выдохнула.
Собрала всё своё спокойствие и постучала.
— Прошу, входите, — отозвался знакомый голос изнутри.
Элоиза приоткрыла дверь и осторожно заглянула.
Кабинет был погружён в полумрак, пропитанный запахом старой бумаги, свечного дыма и времени. За массивным столом сидел аббат Леметр — высокий, седовласый мужчина в чёрном одеянии. Его лицо озаряла полоска света, падавшая из окна, и пыль в воздухе танцевала, как крошечные звёзды.
— Отец Леметр, здравствуйте, — произнесла она, низко склонив голову. — Сестра Софи сказала, вы хотели меня видеть.
— Да, проходи, дитя, — мягко ответил он, отрываясь от бумаг. Его голос звучал устало, но с теплом. — Садись.
Она подчинилась, села напротив, положив блокнот себе на колени и, не замечая, как, снова начала его сжимать — так крепко, что побелели пальцы.
Аббат заметил это, слегка улыбнулся:
— Ты тревожишься, сестра Элоиза. Не стоит. Господь послал тебе добрую весть.
Элоиза подняла взгляд — настороженно, с надеждой.
— Нашлась семья, — продолжил он, — достойные люди, желающие взять тебя в дом в качестве гувернантки для их младшей дочери.
— Гувернантки?.. — тихо повторила она, будто боясь поверить.
В груди защемило. Слово «семья» вдруг вызвало целый рой воспоминаний: дом родителей, запах яблочного пирога, звук кашля отца перед сном... и потом — тишина. Безмолвие сиротства, в котором она жила уже столько лет.
Аббат мягко сложил руки на столе, глядя на неё поверх очков.
— Я знаю, ты удивлена. Но это хорошая возможность, дитя. Ты умна, скромна и трудолюбива. Таких, как ты, немного. Семья придёт завтра утром, чтобы познакомиться.
Он помолчал и добавил с теплом:
— Если не понравится — монастырь всегда останется твоим домом.
Элоиза опустила взгляд. Слова застряли где-то между благодарностью и страхом. Она боялась перемен — боялась покинуть эти стены, где всё так знакомо, где утешает привычная молитва и запах свечей. Но в глубине души дрогнула искра: а вдруг это — её путь?
— Я поняла, отец, — тихо сказала она. — Я попробую. Благодарю вас за заботу.
Аббат кивнул, улыбаясь глазами. Потом перевёл взгляд на блокнот в её руках.
— Ты всё ещё не расстаёшься со своим блокнотом, да?
Элоиза смутилась, как ребёнок, застигнутый за тайным письмом.
— Да, отец. Я пишу туда, когда не справляюсь с мыслями. Это помогает... не заблудиться внутри себя.
Он кивнул одобрительно.
— Тогда иди в молитвенный зал после нашей беседы. Поговори с Господом. Пусть Он услышит твои слова раньше, чем ты их запишешь.
— Да, отец, — шепнула она.
Она поднялась, склонила голову в поклоне и вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.
В коридоре воздух казался свежее, но сердце — всё так же тревожно билось. Она провела рукой по обложке блокнота, будто гладя живое существо, и подумала:
Если это воля Божья — я приму её. Но почему мне так страшно?
После разговора с аббатом Леметром Элоиза послушно направилась в молитвенный зал.
Там, под сводами из холодного камня, стоял мягкий полумрак, в котором мерцали пламя свечей и пахло ладаном. Воздух был густой, почти осязаемый — будто сама тишина молилась вместе с нею.
Элоиза опустилась на колени у алтаря, сцепила пальцы и закрыла глаза.
«Господи, направь меня... Если это твоя воля — дай мне силы не бояться. Я так долго жила за этими стенами, что забыла, какой ветер дует снаружи...»
Она долго сидела неподвижно, пока не ощутила лёгкое спокойствие — не радость, не уверенность, но тихое принятие. Когда поднялась, лицо её было спокойным, хотя в глазах ещё дрожал отблеск тревоги.
***
Вечерний звон колокола возвестил о начале ужина.
Большой трапезный зал был наполнен запахом хлеба, дыма и человеческого дыхания. Под сводчатым потолком гулко разносились шаги и шелест одежды. Длинные, потемневшие от времени столы, широкие скамьи — всё выглядело так же, как и каждый день.
Элоиза заняла своё место рядом с Софи. Девушка, уже сидела, аккуратно сложив руки. Её светлые волосы выбивались из-под корнета, а глаза блестели — светлые, беспокойные, почти детские.
Когда все расселись, в зал вошла старшая сестра и громко произнесла молитву перед трапезой. Сто человек, как единое дыхание, перекрестились и опустили головы.
