- -
- 100%
- +
— Возможно. Но Камиль много рассказывала о вас, — сказала Элоиза, и уголки её губ слегка поднялись. Габриэль усмехнулся:
— О, надеюсь, не слишком много глупостей?
— Нисколько. Она умна. Просто... — она замялась.
— Просто? — переспросил он мягко.
Элоиза вдохнула, словно решаясь.
— Ей не хватает... тепла. Материнской любви. Ещё она часто спрашивает меня о Боге. Буквально вчера, она спросила меня почему Господь забирает тех кого она любит. Как иронично получилось, что несколько минут спустя она узнает что вы вернулись. Габриэль молчал. Он смотрел на Элоизу, и в его взгляде не было ни насмешки, ни холодной оценки — только неподдельное внимание. Он видел, как в её голосе звучит искренность, как в глазах отражается нежность, без тени обвинения или горечи.
— Простите, месье... — вдруг тихо произнесла Элоиза, перебарывая нерешительность. — Но... я заметила, что вы немного хромаете. Это случилось во время вашей поездки в Италию?.. — Она тут же смутилась, словно испугавшись собственных слов. — Понимаю, это может быть слишком личным. Вы не обязаны отвечать. Прошу, простите меня за бестактность. Габриэль на секунду будто выпал из своих мыслей, затем уголки его губ дрогнули, и он легко рассмеялся — не насмешливо, а тепло. — Нет, вовсе не обидно. Это не итальянская история и даже не романтическая рана, как, возможно, вам хотелось бы подумать, — сказал он с лёгкой иронией. — Это... старая история. Ещё в детстве я свалился с лестницы на чердаке. Тогда никто не подумал, что всё так серьёзно. Но, видимо, повредил бедро. С тех пор и хромаю — левая сторона. Элоиза неожиданно прикрыла губы ладонью, словно от внезапного сожаления. — Простите... Наверное, вам тяжело помнить об этом.
— Что вы, — мягко ответил он. — Это хромота каждый день мне напоминает, так что забыть всё равно не вышло бы. Но я привык. Научился обходиться без жалости к себе. Иногда даже кажется... она делает меня более внимательным к шагам, которые я делаю в жизни.
Элоиза опустила взгляд, задумавшись. Её ресницы дрогнули, а на лице появилась та едва заметная печаль, которую он уже успел узнать. Она кивнула — чуть, почти незаметно — и тихо сказала:
— Понимаю.
Порыв ветра тронул край её корнетта, по саду пробежала тень облака. На мгновение казалось, что между ними установилась тишина не из неловкости, а как будто оба знали — слова лишние. Элоиза снова перевела взгляд на Камиль — та, бегала по траве с охапкой ромашек, беззаботная, как лучик солнечного утра. На лице Элоизы появилось мягкое, почти материнское выражение. Габриэль ненадолго задержал взгляд на лице Элоизы — спокойном, но тревожно-собранном, словно каждую секунду она держала себя в рамках, боясь позволить сердцу выйти за границы приличий.
— А вы, мадемуазель Элоиза... — вдруг мягко произнёс он. — Вы ведь тоже многое повидали, прежде чем оказались здесь? Элоиза словно вздрогнула внутренне, но внешне её лицо осталось почти безмятежным. Она на миг задержала дыхание, пальцами чуть сильнее сжала свой блокнот. — Моя история... не так интересна, как ваши путешествия, месье, — ответила она с легкой улыбкой, в которой было больше защиты, чем радости. — Я выросла в монастыре. Там — тишина, молитвы, холодные стены. И книги. Я не жалуюсь. Просто... так сложилось.
Габриэль не сводил с неё взгляда — не дерзкого, не оценивающего, а скорее внимательного, словно он пытался рассмотреть не только её черты, но и мысли за ними.
— Значит, монастырь был вашим домом? — спросил он тихо. Элоиза чуть опустила ресницы. — Да, домом....— повторила она едва слышно. — Но и местом, где меня научили сдерживать слова, скрывать чувства и всегда оставаться благодарной. Даже когда... больно.
