- -
- 100%
- +
«Она чувствует боль... но не умеет её выражать. Господи, если я смогу научить её не только словам, но и тому, как говорить сердцем — значит, я действительно здесь не зря...»
Она взяла перо и открыла свой блокнот. Чернила легли на страницу мягко, уверенно, и с каждым словом Элоиза словно выдыхала накопившееся в груди.
«Сегодня Камиль впервые улыбалась искренне. Она рассказала о своём брате. Я вижу, что под её дерзостью прячется доброе сердце, которому просто не хватает тепла. Господи, дай мне мудрости быть для неё тем, кем была для меня Софи — другом, который слышит и понимает.»
Она отложила перо, закрыла блокнот и на мгновение прикрыла глаза. Комната погрузилась в мягкий полумрак, лишь пламя лампы колыхалось, будто дышало вместе с ней. Элоиза сложила руки на груди и начала тихо шептать молитву. Слова текли из сердца, словно тихий ручей — она просила Господа о мудрости, терпении и мире в душе, чтобы быть достойной наставницей для Камиль.
Когда молитва закончилась, она медленно выдохнула, словно освободилась от дневной усталости, и взялась снова за свой блокнот. В нём она тщательно записала план на завтрашний день — пункт за пунктом, аккуратным почерком: утренняя молитва, урок письма, прогулка в саду, этикет за столом.
Затем сняла корнет, аккуратно сложила его у изголовья, переоделась в тонкую сорочку и, укрывшись одеялом, тихо прошептала:
— Да хранит нас всех Господь...
Сон пришёл быстро, мягко, как благословение.
***
— Мадмуазель Камиль, — произнесла Элоиза, стоя в гостиной и стараясь, чтобы голос звучал уверенно, но доброжелательно. — Сегодня мы с вами будем учиться этикету и поведению за столом. Комната была залита мягким дневным светом, который падал на белую скатерть, где аккуратно лежали ложки, вилки и ножи. Камиль сидела напротив — её золотистые волосы блестели на солнце, а серые глаза сверкали озорством. — Можете показать мне, как вы обычно кушаете? — мягко спросила Элоиза. — Конечно! — с энтузиазмом воскликнула Камиль и, не задумываясь, схватила сразу два прибора, уронила салфетку и засмеялась, ерзая на стуле. — Примерно вот так, мадмуазель!
Элоиза едва сдержала улыбку, но всё же улыбнулась. Она подняла салфетку, аккуратно расправила её и вновь положила перед девочкой.
— Мадмуазель Камиль, вы юная леди из благородной семьи, — мягко произнесла она. — А значит, должны вести себя так, чтобы каждый ваш жест говорил о достоинстве. Я знаю, это непросто и, возможно, скучно. Но вспомните, как ведут себя другие девочки, когда вы трапезничаете вместе? Камиль задумалась на мгновение, потом вдруг рассмеялась:
— О! Моя подруга Катрин! — воскликнула она. — Она всегда сидит вот так! — Девочка выпрямила спину, вытянула подбородок и, изображая надменное выражение, взяла вилку и нож с преувеличенной грацией. — «Какое восхитительное блюдо!» — произнесла она глубоким тоном, пародируя взрослых дам, и обе рассмеялись. — Да, это забавно, мадмуазель Камиль, — улыбнулась Элоиза, — но именно это — правильно. Она подошла ближе и начала объяснять, как пользоваться каждым прибором, как складывать нож и вилку, когда трапеза окончена или когда делаешь паузу. Её голос был тихим, спокойным, без приказного тона, с лёгкой ноткой тепла. Камиль слушала внимательно, в её глазах светился интерес. Прошло полчаса — и Камиль уже сидела с прямой осанкой, держа приборы так, будто родилась с ними. Иногда она ошибалась, но Элоиза лишь мягко поправляла её, не произнося ни одного упрёка. Впервые Камиль училась с удовольствием, без страха быть осмеянной. Так проходили дни — один за другим, плавно, как перо по бумаге. Утро в доме Мерсье начиналось всегда одинаково: в коридорах разливался запах свежего хлеба и горячего молока, где-то