После «аминь» началось движение — негромкое, размеренное. Кто-то резал хлеб, кто-то наливал сок, кто-то просто сидел в тишине, жуя медленно и благоговейно.
Сегодня ужин был скромным: ломоть черствого хлеба, немного колбасы, кусочек сыра и стакан виноградного сока — густого, тёмно-бордового, напоминающего вино.
Элоиза жевала машинально, мысли её были далеко — всё ещё там, в кабинете аббата.
Внезапно под столом она почувствовала лёгкое прикосновение — нога Софи осторожно коснулась её ноги. Элоиза вздрогнула и подняла взгляд.
Софи, едва заметно улыбаясь, шепнула, наклонившись ближе:
— Что сказал аббат Леметр? Всё хорошо?
Элоиза огляделась — старшие сестры сидели в дальнем конце, занятые молитвенными чтениями. Она склонилась чуть вперёд, стараясь, чтобы их шепот не заметили.
— Я... я буду работать гувернанткой, — произнесла она еле слышно, чувствуя, как слова звучат нереально, будто принадлежат кому-то другому.
— Гувернанткой? — Софи едва не вскрикнула, глаза её засияли. — Хвала Всевышнему! Это ведь чудесно!
Но радость длилась недолго — от дальнего стола резко прозвучал голос строгой сестры Бернадетты:
— Тише! Без разговоров во время трапезы!
Обе девушки моментально замерли.
Элоиза виновато опустила глаза, а Софи прикрыла рот ладонью, пытаясь скрыть улыбку.
Когда старшая сестра отвернулась, Элоиза чуть качнула головой и взглянула на подругу — взглядом, в котором было и предупреждение, и обещание: позже расскажу всё.
Софи кивнула, тихо продолжила ужин, но её глаза всё равно светились радостью за Элоизу — такой чистой, как утренний звон колоколов.
***
После ужина всех сестер направили в молитвенный зал — прозвучал вечерний колокол, и каменные стены откликнулись гулким эхом.
Под сводами, освещёнными сотнями свечей, они произнесли молитву, и голоса их слились в единое дыхание. Затем каждая разошлась по своим кельям, где царила тишина и запах воска.
Элоиза сидела у своего крошечного стола. На ней была лишь тонкая ночная сорочка, а каштановые волосы, обычно скрытые под корнетом, сегодня были собраны в низкий небрежный узел. Одна непослушная прядь выбилась и мягко падала на щёку, и она, задумавшись, наматывала её на палец, пока писала.
Тусклый свет лампы колебался от лёгкого сквозняка, и тень её руки скользила по странице блокнота.
«Завтра всё изменится... Господи, дай мне смелость встретить новый день без страха. Я не знаю, что ждёт меня за воротами монастыря, но верю — Твоя рука поведёт меня.»
Она поставила точку, вздохнула и на миг закрыла глаза, прислушиваясь — как звенит тишина. За стеной кто-то кашлянул, где-то далеко хлопнула дверь, и снова всё стихло.
Щёлкнула дверная защёлка. Элоиза вздрогнула, быстро поднялась, сердце ёкнуло. Она уже приготовилась услышать строгий голос сестры Бернадетты, решившей проверить, кто ещё не спит.
Но в проёме показалась знакомая фигура.
— Элоиза... слава Богу, ты не спишь, — прошептала Софи, прикрывая за собой дверь. Её лицо было чуть взволнованным, щеки розовели от быстрого шага. — Я... не могу уснуть. Всё думаю о том, что тебе сказал аббат. Да и ты, похоже, тоже не спишь.
Она кивнула на блокнот, лежащий на столе.
Элоиза улыбнулась, немного смущённо опустив взгляд.
— Да, — тихо произнесла она. — Мысли не дают покоя. Завтра... придёт та семья, о которой говорил аббат. Они хотят взять меня гувернанткой для их дочери. И, знаешь, Софи... мне страшно.
Она прижала блокнот к груди, будто тот мог защитить. — За столько лет я ни разу не покидала монастырь. Разве что за водой к колодцу или помочь на огороде. А теперь... целый мир за стенами. Я не знаю, готова ли я.
Софи подошла ближе. Её руки, тёплые и мягкие, легли поверх рук Элоизы.
— Сестра Элоиза, — сказала она почти шёпотом, — не страшись того, что Господь уже написал для тебя. Его пути — не наши, но в каждом из них есть добро.
Она улыбнулась, глядя прямо в глаза подруге. — Я уверена, это будет лучшее, что могло случиться. Давай... помолимся вместе, как раньше.