Она осеклась, будто испугавшись, что сказала лишнее. Но Габриэль ничего не сказал — только кивнул, и в его глазах мелькнуло странное тепло, глубокое понимание. — Простите, — добавила она поспешно, поднимая взгляд. — Я не хотела... жаловаться.
— Но вы и не жаловались, — мягко ответил он. — Вы просто... говорили правду. Между ними снова повисла тишина — но на этот раз она была иной. Живой. Той, в которой можно услышать собственное сердце. На траве послышался лёгкий смех — Камиль бегала за бабочкой, прижимая к груди цветы. Элоиза с облегчением перевела взгляд на девочку — как будто возвращаясь туда, где было проще дышать.
Габриэль тоже посмотрел на сестру, и его голос стал тише, почти задумчивым: — Она рядом с вами стала... другой. Спокойнее. Теплее. Я не видел её такой.
Элоиза слегка улыбнулась — но в этой улыбке была и грусть. — Я лишь стараюсь быть тем... кого сама когда-то ждала рядом. Эти слова повисли в воздухе, словно прозрачная нить между ними — тонкая, но крепкая.
В этот момент листья яблони шевельнулись от лёгкого ветра, и откуда-то издалека донёсся колокольный звон — будто мир тоже на мгновение замер, слушая их.
Габриэль медленно вдохнул, хотел что-то сказать — может, поблагодарить, может... попросить разрешения снова заглянуть в её тишину — но вдруг к ним подбежала Камиль: — Посмотрите! — радостно выкрикнула она, держа в ладонях маленького зелёного жука. — Он будто изумруд! Элоиза мягко рассмеялась, спрятав смущение. Габриэль невольно улыбнулся — но его взгляд ещё мгновение задержался на лице Элоизы... таким, от которого сердце снова дрогнуло.
***
Вечером, когда Элоиза наконец вернулась в свои покои, окно в комнате было чуть приоткрыто, и тёплый воздух летнего вечера проникал внутрь, заставляя занавески мягко колыхаться. Небо за окном ещё не успело потемнеть окончательно — на горизонте тлел розовато-золотой свет заката. В комнате пахло сухими травами и бумагой. Она зажгла лампу на письменном столе — пламя дрогнуло, отбрасывая на стены мягкие тени. С тихим выдохом сняла корнетт, аккуратно положила его на сундук у кровати, а затем распустила тугой узел каштановых волос. Пряди свободно упали ей на плечи, кожа на затылке ощутила долгожданную свободу. После прогулки Габриэль, как и обещал, ушёл к отцу, а Элоиза вместе с Камиль вернулась к делам — урок фортепиано, проверка домашнего задания. И вот теперь — тишина. Она села за стол, раскрыла бежевую папку и достала письмо Камиль. Руководящая рука привычно легла на край бумаги. Каждый раз, читая слова юной мадемуазель, Элоиза словно проживала написанное вместе с ней — радость, сомнения, страхи. Она бережно исправила пару грамматических ошибок, аккуратно, чтобы не задеть саму душу письма, и отложила лист. Затем быстро составила список дел на завтра, перелистнула блокнот — и замерла с пером в руке. Мысли не желали укладываться. Внутри всё билось, путалось, словно сердце пыталось вырваться на свободу.
«Почему же оно так неистово стучало, когда он стоял рядом? Это неправильно... Я должна быть примером для Камиль. Спокойствие, рассудок, вера... Но, Господи... разве это чувства — грех, если в ней нет ни дурной мысли, ни тени желания причинить боль?»