наверху звенел колокольчик, призывая служанок к делам. Камиль уже ждала у окна, в белом платьице, с разлетающимися светлыми кудрями и сияющими глазами. С каждым днём она всё увереннее писала, лучше читала и спокойнее вела себя за столом. Элоиза видела в ней перемены — не только в манерах, но и в душе: её ученица стала мягче, рассудительнее, внимательнее к словам. Каждое утро, в будни, приходила строгая преподавательница — мадам Лефевр. Она с холодной точностью обучала Камиль грамматике, арифметике, географии. Девочка часто зевала, теребила перо, бросала взгляды на часы. Но как только мадам Лефевр уходила, и в комнату входила Элоиза — с лёгкой улыбкой, с запахом лаванды, — всё менялось. Камиль словно оживала. Они садились рядом у письменного стола, и Элоиза помогала разбирать сложные упражнения, терпеливо объясняя, почему запятая стоит именно там, а не в другом месте. Иногда она рассказывала истории — о городах, где никогда не бывала, о птицах, чьи песни можно услышать только в мечтах. Камиль слушала, затаив дыхание, и её глаза наполнялись блеском. Каждый день Элоиза давала ей новое задание: написать письмо. Иногда на воображаемую тему — о прогулке в саду, о вечере у камина, о незнакомом человеке, встреченном во сне. Камиль писала, размышляя, выбирая слова, и в этих письмах всё чаще появлялась нежность, которую раньше прятала за смешками и капризами. За обеденным столом, в присутствии родителей, Камиль теперь сидела с грацией — ровная осанка, спокойный взгляд, движения рук точные, будто отмеренные временем. Даже Генриетта иногда смотрела на неё дольше, чем обычно, с тихим, но неохотным восхищением.
Однажды вечером, когда дом уже погрузился в тишину, Элоиза услышала тихий стук в дверь. На пороге стояла служанка. — Мадам Мерсье просит вас, мадемуазель Элоиза, спуститься в гостиную.
Элоиза поправила платье, пригладила корнет и направилась вниз. В гостиной горел камин, вино мерцало в хрустальном бокале, воздух был густ от запаха дубовых поленьев и вина. Генриетта сидела в кресле, элегантная и уставшая, с чуть помятым кружевным воротником.
— Элоиза Деламар... — протянула она медленно, не глядя прямо. — Хочу признаться, ты делаешь хорошую работу... для такой девки, как ты. В её голосе прозвучала непривычная мягкость, но за ней всё равно прятался холод. Элоиза стояла прямо, на почтительном расстоянии, слегка опустив руки перед собой.
— Да, вы сделали очень хорошую работу, мадемуазель Элоиза, — добавил месье Огюст, сидевший у камина. Его голос был слаб, но искренен. — Наша дочь заметно изменилась. Она стала спокойнее, рассудительнее... Как подобает юной леди. Когда Габриэль вернётся, он её не узнает. Имя брата Камиль впервые прозвучало в присутствии Элоизы. Она слегка приподняла бровь, но сдержалась, кивнув с вежливой улыбкой. Генриетта сделала ещё глоток вина и коротко кивнула. — Это точно. На этом всё, можешь идти. — Продолжайте в том же духе, мадемуазель, — тихо добавил Огюст. Элоиза склонила голову. — Благодарю вас. Это многое для меня значит. Доброго вечера, месье, мадам. Она вышла из гостиной и когда проходила мимо комнаты Камиль, из-под дверей комнаты струился мягкий свет свечи. Наверняка девочка ещё не спала — может, что-то писала в своём дневнике. Элоиза невольно улыбнулась. С каждым днём она всё сильнее чувствовала, как между ними крепнет невидимая нить. Камиль стала ей не просто ученицей, а почти младшей сестрой. Она доверяла Элоизе свои страхи, мечты, рассказывала о покойной няне и о брате, который редко писал из пансиона. А рядом с ними всё чаще появлялась Мари. С ней Элоиза тоже подружилась: они иногда пили чай на кухне после уроков, делились историями, смеялись шёпотом, чтобы не услышала мадам Мерсье.