Элоиза кивнула. В её глазах блеснула влага, но не от страха — от чего-то нежного, как благодарность.
Они опустились на колени прямо на ковёр. Софи первой сложила руки, и Элоиза последовала её примеру. Их голоса, тихие, едва различимые, наполнили комнату. Слова молитвы звучали не как обряд, а как признание — в доверии, в дружбе, в вере.
Когда они закончили, Софи села рядом и легонько прислонилась к ней плечом.
— Не думай о завтрашнем дне, — прошептала она. — Пока что просто будь здесь. Со мной.
Элоиза улыбнулась, погладила подругу по волосам, и они обе легли на узкую кровать, укрывшись одним шерстяным одеялом.
Так они делали всегда — с детства, когда одна плакала, а другая молча обнимала, деля дыхание и тепло.
Софи заснула быстро, её дыхание стало ровным, спокойным.
А Элоиза лежала, глядя в потолок, где дрожал свет лампы. В груди было что-то щемящее, почти болезненное — предчувствие, что всё это скоро останется позади. Эти стены, молитвы, Софи...
Она закрыла глаза и, перед тем как уснуть, прошептала едва слышно:
— Господи... береги нас обеих.
И ночь опустилась на монастырь — мягкая, святая, как благословение.
***
— А вот и она, наша сестра Элоиза! — раздался радостный, чуть громковатый голос аббата Леметра.
Элоиза вздрогнула и обернулась. В её руках колыхалась на ветру белоснежная простыня — ещё влажная, пахнущая мылом и солнечным теплом. Она стояла у монастырского двора, между деревянными столбами, на которых были натянуты верёвки с бельём. Весенний ветер нежно трепал ткань, касался её щёк и волос, выбившихся из-под корнета.
Увидев настоятеля, она быстро выпрямилась, пригладила фартук и, растерянно моргнув, заметила, что он был не один.
Рядом с аббатом шла высокая женщина — статная, сдержанная, словно из другого мира. Возраст её выдавали серебристые пряди, едва видневшиеся из-под шляпы, украшенной темно-синими лентами. Платье её, глубокого морского оттенка, было тяжёлым и многослойным, из дорогой ткани, украшенной кружевом. На руках — тонкие перчатки цвета слоновой кости, а в пальцах — изящный зонт, которым она слегка прикрывалась от весеннего солнца.
Она двигалась медленно, с величием человека, привыкшего к вниманию и уважению. Даже воздух вокруг неё, казалось, стал тише.
Элоиза опустила глаза и поспешно поклонилась, держа в руках простыню, с которой капала вода.
— Здравствуйте, отец Леметр...мадам... — произнесла она тихо, чувствуя, как сердце забилось чаще.
— Здравствуй, сестра Элоиза, — сказал аббат с мягкой улыбкой, нарушая паузу, — позволь представить тебе мадам Генриетту Мерсье. Она прибыла, чтобы познакомиться с тобой.
Он повернулся к женщине. — Мадам, вот она — Элоиза Деламар, о которой я вам рассказывал.
Генриетта чуть приподняла подбородок, и её взгляд, холодный и проницательный, скользнул по девушке сверху вниз. Она не говорила ни слова, но Элоиза ощущала, будто её взвешивают, оценивают — не как человека, а как предмет.
Серебристые глаза мадам задержались на лице Элоизы. Корнет мягко облегал её голову, из-под него выбивались каштановые пряди, подсвеченные солнцем. Лицо у неё было открытое, чистое — с большими карими глазами, в которых отражалась и тревога, и свет. Веснушки рассыпались по её щекам, придавая наивное очарование, и от этого контраст между ней и мадам Мерсье казался ещё сильнее.
— Сколько тебе лет, дитя? — наконец спросила женщина, голосом твёрдым, уверенным, без малейшей мягкости.
Элоиза сжала простыню, словно ищя в ткани опору, и ответила тихо, почти шёпотом:
— Мне двадцать три, мадам.
Генриетта чуть приподняла бровь — не выражая ни одобрения, ни удивления. Её взгляд оставался неподвижным, как у человека, привыкшего видеть перед собой десятки лиц и мгновенно решать их судьбу.
На мгновение между ними повисла тишина — тёплый ветер качнул край простыни, и тень от неё легла на лицо Элоизы, словно прикрывая её от чужого взгляда.
Аббат, уловив напряжение, поспешил добавить с мягкой доброжелательностью:
— Сестра Элоиза — одна из самых прилежных и добрых наших учениц. Она терпелива, послушна и умеет обращаться с детьми. Я уверен, мадам, вы не будете разочарованы.