Она остановилась. Перо дрогнуло в пальцах. Перед глазами — его лицо. Как он, не задумываясь, помог, когда она выронила вещи из корзины; как протянул их с теплом в глазах, без высокомерия, без насмешки, как это часто делали другие. Его голос в саду — мягкий, уверенный. Взгляд — прямой, будто видит в ней не гувернантку, не компаньонку, а человека. Неужели это — любовь с первого взгляда? Такие чувства она знала лишь по книгам, где они казались чем-то далёким, почти сказочным. Элоиза тихо закрыла блокнот. Встала. Опустилась на колени посреди комнаты, сложив руки на груди. Лёгкий ветерок скользнул по коже и заставил плечи дрогнуть.
— Если это испытание, Господи — дай мне силы пройти его с достоинством. Если это чувство — грех, то за что оно так похоже на свет? Я боюсь... боюсь, что однажды не смогу скрывать, как он потревожил мою душу. Она сидела так ещё несколько минут, в тишине. Ветер ласково касался её волос, и холодок пробежал по коже. Вдруг лампа слегка дрогнула — пламя мигнуло и погасло. Комната погрузилась в темноту, но лунный свет мягко пролился через окно, осветив её склонённое лицо, ресницы, дрожащие губы. Где-то снаружи шевельнулись ветви яблони. Тот же лунный свет ложился серебром на плечи Габриэля. Он стоял на своём балконе, опершись рукой о перила. В пальцах тлела тонкая сигарета. Никотиновый дым медленно растворялся в ночном воздухе.
Женись. Управляй. Забудь.
Слова матери звенели в голове. Ему снова пытались очертить рамки, в которые он уже однажды не вписался. Фамильное дело, виноградники, ответственность. Болезнь отца, ожидания семьи.
Если я откажусь, стану ли я эгоистом? Или просто человеком, который хочет жить иначе?
Он втянул дым ещё раз, глубоко. Потом — улыбнулся сам себе, устало, но свободно. Потому что за последние два дня — впервые за много лет — он почувствовал, что жив.
Эта женщина... Элоиза. В её взгляде нет ни притворства, ни расчёта. Она живёт сердцем. А я... я столько лет жил так, как от меня ждали.
Он раздавил сигарету о холодный камень перил, развернулся и вошёл обратно в комнату. Открыл сундук, достал чистый холст и ящик с кистями. Молчание наполнилось запахом краски и льняного масла.
Он сел, долго смотрел на пустой холст. И рука сама собой начала выводить тонкую линию — изгиб её шеи, лёгкую волну волос.
Что же выйдет, если я попробую нарисовать её?
Глава 5
— Ты слышала? — Мари негромко нарушила утреннюю тишину, ставя на деревянный стол корзину с ещё тёплыми круассанами. От них поднимался легкий аромат сливочного масла и ванили. Элоиза только что проснулась и, как обычно, тихо спустилась на кухню — сюда, где не звучали строгие голоса мадам Генриетты, где пахло хлебом, ромашковым чаем и жареными яблоками с корицей. В этом уютном уголке она всегда чувствовала себя немного свободнее. Элоиза, держа ладони вокруг кружки, вопросительно посмотрела на Мари. Та уже уселась рядом, легонько поправляя выбившуюся прядь волос и сияя какой-то сдержанной радостью.
— Что я должна была услышать? — мягко спросила Элоиза. Мари наклонилась поближе, как будто делилась тайной:
— Сегодня всем прислугам дали выходной! Представляешь? Месье Огюст решил, что раз Габриэль вернулся домой, то стоит дать людям немного отдыха. Видимо... семья будет обсуждать важные дела. Они всегда так делали, когда происходило что-то значительное.
Элоиза удивлённо моргнула — она не была привыкшая к подобным сюрпризам.
— Нет, я не слышала... но спасибо, что сказала. — Она тепло улыбнулась. — Как хорошо, что у меня есть подруга, которая знает всё, что происходит в этом доме.
— Ах, брось! — засмеялась Мари, разливая чай по чашкам. — Просто уши у меня — как у лесной мыши. На кухню ведь все приходят жаловаться, сплетничать... мадам сюда почти не заглядывает.