Так шло время — тихо, как падает пыль на книги в старой библиотеке.
***
Тёплый ветер лениво трепал края пледа. Над ними покачивались тяжёлые яблоки — ещё не спелые, но уже наливные, блестящие в солнечных пятнах. Сад был тих, только где-то вдали стрекотала кузнечиками жизнь. Камиль лежала на животе, подперев щёку рукой, а Элоиза сидела рядом, раскрыв свой блокнот. — Мадмуазель Элоиза, — вдруг произнесла Камиль, не поднимая взгляда, — а вы верите, что Господь действительно всё видит?
Элоиза оторвалась от своих заметок, посмотрела на девочку и улыбнулась мягко. — Конечно. Иногда даже тогда, когда мы сами себя не видим.
— А зачем тогда Он забирает у людей тех, кого они любят? — Камиль подняла голову, и в её глазах мелькнуло то непонимание, которое бывает только у ребёнка, впервые столкнувшегося с болью. — Вот мой отец всё время болеет, мама почти не выходит из своей комнаты. Брат уехал. Господь ведь знает, как я скучаю. Почему же не возвращает их? Элоиза замолчала. Лёгкий шорох травы, звонкий смех птички — всё звучало теперь как-то дальше.
Она медленно ответила:
— Знаешь, Камиль... когда я была в монастыре, одна девочка часто плакала по ночам. Она потеряла родителей, как и я. И как-то раз матушка-настоятельница сказала нам: «Господь не забирает, Он возвращает. Просто не всегда туда, куда мы можем пойти вслед».
Камиль нахмурилась, глядя в траву.
— Возвращает... куда? — К Себе, — тихо сказала Элоиза. — Туда, где нет боли и страха. Но пока мы здесь, Он ждёт, чтобы мы научились любить так, как любят там — без условий, без гордости. Даже если больно. Девочка долго молчала. Потом тихо, почти шёпотом, сказала:
— Но если душа устала любить? Если кажется, что внутри пусто?
Элоиза посмотрела на неё долго, с тем взглядом, каким греют, а не жалеют. — Тогда другой человек должен научить её снова. Иногда — случайный. Иногда — тот, кого ты меньше всего ждала. Камиль прижала колени к груди, глядя куда-то вдаль, где ветер шевелил ветви яблони. — А вы... кто вас научил? — спросила она тихо.
Элоиза отвела взгляд, будто солнце ослепило её. — Одна девушка, Софи. Я тебе про неё уже рассказывала, помнишь? Она верила, что доброта — это не молитва и не слова, а то, что ты делаешь, когда никто не смотрит. Она улыбнулась с грустью. — Я тогда не понимала, но теперь понимаю. Камиль потянулась и, как ребёнок, осторожно взяла Элоизу за руку.
— Может, вы теперь учите этому меня? Элоиза почувствовала, как в груди сжалось что-то светлое и болезненное одновременно.
— Возможно, именно для этого Господь и привёл меня сюда, — ответила она, гладя девочку по волосам. — Чтобы ты не забыла, что добро — это тоже молитва, только без слов. Ветер донёс сладкий запах яблоневых листьев. — Кажется, нам пора идти, — мягко сказала Элоиза, закрывая блокнот и аккуратно пряча его в корзину. Её голос звучал спокойно, но в нём чувствовалась лёгкая грусть — в саду под яблоней время будто замирало, и не хотелось нарушать это тихое волшебство.
— Уже? — протянула Камиль, откинувшись назад на плед и подставляя лицо солнцу. — Может, ещё немного посидим? Здесь так хорошо... Элоиза улыбнулась — та детская, искренняя просьба тронула её. Но долг звал. — Тебе пора обедать, Камиль. Матушка будет сердиться, если мы опоздаем. — Она говорила мягко, без строгости, но с тем спокойным тоном, которому трудно было возразить. — Да, вы правы... — нехотя согласилась Камиль и, вздохнув, начала помогать собирать вещи. Плед, корзина, несколько упавших яблоневых лепестков — всё складывалось в порядке, как будто они прощались с этим маленьким утренним чудом.