Генриетта перевела взгляд на него, затем вновь на Элоизу.
— Посмотрим, — ответила она спокойно, но в её голосе прозвучала странная нота — то ли испытание, то ли скрытое ожидание.
Элоиза покорно опустила голову.
— Можешь собирать свои вещи... Как тебя там... — произнесла мадам Генриетта, не отводя взгляда от Элоизы.
Её голос прозвучал спокойно, но в нём слышался металл, холодная привычка к приказу.
— Элоиза, мадам, — тихо подсказала девушка, не поднимая глаз.
— Ах да... Элоиза. — Женщина произнесла это имя, будто пробуя на вкус чужое слово. — Я даю тебе время до обеда. Мне всё равно нужно задержаться поблизости — есть кое-какие дела.
— Как прикажете, мадам, — покорно ответила Элоиза и опустилась в лёгком поклоне.
Генриетта больше не сказала ни слова. Лишь коротко кивнула, повернулась и пошла прочь — шаг за шагом, размеренно, будто время само отступало перед ней. Аббат Леметр на мгновение задержался, глядя на Элоизу с мягким, но тревожным выражением лица. Он будто хотел что-то сказать — утешить, успокоить, но лишь беспомощно пожал плечо Элоизы и поспешил за мадам.
— Мадам, позвольте, я вас провожу! — послышался его голос,постепенно тающий где-то у ворот.
Когда солнце перевалило к полудню,
комната Элоизы была пуста.
Всё её имущество — несколько простых платьев, молитвенник, старый деревянный гребень, пара писем, связанных лентой, блокнот и маленький серебряный крестик — поместилось в небольшой, потёртый чемодан. Он пах лавандовым мылом и сухими травами.
Элоиза стояла на пороге монастыря, сжимая ручку чемодана, и чувствовала, как сердце болезненно стучит где-то в горле. Воздух был напоён ароматом весенней земли и звоном колоколов — как будто всё вокруг знало, что она уходит навсегда.
Перед ней стояли сёстры, выстроившиеся вдоль каменной дорожки — в белых покрывалах, с тихими улыбками и грустью в глазах. Среди них — аббат Леметр и Софи.
Карета ждала у ворот. Тёмная, с гербом на дверце и серебряными колёсами, она казалась чем-то чужим в этом скромном дворе. Мадам Мерсье уже сидела внутри — неподвижная, как статуя, глядя в сторону монастырского сада.
Софи подошла первой.
Элоиза поставила чемодан на землю и крепко обняла подругу. В груди что-то сжалось — их дыхания смешались, и ни одна не решалась первой отпустить.
— Элоиза, мне будет тебя так не хватать... — прошептала Софи, дрожащим голосом. — Пусть Господь осветит твой путь.
— Аминь... и мне тебя, Софи, — выдохнула Элоиза, чувствуя, как слова застревают в коме слёз.
Они ещё немного стояли, не отпуская друг друга. Потом Софи, тихо вздохнув, провела ладонью по щеке подруги, поправила выбившуюся из-под корнета прядь каштановых волос и, сквозь слёзы, улыбнулась.
— Ты сильная. Не забывай молиться.
Когда она отошла, к Элоизе подошёл аббат Леметр. Он тоже обнял её — коротко, отечески, но в его объятиях чувствовалось тепло и сожаление.
— Я буду молиться за тебя, дитя, чтобы у тебя всё было хорошо.
— Спасибо, отец Леметр, — сказала Элоиза и улыбнулась сквозь слёзы. Одна из них, горячая, всё же сорвалась и скатилась по щеке.
Она помахала всем рукой. Белые силуэты сестёр слились с весенним светом, будто растворяясь в нём.
Не позволяя себе оглянуться, Элоиза подняла чемодан и быстрым шагом направилась к карете. Если бы она задержалась хоть на мгновение — заплакала бы вслух, и тогда уже не смогла бы уйти.
Колёса кареты хрустнули по гравию, двери захлопнулись, и монастырь остался позади — как сон, из которого её разбудили слишком рано.