Мари сделала большой глоток чая, потом прищурила глаза и нехитро спросила:
— Кстати... как тебе месье Габриэль? Я слышала, он с вами в сад ходил. Говорят, даже сидел рядом, пока Камиль писала.
Рука Элоизы с ложкой замерла в воздухе. Сердце непонятно почему содрогнулось и стало биться быстрее, будто кто-то вдруг открыл окно прямо в её грудь. Она опустила взгляд, чтобы скрыть зарозовевшие щёки.
— Да... так и было, — тихо ответила она, — он был очень внимателен.
Мари медленно подняла брови.
— Так-так... и почему ты так покраснела? Что-то случилось в саду?
— Что? Нет! — слишком быстро, почти испуганно сказала Элоиза. — Ничего не случилось. Просто... он оказался добрее, чем я могла себе представить. В его словах нет гордыни. И... он никому не желает зла.
Мари хитро улыбнулась, опираясь локтём о стол:
— Продолжай. Мне нравится это "ни-ни"...
Элоиза замахала руками:
— Нет, Мари! Это не то, что ты думаешь! Просто... он действительно кажется хорошим человеком. Чистым... — она едва слышно добавила, — почти светлым.
Мари не выдержала и рассмеялась, касаясь её плеча:
— Я поняла, поняла. Дыши. Я тебя поддразнила. Теперь — ешь. А то круассан остынет, и это будет настоящим преступлением.
Элоиза улыбнулась в ответ, облегчённо выдохнув. Мари снова заговорила, уже более серьёзно:
— Так вот... раз у всех выходной, я подумала — поедем в город. Там сейчас ярмарка у площади Сен-Луи. Можно будет поесть мороженое, послушать музыку, купить несколько книг, покататься на лодки... А ты ведь ни разу не выходила за ворота поместья, кроме церкви.
Элоиза застыла.
— В город? Сегодня?
— Да! — решительно сказала Мари. — Отказы не принимаются. К обеду выезжаем.
После завтрака Элоиза, как всегда собранная и спокойная, направилась в комнату Камиль. Солнечные лучи мягко ложились на пол у широкого окна, а девочка, сидя у туалетного столика, расправляла ленты на волосах.
— Сегодня занятий не будет, мадемуазель, — произнесла Элоиза. — Месье Огюст велел всем дать выходной. Я уезжаю с Мари в город.
Камиль подняла взгляд, и в её глазах мелькнуло лёгкое сожаление, но быстро сменилось надеждой:
— Мадемуазель Элоиза, когда вы вернётесь... вы могли бы помочь мне с вышивкой? Я видела, как вы делаете это в саду. И тоже хочу научиться.
Элоиза нежно улыбнулась:
— Конечно, мадемуазель Камиль. Обещаю — как только я вернусь, сразу приду к вам.
Попрощавшись, она вышла и отправилась к себе. В комнате было прохладно; лёгкий ветер колыхал занавески, наполняя пространство запахом липового цвета и свежести утра. Элоиза сняла свой простой голубой сарафан и достала единственное своё «праздничное» платье — пастельно-жёлтое, с высоким горлом, длинными рукавами и тонким кружевом по подолу. Корсет, туго затянутый, подчёркивал тонкую талию.
Она аккуратно надела светлый корнетт, поправила выбившиеся прядки волос, и натянула белые перчатки — единственную изящную вещь, доставшуюся ей ещё в монастыре. Подойдя к зеркалу, она замерла. Казалось, перед ней стояла не скромная гувернантка, а молодая леди — немного застенчивая, но светлая. Тепло и тревожно одновременно кольнуло в груди. Чтобы унять дрожь в пальцах, она села к письменному столу, раскрыла свой блокнот и быстро вывела строки:
«Сегодня я впервые поеду за пределы поместья. Моё сердце радуется — и тревожится. Камиль хочет учиться вышивке... она доверяет мне. Господи, даруй мне мудрость не подвести её.»