Они шли обратно к поместью медленно, будто растягивая последние минуты покоя. Воздух стал чуть плотнее, прохладнее; запах сада сменился ароматом влажного камня и роз, растущих у заднего входа. Камиль, прижимая к груди венок из ромашек, шла рядом с Элоизой, время от времени поглядывая на неё — будто хотела что-то спросить, но не решалась. Когда они уже приближались к дому, Элоиза почувствовала странное беспокойство. Весь сад, обычно оживлённый — пуст. Ни звука, ни шагов, ни смеха служанок. Даже птицы на мгновение притихли.
— Как тихо... — шепнула Камиль, нахмурившись. И тут из-за угла буквально влетела Мари. Щёки у неё пылали, дыхание сбивалось, а глаза сияли — не страхом, нет, а взволнованной радостью. — О, наконец-то я вас нашла! — воскликнула она, хватая Элоизу за руку, а затем — и Камиль. — Мари, что случилось? — удивлённо спросила Элоиза, чувствуя, как в груди начинает подниматься тревога.
— Не пугайся Элоиза, — быстро заговорила Мари, улыбаясь так широко, что казалось — сердце сейчас выпрыгнет из груди. — Месье Габриэль вернулся! — Что?! — Камиль словно ожила. Её глаза загорелись, а голос звенел чистой, неподдельной радостью. — Братец?! Где он?! Она хотела броситься бежать, но Элоиза мягко положила руку ей на плечо. — Камиль, вспомни, чему я тебя учила. — Голос Элоизы был тихим, но уверенным, и Камиль тут же остановилась, поймав дыхание, пытаясь вспомнить о манерах, о достоинстве юной леди.
— Простите, — выдохнула она, но глаза всё равно сияли, — просто я так счастлива...
— Пошлите, — сказала Мари, слегка понижая голос, хотя улыбка с её лица не сходила. — Мадам Мерсье приказала привести вас. Элоиза и Камиль переглянулись. В глазах Камиль — восторг и нетерпение, в глазах Элоизы — лёгкое волнение, будто она предчувствовала, что этот день станет переломным. Она крепче прижала к груди корзину и шагнула вперёд, следом за Мари.
Глава 4
— Мадам Генриетта, как вы просили, я привела мадемуазель Камиль, — произнесла Мари, опуская взгляд и деликатно склоняясь у входа в гостиную.
— Благодарю. Можешь идти, — сухо ответила мадам Мерсье. Даже не взглянув в сторону Мари, она будто не слышала ничего вокруг — её внимание было приковано к мужчине, стоявшему у окна. Высокий, уверенный, словно несущий в себе отблеск дальних дорог. Темные чуть растрепанные волосы небрежно спадали на лоб, лёгкая тень щетины подчеркивала скулы, а светло-серые глаза — такие же, как у мадам Генриетты — казались одновременно спокойными и внимательными. Он был одет просто, но со вкусом: льняная рубашка небрежно расстёгнута на вороте, а вместо строгого галстука — мягкий шарф, небрежно обвивший шею.
— Габриэль! — голос Камиль пронзал тишину, словно звон колокольчика. Она сорвалась с места и в несколько шагов оказалась в его объятиях. Он крепко обнял её, подняв чуть над полом, и рассмеялся — тихо, так, как смеются только дома. Элоиза, стоявшая чуть позади, у самой двери, затаила дыхание. Перед ней была сцена, о которой Камиль рассказывала бесчисленное количество раз — и теперь она ожила. Лёгкая, почти незаметная улыбка скользнула по губам Элоизы.