Глава 2
Карета мягко покачивалась на ухабах загородной дороги, за мутноватым стеклом мелькали залитые солнцем луга. Внутри стоял лёгкий запах табака и жасмина. Генриетта Мерсье, сидевшая напротив Элоизы, медленно закурила тонкую дамскую сигарету с золотым мундштуком. Она втянула дым, задержала его на мгновение в лёгких и выпустила ленивое облачко, которое повисло в воздухе между ними, как невидимая завеса. Элоиза сидела прямо, сложив руки на коленях, как учили в монастыре. Её взгляд был устремлён в окно, но мысли — далеко. Всё вокруг казалось ей слишком роскошным, слишком живым после строгих, белых стен монастыря. Кожаные сиденья, запах дыма, блеск колец на руках мадам — всё это давило и завораживало одновременно. Генриетта изучала девушку не мигая, словно редкий предмет, достойный пристального рассмотрения. Её проницательные серые глаза скользили по лицу Элоизы — по мягкой линии щёк, по губам, которые чуть дрожали от волнения, по рукам, сложенным в неестественном спокойствии.
Да, подумала Генриетта, в ней есть нечто. Простота, но не без изящества. Невинность, но с искрой, которую жизнь ещё не успела погасить.
Аббат Леметр рассказал ей всё, что стоило знать: девочка из хорошей семьи, потерявшей всё. Родители умерли от болезни, а её нашли спустя две недели — бледную, измученную, среди мертвецов. С тех пор — монастырь, молитвы, книги, вышивка и послушание. Удобная кандидатура для гувернантки. Тихая, скромная, покорная. Генриетта стряхнула пепел в серебряную пепельницу и, не глядя на Элоизу, произнесла ровным, властным голосом: — Пока мы едем, не будем терять время. Я объясню тебе твои обязанности, Элоиза. Девушка вздрогнула, подняла взгляд. — Ты будешь помогать нашей младшей дочери, Камиль. Учить её манерам, письму, чтению, вышивке. Будешь сопровождать её в прогулках, следить, чтобы она вовремя ела и ложилась спать. В школе она будет с наставницей, но всё остальное время — под твоим присмотром. Её покой, её развитие, её настроение — твоя ответственность. Поняла? Сердце Элоизы забилось быстрее. В этих словах не было ни тени доброжелательности — лишь строгий долг. — Да, мадам... я всё поняла, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Но в начале он всё же дрогнул. Генриетта посмотрела на неё холодно, прищурившись. Затем сделала ещё одну затяжку, и её голос стал ниже, почти угрожающий: — Кушать можешь, когда пожелаешь. Жалование получишь в конце месяца. И запомни, Элоиза Деламар: я не терплю непослушания. Ни в словах, ни в делах. Она подалась вперёд и выпустила тонкую струйку дыма прямо перед лицом девушки. Элоиза почувствовала, как дым жжёт глаза и горло, но не смела отвести взгляда. Серые глаза мадам Мерсье были как лёд — холодные, бездонные, и от их взгляда у Элоизы закружилась голова. — Я вас не подведу, мадам, — выдохнула она, стараясь не показать дрожи. Генриетта откинулась на спинку сиденья, будто разговор был окончен. Она отвернулась к окну, и на её лице мелькнула тень удовлетворённой усмешки. Элоиза опустила взгляд на свои руки — они всё ещё слегка дрожали. За окном мелькали поля, цветущие деревья и бескрайнее голубое небо.
***
К вечеру карета замедлила ход, и, вздрогнув на последней неровности, остановилась перед массивными воротами, увенчанными гербом в виде распростёртого орла. Его крылья, выгравированные на кованом металле, сияли тусклым блеском под бледным солнцем. Элоиза заметила, что точно такой же орёл был изображён на старинной броши, украшавшей платье мадам Мерсье. За воротами возвышалось мрачное поместье, больше похожее на дом, где время замерло. Серые каменные стены были оплетены корнями плюща, словно сама природа пыталась удержать его от разрушения. Окна — узкие и высокие — казались немыми глазами, следящими за каждым шагом. У входа виднелся небольшой фонтан — высохший, покрытый мхом, но с намёком на былое великолепие. Тонкая струя воды всё ещё сочилась изо рта каменного ангела, будто тот плакал о чём-то утраченном. Когда колёса кареты замерли, кучер ловко спрыгнул и открыл дверцу. Генриетта первой покинула экипаж, протянув в перчатке руку, словно давая милость принять её жест. В тот же миг перед крыльцом выстроились несколько слуг — выпрямившиеся, с потупленными взглядами. На их лицах не было любопытства, только привычная покорность. Элоиза вышла следом, аккуратно опустив ногу на каменную плиту. В воздухе стоял запах сырости и роз — странное сочетание увядающего сада и старого дома. Девушка поблагодарила кучера мягкой улыбкой, но тот лишь кивнул, не смея отвечать — и тут же забрался обратно на место. Мадам Мерсье не обернулась. Её фигура в тёмно-синем платье стремительно скрылась за дверью дома. Слуги поспешили за ней, оставив Элоизу стоять в одиночестве с чемоданом у ног.