Затем она встала на колени на полу, склонила голову и прошептала:
— Если на то воля твоя, Господи, храни нас сегодня. Укрепи меня — и удержи от гордыни.
Когда прозвенели колокола, она поняла — Мари уже ждёт у входа. Элоиза поднялась, бросила взгляд на аккуратно застеленную кровать, закрыла блокнот и вышла из комнаты. Она едва сделала несколько шагов по коридору, как из-за поворота появился Габриэль. Он шёл, слегка прихрамывая, взгляд был опущен, на лице — задумчивая усталость. Белая рубашка с расстёгнутым воротом, тёмные брюки, на шее — небрежно повязанный шелковый шарф. В руке — кожаная папка, вероятно с рисунками, либо какими то документами. Когда он поднял глаза, тень, лежавшая на его лице, мгновенно рассеялась. Взгляд стал мягче, светлее.
— Доброго дня, мадемуазель Элоиза, — произнёс он, чуть задержав взгляд на её платье. — Должен признать, вы сегодня... особенно прекрасны. Вы отправляетесь куда-нибудь?
Элоиза сделала лёгкий поклон, ощущая, как кровь приливает к щекам:
— Благодарю, месье. Да, я еду с Мари в город.
— Вы волнуетесь? — спросил он тихо, изучая её лицо.
— Немного, — призналась она. — В городе много людей, суеты... к этому трудно привыкнуть.
Габриэль слегка нахмурился:
— Но вы ведь жили среди людей в монастыре?
Элоиза опустила глаза:
— В монастыре — другие люди. Там сердце учат смирению. А вне его... люди бывают завистливы, грубы. И всё же, страх — не повод прятаться. Мы ведь под защитой Бога.
На мгновение повисла тишина. Их взгляды встретились — и дрогнули. Элоиза первой отвела взгляд.
— Тогда я желаю вам доброй дороги, — мягко сказал он. — Берегите себя. В городе легко потеряться — и в толпе, и в мыслях.
Он чуть поднял руку — будто хотел коснуться её плеча — но сразу опустил. После этого пошёл дальше по коридору, к своей комнате.
— Благодарю, месье, — едва слышно сказала Элоиза ему вслед, чувствуя, как сердце снова забилось слишком быстро. Габриэль толкнул дверь плечом, даже не дождавшись, пока она полностью откроется, и вошёл внутрь. Папка, которую он всё это время держал в руке, выскользнула и со стуком упала на паркет. Документы — счета винодельни, договоры поставок, письма от отца — рассыпались веером, словно растревоженные птицы. Но он даже не наклонился, чтобы их собрать. Всё это вдруг показалось бесконечно далёким, ненужным, чужим. Он прошёл несколько шагов и опустился на край кровати, чувствуя, как тяжелеет дыхание. В груди и животе расплывалось странное тепло — трепетное, беспокойное, почти болезненное. Оно пульсировало в висках, мешало думать. Её лицо... её голос... почему именно сейчас?
Словно боясь утонуть в собственных мыслях, он резко поднялся и подошёл к окну. Лёгкий утренний свет заливал комнату, и через стекло открывался вид на внутренний двор поместья. Ниже, у кареты, шла Элоиза. Ветер трепал ткань её корнетта, край платья мягко касался земли. Рядом суетилась девушка — должно быть, та самая Мари, о которой она упоминала. Но Габриэль почти не замечал её присутствия. Всё внимание, всё внутри тянулось лишь к одной фигуре. Элоиза в пастельно-жёлтом платье казалась не частью этого двора, а лучом солнца, спустившимся среди серого камня, среди усталых стен, хранящих чужие тайны и обиды. Как она может быть такой? — подумал он, не отрывая взгляда. — Такой чистой... такой открыто верящей...