— Здравствуй, Камиль, — мягко сказал он. — Вижу, ты совсем меня не забыла. Он чуть отстранился, чтобы посмотреть на сестру, и в этот момент его взгляд — тёплый, живой — впервые встретился с глазами Элоизы. Именно в этот миг корзина, которую Элоиза прижимала к себе всё это время, неловко соскользнула из её рук. Сухой стук о паркет нарушил идиллию. Тетради, перо, блокнот, цветы — всё рассыпалось по полу. Все взгляды — Генриетты, Огюста, Габриэля, даже Камиль — обратились к ней. — Простите... п-пожалуйста... — прошептала Элоиза, опускаясь на колени и торопливо собирая вещи. Пальцы её дрожали.
Генриетта раздражённо закатила глаза, но месье Огюст легонько коснулся её руки, будто прося не сердиться. А Габриэль, тихо отпустив Камиль, подошёл слегка хромая к Элоизе и опустился рядом — на одно колено. Элоиза почувствовала запах — приятную смесь из табака и цитрусового одеколона. — Позвольте помочь вам, мадемуазель, — произнёс он негромко. — Не стоит, месье, я... — начала она и остановилась, когда их взгляды встретились снова. В его глазах не было ни насмешки, ни высокомерия — только искреннее участие. Он молча помог собрать последние листки, бережно положил их в корзину и, подавая её Элоизе, чуть наклонил голову. — Как вас зовут? — спросил он, будто это был самый естественный вопрос на свете.
— Э... Элоиза. Элоиза Деламар, — ответила она, чувствуя, как сердце гулко бьётся в груди. Она прикусила губу, не зная, куда деть взгляд.
— Элоиза! — раздался резкий голос мадам Генриетты. Элоиза вздрогнула, как от удара. — Если ты закончила — можешь идти. Камиль сейчас не нуждается в твоей помощи.
Элоиза молча поклонилась — сначала мадам, затем месье — и, не позволяя себе смотреть на Габриэля, вышла тихим шагом, стараясь не шуметь даже подолом платья. Габриэль остался стоять, глядя на дверь, за которой скрылась юная гувернантка. Его губы тронула еле заметная улыбка — будто он запомнил что-то важное. Только спустя несколько секунд он вернулся к семье. — Кто она? — наконец спросил Габриэль, опускаясь в кресло. Он говорил ровно, но в голосе скользнул лёгкий интерес. Его взгляд всё ещё был направлен на дверь, за которой исчезла Элоиза.
Генриетта даже не повернула головы. Сложив тонкие пальцы на коленях, она ответила ровно, почти холодно:
— Новая гувернантка Камиль. Девушка без имени, без происхождения и каких-либо связей. Пустое место. Камиль резко подняла голову: — Мама, прошу вас, не говорите так об Элоизе! — в её голосе звучала и обида, и решимость. — Она добрая. И умная. Она не заслуживает таких слов. Габриэль перевёл взгляд на сестру, удивлённо приподняв брови, а затем, чуть мягче:
— Просто... она совсем не похожа на гувернантку. Ни взглядом, ни осанкой, ни тем, как держится.
Генриетта вздохнула и откинулась на спинку дивана, словно устала говорить об этом: — Она из монастыря. Нам пришлось взять кого-то строгого, чтобы хоть кто-то сумел повлиять на твою сестру. Если бы и она не справилась — Камиль отправили бы в пансион для упрямых девиц. Но, к счастью, эта... монашка показала себя вполне сносно. Она сделала короткую паузу, её взгляд стал резким, почти режущим. — А теперь о главном, сын. Пока ты мечтаешь и разъезжаешь по городам, твой отец болен. И никто не знает, сколько ему осталось. Тебе пора жениться и заняться семейным делом. В гостиной повисла глухая тишина. Даже часы на стене будто замолчали. Габриэль слегка наклонил голову, его лицо оставалось спокойным, но пальцы крепко сжали подлокотник кресла.
— Семейное дело? — негромко повторил он, и уголок губ дёрнулся в едва заметной усмешке. — А если я не хочу? Генриетта взглянула на него так, словно он произнёс кощунство.
— Ты не ребёнок, Габриэль. У тебя нет выбора. Мы уже нашли тебе подходящую партию — Селин де Фонтан. Благородная, воспитанная, умна. Её отец министр. Если объединиться — это даст нам стабильность, будущее. Ты понимаешь? Не смей быть эгоистом. Ты с детства знал — однажды возьмёшь дело отца. Габриэль молчал. Несколько секунд. Его глаза скользнули от матери к отцу — бледному, усталому, чьи руки неспокойно лежали на трости. Внутри него всё сжалось: долг, злость, ощущение ловушки.
— Я вас понял, — тихо, но глухо произнёс он. Он резко поднялся как мог, с правой ноги. Кресло скрипнул о паркет. Без лишних слов он направился хромая к двери и вышел из гостиной быстрым шагом. Дверь мягко захлопнулась, оставив после себя напряжённое, звенящее молчание. Никто не осмелился что-то сказать. Только Камиль, сидя прямо, смотрела на дверь с тревогой — и с болью.
***
Элоиза стояла у окна комнаты Камиль. За стеклом переливалось мягкое летнее солнце, а деревья медленно покачивались от лёгкого, почти ласкового ветерка. Воздух в комнате был наполнен запахом бумаги, чернил и душистой лаванды, которую служанки развесили сушиться у стены. Камиль сидела за письменным столом — локти аккуратно прижаты к телу, губы слегка поджаты, как всегда, когда она глубоко сосредоточена. Перо тихо поскрипывало, оставляя тонкие строки на бумаге. Элоиза подошла ближе, стараясь не нарушить тишину и лишь украдкой заглянула через плечо девочки. То, что она прочла, заставило её на мгновение задержать дыхание.
«Если бы я могла, я бы защитила брата от судьбы, которую за него решают другие. Я бы защитила мадемуазель Элоизу — от холодных взглядов учителей, от надменности гостей, от маминого холода. Ведь почему самые добрые люди должны страдать из-за тех, кто слишком горд, чтобы заметить чужую боль?»
Слова были неровные, буквы кое-где дрожали — но в каждой строчке была правда, неприкрытая, живая. Элоиза почувствовала, как в груди сжалось — не от гордости только, но и от боли. Как могла такая маленькая девочка... так понимать? Неужели строгость мадам Генриетты и тень одиночества в этом доме вынудили ребёнка повзрослеть слишком рано? Она узнала себя в этих словах — как когда-то сама, ещё ребёнком, пыталась защитить тех, кого любила, и молчала, когда боль становилась невыносимой. Тишину нарушил лёгкий, но отчётливый стук в дверь.
Камиль подняла голову и озадаченно посмотрела на Элоизу — в это время их никогда не тревожили. Элоиза глубоко вдохнула, выровняла голос и сказала: — Войдите. Дверь тихо открылась, и в комнату вошёл Габриэль. Солнечный свет подчеркнул его фигуру — высокий, расслабленный, с мягкой улыбкой на губах. Камиль радостно расправила плечи. — Габриэль! — глаза её засияли. Элоиза поднялась, сделала лёгкий реверанс: — Месье... чем могу быть полезна? У мадемуазель идёт урок... Она ощутила, как сердце сделало странный, лишний удар. Перед глазами — быстрый образ: он, опустившийся на колено рядом с ней, собирает то, что выпало из её корзины... его внимательный взгляд, тёплый, слишком личный. — Я знаю, мадемуазель Элоиза, — мягко сказал он. — Просто решил увидеть, как учится сестрица... и, возможно, вдохновиться для новой картины.
Он говорил легко, почти шутливо, — а Элоиза, не зная куда деть руки, прикусила нижнюю губу. — Если желаете, месье, можете присесть... чтобы не мешать. Она указала на кресло в углу комнаты. Габриэль кивнул и сел, скрестив руки. Он молчал, но присутствие его ощущалось остро, как жар, от которого невозможно укрыться даже под тканью корнетта и скромного сарафана. Элоиза пересела ближе к Камиль — но ощущение чужого взгляда не исчезло. Её сердце билось не от страха — от чего-то иного, нового, пугающего. — Я закончила, — тихо сказала Камиль, отложив перо.