Она говорила о Боге, о смирении — и делала это без притворства, без тени высокомерия или фанатизма. В её словах была простота, а в глазах — тишина, которая настораживала и в то же время притягивала. Он знал людей — слишком хорошо, чтобы верить в искренность, в бескорыстие, в любовь. За годы он научился видеть грязь под шелком, фальшь в улыбках, холод за словами. Но рядом с ней... весь этот опыт казался бесполезным. Будто она жила в другом мире — где люди ещё способны на свет. Он вспоминал, как их взгляды встретились в коридоре. Карие глаза, мягкие, внимательные, полные какого-то тихого удивления и нежности... Тогда в нём что-то дрогнуло — будто от лёгкого прикосновения. Это чувство было опасным. Но правильным. Она слишком юна. Слишком чиста. Она не должна видеть того мрака, что идёт за мной. Колёса кареты скрипнули, лошади дернули упряжь. Габриэль упёрся рукой в подоконник, пальцы сжались до побелевших костяшек. Карета медленно тронулась. Элоиза, чуть наклонив голову, поправила перчатку и, не оборачиваясь, села внутрь. И в этот миг ему показалось, будто что-то уходит из его жизни. Лёгкое, ускользающее, непринадлежащее ему — и оттого ещё более желанное. Он всё ещё стоял у окна, пока жёлтое платье не скрылось за воротами. И тишина комнаты вновь стала оглушающей.
***
Город жил — бурлил, дышал, словно огромное сердце. Узкие улочки звенели голосами: где-то смеялись дети, где-то спорили торговцы, скрипели колёса карет, скользящих по камню. В воздухе смешивались запахи — тёплой выпечки, жареных каштанов, мыла и духов. Всё это казалось Элоизе почти сказкой — слишком яркой, слишком настоящей после тишины поместья. Мари уверенно шла впереди, крепко держа Элоизу под руку, словно боялась, что та потеряется среди шума и красок.
— Первым делом — мороженое. Иначе мы просто растаем, — весело сказала она, указывая на лавку с разноцветным навесом.
— Какое твоё любимое мороженое? — спросила Мари как ни в чём не бывало. Элоиза опустила взгляд:
— Прости... я ела его только однажды в жизни. Мне было семь. — голос её стал мягким, будто дотронулся до старой раны. Мари удивлённо остановилась:
— Ты ведь сейчас не шутишь?
Элоиза тихо покачала головой.
— Тогда не волнуйся, — улыбнулась Мари и подмигнула. — Я выберу за тебя. Обещаю, тебе понравится. У прилавка продавец ловко накручивал нежные завитки сливочного крема в вафельные рожки. Мари взяла два, один — протянула Элоизе. Она осторожно лизнула и... замерла. Глаза её округлились, будто она впервые услышала музыку.
— Ну? — спросила Мари, с трудом сдерживая улыбку.
— Это... необыкновенно вкусно, — прошептала Элоиза, и на лице её расцвела детская, беззащитная улыбка.
— Я же говорила, — засмеялась Мари. — Пойдём, сядем у фонтана.
Они устроились на старой каменной лавке, рядом с фонтаном, в котором солнечные блики танцевали на воде. Капли разлетались в воздухе, ласково касаясь кожи. Элоиза ела медленно, будто боялась, что это наслаждение закончится слишком быстро. Они разговаривали — легко, без напряжения. Элоиза рассказывала о Камиль: как та старается, как искренне радуется каждому успеху, как стала ей почти сестрой. Мари вспоминала младшего брата — как он гоняется за курами, как притворяется взрослым, когда приносит матери свои первые заработанные монеты. Время текло незаметно. Они добрались до самого центра Сент-Луи. Там играли уличные музыканты, пара юношей танцевала, кружась, будто ветер. Мари схватила Элоизу за руки:
— Давай! — и потянула в круг.