Элоиза взяла письмо, аккуратно сложила его. — Прекрасно, мадемуазель. Сегодня вечером я прочту и завтра скажу вам своё мнение. Сейчас у нас перерыв... чем бы вы хотели заняться? Может, снова прогуляемся в саду? Камиль посмотрела на брата, потом на Элоизу: — А можно... чтобы брат пошёл с нами? Если он не занят.
Элоиза чуть заметно удивилась, но позволила себе мягкую улыбку.
— Как вы пожелаете. Габриэль легко пожал плечами: — Я должен был вернуться к отцу, но... думаю, он простит мне несколько минут. Элоиза помогла Камиль надеть светлую шляпку, взяла корзину с пледом, и они вышли. Камиль и Габриэль шли впереди — девочка оживлённо расспрашивала: — А как была жизнь во Флоренции? Ты правда писал картины с рассветом? И правда встречал художников с юга? Габриэль отвечал тепло, смеясь, рассказывая о мастерских, запахе красок, итальянском солнце. Иногда — будто случайно — он оборачивался. Его взгляд встречался с глазами Элоизы. Она опускала взгляд... но тепло в груди не исчезало. Они устроились под старой яблоней — той самой, где Камиль и Элоиза часто читали книги или плели венки. Из-за полуденного солнца воздух дрожал над травой, тонкая тень дерева не спасала от жара, и сладкий аромат яблок смешивался с запахом сухой травы. Где-то жужжали пчёлы, лениво перелетая между цветами. Камиль, как всегда, заговорила первой и тут же втянула брата в разговор. Элоиза, немного отстранившись, села на край пледа, достала из корзинки свой потрёпанный блокнот в кожаном переплёте и, пригладив пальцами уголок страницы, принялась писать. Чернила блестели на солнце, а рука с лёгкой выводила строчку за строчкой:
«Сердце бьётся быстрее, когда месье рядом. Господи, что это со мной? Это чувство мне совершенно незнакомо... неправильно ли оно? Порой я забываю, как дышать, когда он рядом.»
Она была так сосредоточена на своих мыслях, что не заметила, как Камиль, увлечённая жёлтыми маргаритками на лугу, вскочила и убежала собирать цветы. Остались лишь она и Габриэль. Тишина между ними была живой — наполненной солнечным теплом и шорохом листвы. Габриэль наблюдал. За тем, как кончик пера касался бумаги, как на её виске выбилась из корнета прядь волос и блестела в лучах. Простое платье, светлый корнетт — и всё же в её облике было что-то... почти возвышенное. — Я слышал, вы из монастыря, — тихо сказал он.
Элоиза вздрогнула и подняла на него взгляд. Чернила на перо легли неровно — тонкая капля упала на страницу. Она прочистила горло, пытаясь казаться уверенной, хотя голос всё же предательски дрогнул:
— Да, месье... это правда.
Он чуть наклонил голову,
рассматривая её внимательно, но не грубо — скорее с искренним интересом. — Я видел многих монашек — они носят строгие чёрно-белые одежды. А вы... то в розовых, то в голубых платьях. Элоиза несмело улыбнулась, опустив глаза:
— Мне ближе светлые цвета, чем суровое чёрное. Но я и не монахиня... Я просто выросла там. Я не давала обета. Я... свободна. — Вам идут пастельные оттенки, — мягко заметил он. Она кивнула, благодарно, но не смотрела ему в лицо. Её взгляд сам собой скользнул к Камиль — та кружилась среди цветов, ловя бабочку ладонями.
— Она вас любит, — вдруг сказал Габриэль.
— И я её, — спокойно ответила Элоиза. — За эти месяцы она стала мне как младшая сестра. Она... и Мари. Без них это место было бы чужим.
— Вы очень откровенны, мадемуазель, — тихо произнёс он, будто удивляясь.