Элоиза сначала растерялась, но музыка была слишком живой. Тело само подхватило лёгкий ритм, и вскоре она смеялась вместе со всеми, в волосах, выглядывающий из под корнетта запутался солнечный луч, а на щеках пылал румянец. Позже они зашли в крошечный книжный магазин, пахнущий бумагой и чернилами. Элоиза долго водила пальцами по корешкам и выбрала роман — о далёких странах и любви, от которой сердце замирает. В другой лавке она остановилась у полки с детскими шляпками и бережно взяла светло-розовую — тонкая ткань, кружево, маленькие цветы по краю. Она сразу представила, как Камиль, смеясь, наденет её и побежит к цветам.
— Возьми, — сказала Мари. — Ей понравится.
Шагая по солнечному переулку, Элоиза вдруг остановилась. За стеклом витрины лежал аккуратный набор мелков — нежные, пастельные, всех цветов неба и земли. Она невольно замерла. Перед глазами всплыл образ: Габриэль, сидящий у окна, кисть в руке, сосредоточенный взгляд.
— Ты рисуешь? — удивилась Мари, вернувшись к ней.
— Нет... — мягко ответила Элоиза. — Но знаю того, кто рисует. И... хотела бы сделать подарок.
Мари усмехнулась и подтолкнула её:
— Тогда не раздумывай. Пошли.
Они купили мелки. Ещё немного прошлись, купили сладкие пироги, и когда солнце стало склоняться, вернулись к ждующей их карете.
Когда Элоиза и Мари вернулись, уже опустилась ночь. Коридоры поместья были почти пустыми, тихими, лишь слабый скрип досок под ногами нарушал тишину. Девушки разошлись по разным направлениям, и Элоиза направилась в свою комнату. По пути она решила заглянуть к Камиль, но приоткрытая дверь выдала только темноту — вероятно, девочка уже сладко спала, погрузившись в мир своих детских снов. Элоиза тихо улыбнулась про себя и, не желая тревожить её, продолжила путь в свои покои.
С облегчением она положила пакет с покупками на стол и с тихим вздохом сняла с себя корсет, платье и корнетт, переодевшись в удобную сорочку. Теплый летний ветер проникал через слегка приоткрытое окно, играя прядями её распущенных каштановых волос. Она зажгла лампу на столе, её мягкий свет окутал комнату уютной теплой аурой. Она помолилась, и её голова мягко опустилась на подушку. Комната наполнилась тишиной — той особой, ночной, в которой дыхание становится едва слышным, а мысли всплывают одна за другой, словно огоньки на тёмной воде.
Элоиза закрыла глаза и вспомнила Мари — их смех, лёгкое кружение в танце, аромат сладкого мороженого, которое таяло в жаркий день и липло к пальцам. Эти воспоминания были как маленькое чудо, светлое и хрупкое, — самое прекрасное, что осталось у неё после потери родителей. Они согревали, как лампа в пустой комнате, и с этой теплотой в сердце Элоиза постепенно погрузилась в сон. Утро пришло тихо, как всегда. Элоиза, привычным движением расправив покрывало, пошла будить Камиль. Девочка потянулась, сонно улыбнулась — и начался их обычный день.
После завтрака — урок письма, где Камиль упрямо выводила буквы, потом — упражнения на фортепиано: звуки немного фальшивили, но в этом было столько живости и старания, что Элоиза не могла не улыбаться. Затем чтение книг, и, наконец, прогулка в саду — любимая часть дня. Солнечные лучи скользили по траве, воздух пах яблонями. Когда они шли по знакомой тропе к старому дереву, Элоиза вдруг заметила чьё-то плечо за листвой. Камиль первой вскрикнула:
— Смотрите! Там кто-то сидит!
Подойдя ближе, они увидели Габриэля. Он был сосредоточен, чертил что-то углём в небольшом блокноте.
— Габриэль? — удивлённо произнесла Камиль. Юноша вздрогнул, поспешно закрыл блокнот и, словно скрывая растерянность, расправил плечи. Его лицо на мгновение застыло, но потом осветилось мягкой улыбкой.
— О, вижу, вы снова вышли на прогулку, — сказал он, чуть приподняв шляпу.
— Здравствуйте, месье, — Элоиза слегка склонила голову.